"Клетка для Суккуба"

      Я едва успела проветрить комнату, когда дверной замок заскрежетал, возвещая о возвращении отца. Был вечер, и он вернулся из очередной «командировки». Я имитировала учебный процесс, раскидав по постели учебники буквально за считанные секунды. Дело было привычным. Домашку я чаще всего выполняла перед уроком на коленке, слепо надеясь на удачу и хоть какое-то понимание материала. Иногда получалось, но чаще — нет.       — Детка, привет! — от отца пахло дорогой и немного алкоголем. — Учишься? Хорошо-хорошо…       — Привет, пап. Как добрался? Голоден? — я выдавила милую улыбку.       Он задумчиво кивнул. Всё так же, как было десятки раз прежде. Разбор дорожной сумки, загрузка стирки, разогрев ужина. Я помнила, что моё место здесь всё еще требовалось подкреплять делом. Помогать вести быт. Вернее, вести его в одиночку… Отца не было большую часть недели. Я всё чаще думала о том, что он просто скрывается от полиции, но тогда он не приезжал бы домой. Так что, эти мысли я спешно отбрасывала.       Мне оставляли определённую сумму на карманные расходы и первостепенные покупки из еды, бытовой химии и какие-то женские штучки вроде одежды и походов в парикмахерскую. Плюс психолог. Кстати, о психологе…       — Звонила миссис Колд. – управляясь со спагетти, проговорил папа.       — И?.. — я напряглась, чистя апельсин.       — У вас в школе открылся кружок рисования. Она настоятельно рекомендовала отправить тебя туда. Вам не озвучивали цену одного урока?..       Я поморщилась. Почти неделю Миранда уговаривала ходить к Рихтеру вместе с ней на эти чёртовы занятия. Я отмазывалась как могла, коротая вечера после учебы дома. Вся школа помешалась на этих двухчасовых уроках. Дамиан же, кажется, был уже не рад своему предложению о этих дополнительных занятиях. Вынашивался по школе злой как чёрт, закупал краски, мольберты, бумагу и прочие мелочи для рисования взамен того, что было в едва ли пригодном для учёбы виде. Причем делал всё это за свой счет.       И, да, Миранда была права. Один раз посмотреть на него по ящику стоило. Совершенно другой мужчина. Абсолютно другое поведение. На удивление мягкий, плавный, словно актёр, которому нужно незамедлительно вручить «Оскар». Манящий, от которого за версту несёт скрытой опасностью и обещанием чего-то запредельно страстного… Зато в школе мудак мудаком. Впрочем, это мелочи. У нас с ним была война не на жизнь, а на смерть. Такое чувство, что он на меня охотился. Стоило зайти в туалет, и не дай бог оттуда потянет сигаретами или травкой, тут же появлялся кто-то из женщин-преподов и ехидная рожа Рихтера на горизонте. Отца уже не один раз грозились снова вызвать в школу.       Я злилась. Невероятно злилась. Из-за него от меня отдалилась подруга, появились проблемы (ладно, участились, а не появились) с администрацией школы, каждый учебный день превращался в каторгу и невероятно хотелось разбить о его голову что-то тяжёлое, чтобы перестал добадываться. На уроках даже при толпе желающих словно назло отвечать приходилось мне. Опять мстил за безучастность, отсутствие интереса. А в конце дня эта выразительная безмолвная насмешка из серии «я сделаю из тебя человека». Хотелось уже не один десяток раз подойти и поинтересоваться — какого дьявола ему надо от меня? Пусть выберет кого-то посмазливее и измывается как душе угодно.       И тем сложнее было признавать, что он невероятно привлекателен. Нет-нет, а я всё равно выглядывала из-за своего мольберта, когда он склонялся над кем-то из одноклассников, чтобы помочь подправить рисунок или дать какую-то подсказку. Задница, спина, шея, волосы… я сглатывала слюну, судорожно елозя карандашом или кистью по ватману. В голове крутились десятки пошлых картинок.       — …Детка? — напомнил о себе отец. — Так что ты об этом думаешь?       Я выронила нож, улетевший в раковину. «И правда, а что я об этом думаю? — просвистело в немного накуренном мозгу. — Рекомендовали же, может, и вправду станет еще лучше, хотя сейчас, вроде бы, всё почти и затихло…».       — Насколько я знаю, занятия бесплатные. Но всё же уточню завтра у мистера Рихтера… — спокойно ответила я.       Отец застыл, вытаращившись на меня:       — Рихтер? Дамиан Рихтер? «Открытие года» в мире изобразительного искусства?.. Уму непостижимо… такой известный художник решил преподавать в школе? Да ещё в вашей?..       «Да вы прикалываетесь? Откуда это «открытие» вылезло? Никого не настораживает, что о нём прежде ни черта известно не было?! Или это я далека от художественной богемы?.. Вполне вероятно, действительно далека, но всё-таки… Как какой-то едва известный копиист…» — от мысли о копиистке, которая умерла от разрыва сердца, перерисовывая картину со сгорающей Аннет, мне стало нехорошо. Снова ледяные щупальца страха стянули горло, утягивая в воспоминания. О том, с чего всё началось. С проклятия «четвёрки», о котором знает только другая четвёрка… Новая… И все они пытаются отшвырнуть от себя эти воспоминания.       — Иногда я тоже поражаюсь — как его к нам занесло. — вяло улыбнулась я; есть расхотелось, я с тоской покосилась на разрезанный очищенный апельсин и положила его на чистую тарелку, ставя перед отцом. — Но, что есть, то есть… Что ты знаешь о нём?       Папа деловито проциркулировал к своим вещам и извлёк газету полугодовой давности. Целая статья о новом художнике. На первой полосе. Фото с лениво улыбающимся Рихтером.       «Молодой копиист Дамиан Рихтер, прежде отмеченный в кругах создателей репродукций известных художников для модных выставок, получил звание «Открытие года» и премию от Арт-Сообщества Балтимора. Персональная выставка художника открыта в загородной галерее Уолтерс и работает без выходных…» — я скользила глазами по строчкам, едва удерживаясь от того, чтобы не изогнуть губы в фальшивой улыбке. Океан хвалебных соплей. Молодой? Да ему за тридцать пять! Но привлекательный, не отнять. В этом точно не соврали. Впрочем, есть же люди с фетишами на тех, кто постарше. Ничего нового. Просто… просто это немного ненормально. И ведь ни в чью голову не закрадывается и мысли о том, что его раньше действительно никто не знал. Только короткий список именитых заказчиков, которые выкупили его репродукции.       Я снова перевела взгляд на его фото, рассматривая черно-белый снимок на первой полосе. И чего у него вечно рожа такая надменно-усталая? Он что, тоже ходит к моему психологу? Или оба участвуют в конкурсе «самое уставшее табло»?.. Сейчас-то понятно. В школе он уже устаёт явно больше, чем на своих богемных развлечениях.       Я перевела глаза на отца.       — Хорошо, завтра тогда переговорю с ним и подготовлю к тому, что мои занятия будут носить исключительно терапевтическое назначение. Мне нужно просто, как говорила психолог, «дать плоть своим страхам». — вздохнув, я помахала перед его носом газетой. — Могу забрать её себе?       Папа кивнул, поднимаясь из-за стола и начиная мыть посуду:       — Можешь. Спасибо за ужин, малышка. — папа неожиданно улыбнулся. — Я рад, что ты приехала. И рад, что тебе хватает терпения обретаться в этих стенах одной…       Я хмыкнула, вспоминая вечеринку недельной давности, когда чуть не сдохла от «собачьего кайфа». Я тут точно не скучаю, если уж на то пошло. И уж точно тут безопаснее в плане колдовства и мистики. Правда, вспоминая Марко, я всё еще начинаю дрожать. Более убогого способа и места потерять девственность не могло со мной приключиться. Но тут уж стоит снова негласно поблагодарить Рихтера.       У себя в комнате я вырезала фотографию из газеты и прицепила её на стенд для заметок, висящий на стене. Остальная газета и статья улетели в мусорку. Всё равно я не до конца верила в загадочное объявление этого упыря в своей жизни. Да и в Балтиморе и школе в целом. Отец включил телевизор на каком-то ток-шоу, и я смогла беспрепятственно вытащить бурбон и принять первую за вечер дорожку.       — Вот теперь можно и за домашку…       В голове едва ли возникали какие-то умные и адекватные примеры решения заданий. Начеркав всё в более или менее удобоваримом виде, я отметила, что каждые несколько минут поднимаю глаза на вырезку из газеты. Что-то притягательное было в этом мудаке. Особенно если закрыть глаза пальцем и оставить только улыбку. Или наоборот. Чтобы усталость была в чём-то одном.       «Да что он там такого делает-то, что такой весь грустный насквозь? Кисточками машет как дирижёр перед оркестром?» — думалось мне при взгляде на фото. Вторая дорожка укрепила меня в мысли, что на уроках, обязательных и дополнительных, я над ним поиздеваюсь так, что он сам с воплями убежит из школы. К дьяволу его и все эти наезды с внеплановыми натравливаниями училок на женский туалет. Либо пусть найдёт себе другую игрушку для битья. Я как-то не горю желанием быть подопытной.       Бурбон в бутылке стремительно кончался. Отец в комнате едва слышно похрапывал, набирая обороты на предстоящие ночные рулады. Прежде я всегда спала чутко. Однако, почему-то с отцовским храпом в соседней комнате проваливалась в сон, едва голова касалась подушки. И, да, дверь закрывать я так и не могла себя заставить. Только когда переодевалась.       Мне всё еще было страшно от одной только мысли о том, что на голову свалится очередная убийственная муть… Но ведь здесь нет цирка, нет цветов, нет ничего, кроме низменных, обычных человеческих опасностей. Быть изнасилованной, ограбленной… сбитой Дамианом, который водит как мартышка с гранатой. Я невольно снова покосилась на газетное фото, хмыкнула и показала ему комбинацию из среднего пальца.       — Мудак… — вытянувшись в постели, я прикрыла глаза и вспомнила первую встречу.       «Молодец. Я уже не был уверен, что в тебе что-то адекватное осталось…» — произнёс он. И это выражение лица, заставляющее меня попеременно ненавидеть его за то, что смотрел как на дерьмо, и хотеть провалиться под землю от стыда. Потому что я и была тем самым дерьмом в тот момент. Впрочем, как я и говорила ему — каждый сам решает, как себя гробить. Мой выбор… оправдан кошмарами, которые почти перестали появляться. Но отказаться от бухла, кокса и сигарет? А зачем?..       Папа всхрапнул, я с усмешкой скользнула к окну, раскуривая косячок. Начинало накрывать. Время перевалило за полночь, и глаза непрерывно шарили по тёмной пустой улице. Я втянула носом прохладный воздух, чувствуя, что завтра предстоит весьма забавный разговор с тем, кого я… хочу? Пожалуй, самая правильная формулировка. Хочу и ненавижу одновременно. И почему-то в голове не простреливает даже какой-то мысли о ненормальности этого желания.       В переулке через дорогу кто-то был. Издалека и в темноте — не разглядеть. И даже примерно черт не отметить. Но почему-то у меня возникло стойкое чувство, что за мной наблюдают. По спине проскочила толпа мурашек, и в голове зашумело. Я посмотрела на косячок, сделала еще пару затяжек и опустила окно, выставив ограничитель на ту высоту, которая не позволит даже руку в мою спальню просунуть.       Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взглядом встал хмурый Дамиан Рихтер… Я улыбнулась, проваливаясь в сон…              Звонок Миранды разбудил меня еще до будильника. Отец вяло добрёл до спальни и передал мне трубку. Милый щебет подруги с моим папочкой оборвался на вполне деловой ноте, стоило мне ответить заспанным голосом. На углу моего дома нужно будет встретиться с Тайлером и отдать ему двадцать баксов за порошок кокса. Я полезла в кошелёк. Денег оставалось в обрез. Пришлось состроить наивную мину и напомнить отцу про карманные. Деньги появились без вопросов. Папа увалился обратно спать, а я торопливо позавтракала, приняла душ и направилась в школу. Вечером квартира снова окажется в моём единоличном пользовании от и до. Опять папа в отъезде.       — Привет, О’Нил!.. — Тай, обряженный в колледжскую форму, козырнул мне, улыбаясь во все тридцать два.       «А ведь когда-то, до отъезда, я сохла по этому раздолбаю… Куда мир катится…» — вяло подумала я. Тайлер был весьма симпатичным парнем. И, не будь он братом Миранды, возможно, что-то и получилось бы. Но встречаться с тем, чья сестра тебя потом либо застебёт, либо удавит, было достаточно опасным занятием, и от этой мысли я отказалась в пользу одиночества.       — Доброе утро… — я зевнула, за что сразу получила один из бумажных стаканчиков с кофе, которые Тайлер держал в руках.       Он хмыкнул, передавая напиток:       — Это самый дорогой кофе на моей памяти. С вас двадцать баксов, мисс. — после чего снизил голос и добавил: — между стаканами. И в качестве бонуса мой персональный сувенир за твои прекрасные голубые глазки…       Тай подмигнул мне, забрал деньги, и, насвистывая, направился к автобусной остановке. Я хмыкнула, отпила капучино и пошуровала к школе. Настроение определённо начинало выравниваться. Сейчас оставалось только не напортачить в разговоре с Рихтером. Потому, что мне действительно нужно было предупредить, что уроки не более, чем терапия. И чтобы он не сильно добадывался до моих мозгов со своими нравоучениями на тему дури и алкоголя с никотиновой зависимостью.       Ми стояла в коридоре, нервно притопывая ножкой. Первые два урока у нас были порознь, потом только у Дамиана в классе. Я незаметно сунула ей в лифчик один из пакетиков с порошком. Подруга хихикнула и унеслась с радаров в сторону кабинета химии. Я же отчего-то не сильно уверенно покосилась на дверь женского туалета. Идти на урок не хотелось катастрофически. Но если застукают, да еще и с коксом — отца точно вызовут в школу. А если застукает еще и Рихтер — скандала не избежать, да и разговор о занятиях в его кружке для «аутистов» можно будет забыть.       Сцепив зубы, я покорно отсидела положенные часы, слушая нудную физику и еще более нудную экономику. Настроение катилось по наклонной. На перемене перед уроком с Дамианом я всё-таки с задумчивым видом шмыгнула в туалет, планируя втянуть хотя бы одну дорожку. Адекватность пригодится, но с ним её сохранять один хрен не выйдет. В конце концов… Я сама решаю, что мне и как делать!       Пакетик с порошком был извлечён из бюстгальтера, и я приготовилась расположить на унитазном бачке белую полоску. Раздался звук открываемой двери. Послышались уверенные шаги с цоканьем каблуков. Внутренне выматерившись, я стянула трусы и устроилась на «гнезде», сунув пакет с порошком за резинку гольфа школьной формы под коленку. На этом этаже даже дверей в туалетах не было… Приняв непринуждённую позу, я выжидательно нахмурилась.       — О, господи, мисс О’Нил! — всплеснула руками директриса, стремительно отворачиваясь. — Я думала вы тут…       Я пояснительно «зажурчала», как бы намекая, что я не совсем делаю "тут" то, что она думала. Хотя, была бы она расторопнее — подумала бы вполне правильно. Пришлось поджать губы, выслушав поток извинений. Принимать наркотик желание отпало. Пришлось выбраться из туалета трезвомыслящей и злой. «Что ж, Дамиан, жди меня, я уже в пути…», — подкрасив губы бальзамом, подумала я и пошла к классу рисования.       Наш чудо-художник был уже на своём месте, читая какой-то журнал с фресками на обложке. Я лениво мазнула глазами по теме на доске и плюхнула сумку на своё место. Мольберт был установлен, подставка под кисти и краски тоже. Фиксаторы приняли бумагу в пазы, и я задумчиво выглянула в окно, за которым продолжалась длинная перемена у младших классов. Детвора веселилась от души. А мне предстоял урок, о котором оповестила трель звонка.       Словно по команде, Дамиан захлопнул журнал, поднимаясь со своего места и подходя к столику с композицией, укрытый плотной тканью. Эти уроки любили все — никогда не знаешь, что придётся рисовать на следующем занятии. Всегда сюрприз. Сегодня это были яблоки и графин с бокалом. Рихтер не требовал полного воспроизведения, однако стоило хотя бы придерживаться основного стиля и вида.       Я со вздохом начала выводить на листе ватмана перспективу, чтобы разметить расположение объектов. Выходила хрень. Гневное пыхтение услышал даже Дамиан, но виду не подавал. Циркулировал за моей спиной, делая подсказки и немного помогая ученикам с набросками. Сжав зубами ластик, я в десятый раз делала разметку, чтобы нарисовать своё графиноподобное недоразумение.       На плечо легла крупная холёная рука, пахнущая масляными красками и растворителем, как я теперь знала. Я вздрогнула и чуть не подавилась ластиком. Пришлось торопливо взять себя в руки и делать вид, что всё так, как надо.       — Можно сделать несколько проще. — едва ли не у самого уха проговорил Дамиан, почти неуверенно забирая из моих пальцев карандаш. — Смотрите, просто вытягиваете руку с карандашом и прикрываете один глаз, отводя нижний палец, как на циркуле. Потом от основной оси делаете отметки по всей высоте графина, чтобы повторить изгибы стеклянных боков.       Он осторожно сделал отметки на бумаге, разметив все сужения и расширения сосуда. Я приоткрыла рот от столь неожиданной и трепетной заботы, ластик выпал и ускакал под мольберт. Дамиан со вздохом наклонился, чуть пройдя вперёд. Я проследила за заметно очертившимися под тканью брюк бёдрами и ягодицами. Кровь рванулась к лицу, заставляя меня судорожно сжать колени и зажмуриться до пятен перед глазами на несколько секунд. С лёгкой усмешкой он протянул мне карандаш и ластик:       — Попробуйте сами так же наметить бокал, — он выжидательно встал позади моего стула.       Я сглотнула, вытянула руку, как он показывал, и сделала разметку. Он снова наклонился, проверяя уровень, с которого я могу видеть всю композицию. Шею и мочку уха опалило тёплое дыхание, пахнущее абрикосами и молоком. Я сглотнула, чувствуя, как волосы на загривке поднялись дыбом. В голове предательски громыхнуло, и в белье снова стало слегка влажно.       — Мистер Рихтер, мне нужно с вами поговорить после занятия. У вас найдётся пара минут? — чуть более хрипло, чем следует, спросила я.       Снова вздох, едва не опаливший шею. От растущего напряжения и дополнительной влаги в трусах резко возникло желание воткнуть ему в колено карандаш, чтобы отошёл от меня подальше. Я прикрыла глаза, ожидая ответа и давя в себе порыв.       — Найдётся, — кажется, он улыбнулся в мои волосы.       А после этого разогнулся и пошел дальше как ни в чем не бывало. Я закусила губу, чувствуя, что мои реакции он распознал на подлёте. «Сволочь, ведь специально доводит…», — промелькнуло в мозгу. Я углубилась в рисунок, размечая остальные объекты по подсказанной технике. Карандаш затупился, пришлось искать точилку. Рихтер сморщился, хватаясь за канцелярский нож, отбирая мой карандаш и аккуратно обтачивая его до остроты.       — Для обозначения теней возьмите карандаш мягче, — снова подсказал он над другим ухом.       Я едва не взвыла, чувствуя, как очередная толпа мурашек рванулась от загривка до самой задницы. Он улыбнулся, гордый произведённым эффектом, и снова ушёл куда-то за мою спину к остальным рисующим. Страшно хотелось с воплями выбежать из класса, отжать трусы и покурить. Но звонка ещё не было. Зато призывно кололся пакетик с порошком в гольфе.       Хмыкнув, я попросилась выйти.       — Нет. — Рихтер прижёг меня испепеляющим взглядом. — Придётся потерпеть…       Я поджала губы, продолжая елозить карандашом по бумаге с остервенением, совершенно неприсущим своим привычкам рисовать. Да я, черт возьми, вообще рисовать-то не любила! А теперь придётся… причём регулярно. Со вздохом я чуть растушевала штрихи, за что получила очередной нагоняй. «Да он издевается… — рыкнул внутренний голос, — то эта холодная отстранённость, то улыбочки, то кнуты, то пряники… И хрен знает, с какой стороны рванёт в следующую секунду!».       — Штрихи, а не размазывание, — выдохнули рядом, почти в шею, губы Дамиана.       Тихо зарычав, я несколько раз стукнулась лбом о мольберт. Сзади заходилась беззвучным хохотом Ми, наблюдая за нашим противостоянием. Ей было невероятно весело. А вот мне что-то не особо. Я надеялась, что смогу его вывести, но пока не могла сделать и шага в этом направлении. В конце концов, не втыкать же ему карандаш в бедро, как хотелось изначально. Я сурово вперилась в его спину, матерясь в голове витиеватее, чем грузчики в порту.       Рисунок получался не самым хорошим, но я могла собой гордиться. Прогресс был. И уж не знаю. От подсказок ли Дамиана, или потому, что я получила возможность практиковаться в навыке каждый день на его занятиях. После звонка я даже с лёгкой грустью стала складывать свои принадлежности в сумку. Открепив рисунок и повесив свой багаж на плечо, я оттянула мольберт к стойке для их хранения. Стулья по кабинету расставляли парни. Так что эти тяжести таскать нужды не было.       В классе почти никого не осталось. Я подошла к учительскому столу, складывая в проименованную папку законченный рисунок к остальным работам. Рихтер закончил вносить в журнал тему урока и поднял на меня глаза. Усталые, на сей раз без всякой надменности.       — О чем ты хотела побеседовать?       «Снова от официоза к панибратству. Да когда ж ты определишься, гад?! — едва не взвыла я, — стоп, а вдруг он подумает, что я психопатка, и откажется от моего участия в дополнительных? А это хорошо? Или всё-таки плохо?..».       — Видите ли,.. по ряду причин я посещаю сеансы с психологом. Есть несколько болезненных воспоминаний, как она выражается, «без плоти». И была рекомендация по «гештальт-терапии». Дать образу «тело» и избавиться от него любым доступным образом… — я умолкла, позволяя ему переварить услышанное.       Рихтер откинулся на спинку стула, с любопытством и скепсисом разглядывая меня. Однако, почему-то мне показалось, что он сдержал довольную улыбку. Вернулось острое желание познакомить его колено с карандашом.       — И ты сочла, что сможешь дать своим страхам «плоть» в рисунках… Оригинально. Даже если работы будут… хорошими… ты всё равно предпочтёшь их уничтожить, а не сохранить?.. — он сложил руки на груди.       Я вздохнула:       — Сохранять то, от чего хочешь избавиться? Это уже не терапия, а мазохизм. Поэтому — да. Нарисовать и сжечь. Иначе никак. — я посмотрела в серые глаза художника, цепко изучающие моё лицо: — Могу ли я посещать ваши "дополнительные" после занятий?..       Рихтер задумчиво поскрёб подбородок. Я почему-то заметила, что лицо он трогает всё чаще и чаще. Словно опасается, что кожа зашелушилась, или прыщики ищет. Но физиономия у него была гладкая. Даже без щетины. И я невольно ловила себя на мысли, что хочется по его челюсти провести то ли губами, то ли пальцами. А может всем и по очереди.       — У меня есть идея получше. — он прошёлся к своей кожаной деловой сумке на книжном канцелярском шкафу и вытащил оттуда буклет, поманив меня пальцем. — Знаешь, где это находится?       Я посмотрела на старую фабрику в арт-квартале Балтимора. От моего дома это почти через треть города. Место знаковое. Там как раз обреталась вся богемная тусовка из пригорода и города. В принципе, что от школы, что от дома... один автобус.       — Знаю. И что там? — я вскинула глаза, всматриваясь в его профиль.       — Моя студия и дополнительный класс для тех, кто в похожей ситуации. Полагаю, тебе будет не очень уютно рисовать свои страхи перед одноклассниками. Группа небольшая. В основном жертвы насилия, ПТСР и прочего подобного. Атмосфера куда менее напряженная. — он протянул мне буклет. — Здесь адрес и рекомендации, как добраться. Но, полагаю, в твоей белокурой голове маршрут выстроился в первую очередь…       Я прищурилась, надеясь, что он вот-вот вспыхнет. Нестерпимо захотелось снять напряжение и наконец добраться до вожделенного пакетика в отвороте гольфа. Рихтер начинал всерьёз раздражать. И как это остановить я не знала. Слишком уж проницательный говнюк. Слишком сильно пытается пробраться в мозги. Зачем?       «Срочно в туалет и…», — мысль додумать я не успела.       Ловкое движение, и я сижу на низком шкафчике, вздёрнутая под подмышки. Сумка с грохотом упала на пол класса, сорвавшись с плеча. Я встревоженно вытаращилась на Дамиана, застывшего между моих разведённых коленей. Его руки упирались в стену за моей головой. В глазах злости столько, что руками пощупать можно. Я сглотнула, надеясь провалиться сквозь землю или исчезнуть отсюда и появиться где-то в другом месте, и, желательно, в другой стране, откуда нет экстрадиции.       Он неожиданно прикрыл глаза, потянув носом воздух. Почти интимное движение — сглотнул, будто пытаясь сдержаться, под кожей медленно скользнул едва приметный кадык. Одна рука оторвалась от стены. Я хлопнула глазами, чувствуя, как кровь начинает нестись к голове, рикошетить и спускаться от черепа в промежность. Лицо в паре дюймов. Запах абрикосов становится почти нестерпимо насыщенным, и я сглатываю, возможно, слишком шумно. Серые глаза распахиваются, очерчивая моё лицо словно в поисках какого-то ответа. Я неожиданно обратила внимание, как приоткрылись его губы. Взгляд скользнул по ним почти с магнетической тягой впиться своими.       По ноге от кромки башмака школьной формы по задней части ноги скользнули тёплые пальцы. Жар даже через гольф ощущался. Я прикрыла глаза, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит в лицо Рихтера со скоростью пушечного снаряда. «О-о-очень горячо…», — радостно заорал внутренний голос. Пальцы всё выше, подходят к кромке гольфа, и мозг отключается. Я дёрнулась вперёд, вцепляясь в его губы чуть ли не зубами. Думала, что отскочит, как ошпаренный, но он ответил. «Твою мать… мы же в школе!.. Ай, да и похер!» — пронеслось в голове. Язык проскользнул в мой рот в одном единственном движении, почти до самых гланд, нежно прошёлся по нёбу и очертил контур губ.       Дамиан отстранился, насмешливо оглядывая меня.       Весь момент, вся интимность выветрились, будто и не было. Я продолжала сидеть на шкафчике, растопырив колени как чертова курица перед половым актом, чувствуя, что рубашка приклеилась к телу, а под задницей влажное пятно. Пришлось торопливо свести колени. Вышло даже с каким-то влажным шлепком. «Су-у-ука! Вот это позор!» — я даже вздрогнула от того, как это прозвучало в тишине школьного класса.       Рихтер вытащил из кармана брюк носовой платок и протёр свои губы, продолжающие изгибаться в насмешливой улыбке. Кажется, он с трудом подавил желание протереть еще и язык до кучи. Платок полетел в мусорку:       — Ты отвратительна… — проговорил он, неотрывно прижигая моё лицо серым пламенем глаз, — поцелуй с привкусом табачной фабрики…       Я вспыхнула, спрыгивая со шкафа. В голове проносились яркие кадры расправы над Дамианом посредством топора из щитка для пожаротушения. Во рту пересохло, и к горлу подступили слёзы. Обиделась как сопливая идиотка. От этого краска еще больше прилила к лицу.       — Так и нехер отвечать было, раз такой брезгливый… — злобно прошипела я, глядя в его лицо.       Он снова усмехнулся:       — Попробовать стоило. Но, знаешь ли, не всё приносит удовольствие. Не ты, так уж точно. И не с такой начинкой… — он поднял руку, поболтав пакетиком с порошком между пальцев.       Я дёрнула рукой, щупая гольф пальцами и не находя свою заначку. Пакетик тем временем последовал за его платком в мусорное ведро. Хотелось накинуться и забить его сумкой с учебниками. Но после всего произошедшего куда больше мне хотелось просто прореветься от обиды, возбуждения и понимания, что мне понравилось и я хочу ещё.       Всхлипнув, я развернулась и зашагала к двери:       — Мудила конченый!.. — прошипела я.       В спину полетел бархатистый смешок:       — Первое занятие в студии сегодня в три часа. Не опаздывай. — произнёс он, когда я уже повернула дверную ручку, стремясь выскочить из класса. — И, Сара, бросай курить… Это… противно.       «Да пошёл ты в жопу!» — подумала я, вываливаясь в коридор и направляясь в туалет, чтобы прореветься. Заперев дверь в кабинке, я взвыла в голос, чувствуя дичайший стыд и отвращение к себе и к нему. И губы всё еще помнили вкус абрикоса. Пальцы, ползущие по ноге. Флешбеком тряхнуло удовольствие от его прикосновения, и я чуть дёрнулась, сидя поверх закрытой крышки унитаза. Рука торопливо нырнула под юбку. Пальцы наткнулись на влажную до хлюпанья ткань белья. Да и то, что под ним находилось, словно горело.       — Блять… ну какого же хуя?! — я всхлипнула.       Это было уже совсем ненормально. Это было противно и болезненно.              И всё же её тянет. Тянет в ответ. К несчастью, не к правде, а к той иллюзии, что приходится носить для неё. Ради неё. Чтобы быть ближе, чтобы иметь возможность влиять, воздействовать, выдёргивать эти губительные семена из благодатной почвы юности, которую только лишь нужно очистить.       Невыносимо хочется сжать руками эту тонкую шею, прорычать в лицо всё, что я думаю о её поведении. О том, что она творит с собой. И ради чего?.. Заглушить то, чем больше я её не терзаю. Остались лишь её страхи. Не подпитанные ничем, кроме воспоминаний.       Впервые рискнув к ней прикоснуться так, как этого хотелось, как было нужно, я едва сдержал рвотный позыв. Желанные губы с привкусом того, что способно уничтожить и уничтожает. Но ответ на немое требование поцелуя был получен, как и реакции её тела. Как и её желание, которым воздух насытился, как озоном после грозы. Но, прежде, чем всё произойдёт, она должна стать чище. Избавиться от пагубных язв, которые, кажется, она специально в себе взращивает.       На занятия в студию пришла. Неохотно, но пришла. Демонстративно, при мне смяла пачку сигарет, бросая её в мусорку в углу студии. Гневные голубые глаза, если бы могли, вырезали бы на моём лбу все слова и оскорбления, которые готовы сорваться с этих губ, пахнущих табаком. Я лишь нашел в себе силы усмехнуться, скрывая первый триумф. Триумф ли?.. Привычка так легко не испаряется из жизни, как того хотелось бы.       Но в её мозгу вертится только то, что повторения поцелуя ей бы хотелось. Льстит… Но инициативу стоит поощрить, не так ли?..       Она сидела, выводя на альбомном листе мольберта цветок морозника. Мне хватило сил не сморщиться от вида цветка, в котором я впредь нуждался не меньше, чем девчонка в алкоголе и никотине, чтобы удерживать иллюзию. Участники курса сидели достаточно далеко, чтобы разговор на тихой ноте никто не услышал.       — Рад, что ты сделала верный выбор, Сара, — вполголоса проговорил я.       Она сдержалась, чтобы не ответить резкостью, и смолчала. Я лишь заметил, как краска снова прилила к лицу, даря болезненно-бледной коже румянец. Без школьной формы, кажется, она стала прежней. Такой, какой я видел её в Сентфоре. Лишь визуально, к сожалению. Те же сжатые в нить от напряжения губы, разрезающий ледяным ножом взгляд, порой гневный прищур, трепещущие крылья аккуратного носа и водопад светлых волос, выбивающихся из-за уха, падающий на бумагу.       — Что тебе ещё надо? — не выдержала она.       Я задумчиво взирал через её плечо на неуверенные линии поверх листа ватмана. Ладонь почти на уровне рефлексов обернулась вокруг её собственной. Дёрнулась, сжала карандаш сильнее. Направляя маленькую ладошку с коротко остриженными ногтями, покрытыми облезшим лаком, я вывел цветок фавнов. И только потом мозг осознал, что я этого цветка в принципе знать не должен, чтобы поддержать легенду.       — Думаю, я могу предложить тебе одну занимательную идею. — тихо проговорил я из-за её плеча. — Два месяца без никотина и, если возникнет желание, я дам тебе пригласительный на закрытый показ новых картин в Уолтерс. Либо можем посетить его вместе.       По светлой коже в разрезе кардигана пробежали мурашки. Щёки Сары заалели ещё сильнее. Я чуть сдвинулся за её спину, скрывая самодовольную усмешку. Открытые и явные реакции её тела внушали надежду, что дьяволица всё же испытывает нечто помимо ненависти. Когда придёт время, она сможет принять всё. Когда стены в её голове и сердце рухнут, и в них можно будет вложить истину, прежде отвергаемую. Подавляя желание стиснуть её плечи пальцами, я отстранился.       — Два месяца, Сара. И твоё желание.       Она кивнула, возвращаясь к рисунку и больше не реагируя ни на что.