dumbo

— Угадай, кто? — последнее, что слышит Чанёль, прежде чем на глаза ложатся чьи-то холодные ладони, без сомнений — только что с улицы. И без того мало освещённая студия погружается в темноту, разбавляемую лишь тусклыми полосками света, что проникает сквозь небольшие щелки между пальцев. Чанёль смеется и мгновенно подхватывает чужое игривое настроение: накрывает хрупкие кисти своими, буквально захватывая их в плен, и прижимает почти вплотную к глазам, чтобы тут же начать часто-часто моргать, щекоча тонкую чувствительную кожу чужих ладоней своими ресницами. — Щекотно, — ропщут из-за спины, но Чанёль-то знает — слышит, — что недовольство напускное, а на любимых губах, которые не терпится скорее зацеловать, наверняка красуется широкая улыбка. Пак тут же отстраняет ладони от лица и, переплетя пальцы, умещает на своих плечах. Он отклоняет голову назад, расслабленно кладет на спинку кожаного дивана и тут же получает долгожданный, пусть и недолгий из-за не очень удобной позы, поцелуй. — Привет, — произносит Пак и еще раз коротко прикасается к чужим губам, все равно не насытившись мимолетной лаской. — Привет, — шепчут в ответ. И высвободившись из крепкого захвата чужих горячих пальцев, ладони перемещаются обратно на лицо и принимаются беззастенчиво, но бережно ощупывать как будто бы позабытые за несколько часов черты, сминая тонкими пальцами мягкие щеки, не обделяя внимаем и неглубокую ямочку на левой. Чанёль поднимает взгляд на сосредоточенного на своем важном занятии Бэкхёна, завороженно наблюдая за каждой промелькнувшей на его лице эмоцией, и удивляется такой детской непосредственности. Когда их взгляды вдруг встречаются, Пак улавливает резкую смену настроения: миролюбивое выражение лица вдруг сменяется хитрым прищуром, а на губах возникает заговорщическая ухмылка, не предвещающая ничего хорошего. — Бэкхён, — говорит Чанёль, стараясь прозвучать как можно серьезнее, попросить не творить глупостей, но тут же заходится в смехе, стоит проворным холодным пальчикам переместиться на неприкрытую воротом шею, и он наклоняется вперед в попытке увернуться от настойчивых прикосновений. Щекотка, наверное, единственная слабость Чанёля. Особенно рядом с Бэкхёном — тот уже давно прознал наиболее уязвимые местечки на крепком, на первый взгляд, трудноуязвимом, теле и не отказывал себе в удовольствии иногда в шутку поиздеваться и подразнить, выбирая для этого самый неподходящий, хотя, скорее — неожиданный момент, когда «жертва» будет не в силах оказать должного сопротивления. Так и сейчас Бэкхён щадить не собирается: приподнимается на носочки и перегибается через спинку дивана, наваливаясь грудью на широкую спину. Перемещает руки на ребра, начинает буквально пересчитывать их пальчиками и легонько надавливать на межреберные ямки сквозь плотную ткань толстовки. Чужой раскатистый смех сменяется почти беззвучными хрипами, и Бэкхён понимает — пора прекратить эту своеобразную пытку, пока не защекотал мужчину до смерти. Он наконец останавливается, закидывает руки на широкие плечи, сцепляя в замок на уровне груди, и прижимается кончиком носа к чужой теплой щеке. Чанёль не сразу понимает, что истязание прекратилось, и еще какое-то время все так же беззвучно смеется, пару раз ударяя ладонью по собственному бедру от переизбытка эмоций. Он медленно переводит дыхание, и смахивает рукавом выступившие в уголках глаз слезы. — Это жестоко, — жалобно стонет он, все еще ощущая легкие фантомные покалывания на боках, и накрывает пострадавшие участки собственной рукой. — Прости, — так же жалобно, словно передразнивая, произносит Бён, но ни капли не раскаивается. В конце концов, это стоило того, чтобы растормошить и раззадорить уставшего от многочасовой работы мужчину. Ни капли, — Закончил? — внезапно ласково спрашивает Бэкхён, и Чанёль готов поспорить, что мужчина по привычке надул пухлые губки, абсолютно по-детски. Бён легонько потирается о чужую щеку, слегка поморщившись от неприятного покалывания немного отросшей щетины, но тут же разнежено прикрывает глаза. Он и сам утомился после долгого дня, наполненного плотным расписанием, но никак не мог сразу вернуться домой — заведомо знал, что окажется там первым и пробудет в одиночестве, как минимум, до двух часов ночи. Поэтому и решил наведаться в студию и устроить небольшой сюрприз. — Нет, — устало выдыхает Чанёль, откидываясь спиной на диван и обхватывая руки Бэкхёна, крепче прижимая их к груди, — Ты же знаешь, тут всегда найдется, над чем поработать, — вдобавок усмехается он, и прикрывает глаза, прислушиваясь к воцарившейся тишине, разбавляемой лишь их тихим унисонным дыханием и размеренным жужжанием запущенных компьютеров, и прочей студийной техники. — Даю тебе полчаса, — почти неразборчиво шепчет Бэкхён и утыкается носом в ямочку под мочкой уха, невольно делает глубокий вдох и ощущает приятный флер любимого одеколона вперемешку с пряностями заварной лапши. Той самой лапши, которой постоянно «баловал» себя Чанёль во время коротких перерывов из-за упрямого нежелания тратить лишние минуты на плотные, как бы выразился Бэкхён, — полноценные приемы пищи. — Сорок минут, — парирует Пак, недовольно хмурясь, отчего на переносице образуются небольшие морщинки. Ведь что можно сделать за полчаса? — Тридцать пять, — не сдается Бэкхён, и Чанёль молчит, видимо, обдумывая, взвешивая все «за» и «против», или ведя расчёты в мыслях, прикидывая, за что бы такое взяться и успеть завершить за такой короткий промежуток времени. Бэкхён чувствует замешательство мужчины и тут же хочет развеять его лаской, окончательно подавить стойкое сопротивление безжалостной, отрезающей любые пути к отступлению контратакой. Он отрывает голову от чужого плеча и неосознанно по привычке увлажняет губы, отчего те тут же приобретают мокрый блеск. Мужчина почти невесомо несколько раз касается поцелуем нежной кожи за оттопыренным ушком, и, слыша в ответ приглушенный стон, не может сдержать победной улыбки. — Хорошо. Полчаса, — Чанёль нехотя поддается, неспособный устоять перед таким неожиданным приступом нежности, и чувствует, как чужие влажные губы, находящиеся в непозволительной близости к его коже, растягиваются в улыбке. По спине мелким ручейком пробегают мурашки, но даже так Чанёль не желает уступать слишком скоро, все же надеясь получить что-то взамен, — И в душ идем вместе, — выдвигает он свое условие, хоть и знает, что Бэкхён и без того был бы не в силах ему отказать — его собственное желание слишком велико. Бэкхён же с наигранным недовольством мычит и прячет нос в шероховатой ткани толстовки, стремясь скрыть смущенный румянец, хотя и так понимает, что Чанёль его не видит. — Дурак.