"Клетка для Суккуба"

      Ни черта не успевая и памятуя о том, что у меня оставалась всего неделя до отъезда Рихтера, я напросилась на его практикумы для профессиональных художников. И это оказалось… просто сказочным. Портреты писались с натуры. И меня даже не смущали виды полуголых или полностью обнажённых людей. Я только сидела у окна положенные пять часов. Из которых с трех до пяти было моё занятие в кружке для «контуженных», и еще три на курсе художников. С маленьким персональным мольбертом, который можно было и на колени положить, и установить на ножках, работая стоя.       Первая моя работа — цветок морозника. Я невольно вспоминала крупную ладонь, обернувшуюся вокруг моей, выводящую цветок на бумаге. Поначалу показалось странным, но потом я почему-то подумала, что Рихтер мог видеть что-то похожее и отбросила эту мысль подальше. Откуда он может знать о этом сатанинском растении?..       — Знаешь, — задумчиво разглядывая, как я разрисовываю акварелью изображение, проговорил как-то Дамиан, — а что, если я буду забирать твои работы, которые мне придутся по душе, вместо того, чтобы ты их сжигала?       — Это опять же не терапия, мистер Рихтер. Нужно именно уничтожить, чтобы страхи прошли. — ответила я, не отрываясь от работы и стараясь вовсе не смотреть на него, ибо бесил всё больше.       Бесил ещё потому, что я бросала курить. Нет-нет да срывалась, выкуривая пару сигарет в день, чувствуя острые углы в своей жизни. Никотиновое голодание било по нервам. Кажется, Дамиан не понял, что сделал только хуже. Теперь каждое утро отдавалось в голове бесконечным количеством выпитого спиртного, привкусом косячков и «пыльцой» на носу. Я знала, где найти дурь, знала тех, кто может обеспечить мне пару бутылок алкоголя. Но курить… нет. Курить теперь и вправду становилось противным. Прежнего удовольствия не было.       — Это кощунство — уничтожать искусство, — мрачно проговорил Рихтер, стоя за моим плечом.       Я со вздохом обернулась, вперив в него усталый взгляд:       — Вы ведь работаете с репродукциями… Или мои «шедевры» недостойны воспроизведения в руках «открытия года»?       Он вскинул бровь, складывая руки на груди. Я невольно залюбовалась, разглядывая натянувшуюся на груди и плечах рубашку. Мускулатура была. И её хотелось касаться. Невероятно хотелось залезть к нему на руки, тереться о него всем и полностью, нюхать этот грёбаный аромат абрикосов и едва пробивающийся из-под него запах терпкого мужского парфюма. Иногда мозги почти отключались от желания сбежать от него сию секунду как можно дальше, чтобы не чувствовать этого всего. Этой болезненной усмешки, усталого взгляда, сосредоточенной морщинки между бровей, когда он сам вставал к мольберту. Нет, не к такому, как у «учеников». Это была громадина с шарнирами, крепежами и чем только возможно было для его удобства.       Сам он рисовал только тогда, когда в качестве натурщиц приходили действительно привлекательные девушки. Светловолосые, миниатюрные… как я. Я невольно косилась, кривилась, когда эти сучки начинали строить ему глазки. Мучительно хотелось поелозить этими хлебальниками по полу студии Рихтера. Сдерживалась, поджимая губы, забиваясь в дальний угол, подальше от основных учащихся. Радовалась, когда он отрывался наконец от своего мольберта и шёл ко мне, давая какие-то подсказки, советы, делая исправления.       Здесь, в студии, мне почему-то не хотелось торопиться и рисовать «на отъебись». Видимо, атмосфера располагала, хотелось уделить внимание деталям. Пока наш «сенсей» шарахался по остальным учащимся со своей просветительской миссией, я даже украдкой делала наброски натурщиков и натурщиц. Выходило дерьмо, но я не отчаивалась — могло быть и хуже.       Я поднялась со своего места, намереваясь выйти на улицу и закинуться таблеткой.       — Куда? — Рихтер разогнулся над сидящей за мольбертом девушкой в очках.       Я вскинула бровь, с трудом сдерживая порыв окрыситься и сказать какую-то гадость. Пришлось спешно взять себя за отсутствующие яйца и быть культурной.       — У меня болит голова. Хочу выйти на воздух.       Он задумчиво вперился в моё лицо, но вернулся к девушке.       На улице только закончился дождь. Прохлада, свежий ветер, промзона, светящаяся вывесками и табличками десятки студий и магазинчиков с художественными принадлежностями, музыкальные лавки. Сумерки и покой богемного квартала Балтимора. Откуда-то доносилась игра на гитаре. Я устало прислонилась к стене у самого входа и торопливо закинула в рот таблетку, торопясь проглотить.       Не успела.       Перед носом возникла холёная рука.       — Выплюнь. Немедленно, — приказной тон шарахнул по мозгам как удар в литавры над самым ухом.       Я возвела глаза к небу, сплёвывая ему на ладонь обслюнявленный наркотик. Раздражение подскочило на тысячу градусов по внутренней шкале. Но собачиться с ним не было никакого желания. Только посмотрела в серые укоризненно взирающие на меня глаза с усталостью, свойственной скорее ему самому, чем мне.       — Какого дьявола ты со мной вынашиваешься? — переходя с официального тона на привычную панибратку произнесла я. — Не надоело?       Он сморщился, стряхивая «колесо» в расположенную у входа мусорку и извлекая из кармана платок, чтобы протереть ладонь от моих слюней:       — Я не хочу, чтобы ты убивала себя этим дерьмом.       Истерически рассмеявшись, я злобно вытаращилась на него:       — Откуда, мать твою, ты взял, что можешь решать за меня — чем я должна себя уничтожать? Почему позволяешь себе выбирать за меня? Мы знакомы без году неделя, не считая инцидента у клуба, когда именно ты повёл себя как последний мудак! Ты нихуя про меня не знаешь, не знаешь, что было в моём прошлом, не понимаешь, почему я пытаюсь это забыть, но упорно лезешь куда-то туда, где тебе не рады! — проорала я, теряя самообладание и глядя на него со всей злостью, на которую была способна; из глаз непроизвольно брызнули усталые слёзы. — Ты только вылезаешь как чёрт из табакерки и пытаешься выдернуть меня к жизни, которую я стремлюсь забыть к хуям!..       Рихтер опешил. Представляю, что он видел перед собой, и даже примерно догадываюсь, до какой степени это выглядело мерзко. Но остановиться я уже не могла. Только орать, сыпать оскорблениями и выдавать весь поток нескончаемой горечи, ненависти. И перед глазами мелькали… мелькали картинки случившегося в Сентфоре. Разодранное плечо, падения с лестницы, сломанные рёбра, мать, старательно отпихивающая меня в розовом ублюдочном платье, кривоногий карлик, дерущийся с ней, Никсон со свёрнутой шеей. И все… все, кто приложил руку к этим кошмарам: Писадейра, Джон Холл, Фавн, упырь в маске, который до сих пор приходил изредка во сне, нашёптывая на ухо всякую мерзость…       — Ты никогда этого дерьма не поймёшь… — прооравшись, всхлипнула я, мотая головой, — «открытие ебучего года»… Ведь это так далеко от твоих рисуночков, так далеко от красочек, кисточек… — неожиданно я прямо посмотрела в глаза застывшего Дамиана. — Да какого хера я распинаюсь, как в суде перед присяжными?! Пошел ты в жопу! И ты, и студии твои, и уроки, и школа и…       Договорить я не успела.       Рихтер обхватил пальцами моё горло, притискивая к стене старой фабрики, вмещавшей студию. Сдавленно захрипев, я вцепилась руками в его запястье, пытаясь вывернуться. Серые глаза почти с ненавистью смотрели на меня. Но на дне плескалось горечи столько, что захлебнуться можно было раз плюнуть. Я сжалась в комок, чувствуя, как переворачиваются внутренности. Впервые за всё время никакого возбуждения. Никакого сексуального подтекста. Я просто… просто наконец ощутила себя полностью разбитой до той степени, которую прежде не показывала никому со дня возвращения.       «Если бы не эти грёбаные занятия рисованием, я бы просто накидалась дома до беспамятства и спала как ни в чем не бывало… Но нет же, блять… Понесло дерьмо по трубам…», — всхлипывая подумала я, вглядываясь в лицо Рихтера и переставая вырываться.       Слёзы капали на его ладонь, сжимающую моё горло. Я убрала руки и провисла в этой хватке. Сил просто не оставалось на то, чтобы сражаться с собственными внутренними чертями. Не оставалось ни на что.       — Сдави сильнее… — тихо попросила я, чувствуя, как кислород иссякает.       Он стремительно убрал руку, будто получил удар под дых, и отошёл, разглядывая меня со смесью отвращения и жалости. Я сползла по стенке на асфальт, обнимая колени руками и продолжая скулить. Хотелось сдохнуть от боли сию секунду. Передоз уже не казался такой уж мрачной перспективой итога моего существования. И снова мельтешащие в голове кадры случившегося, снова удушливая паника. И единственное спасение - этот мудак, что смотрит на меня как на говно, спровадил в мусорку.       Я всхлипнула, чувствуя, как меня вздёрнули на ноги. Опять как кукла провисла в руках Дамиана, слушая, как он сыплет гневными репликами и затаскивает меня обратно в студию. Движение по коридорам, светлая студия сменяется просторным двухэтажным лофтом, но я это едва ли замечаю. Тело уложили на большой угловой диван, обитый чем-то на манер дерюги, сверху раскинулся плед. Торопливые шаги, звон стаканов и плеск воды.       — Пей, — снова повелительный тон.       В нос ударил запах валерьянки.       Я, морщась, приподнялась на локте, опрокидывая в себя содержимое протянутого стакана. «Бурбона бы лучше дал, жмот…» — проносится в мозгу со свистом. Я откидываюсь обратно, жмурясь от накатывающей усталости и дурноты. В голове пронзительный звон отступившей истерики. Тошнотворный привкус валерьянки обволакивает.       — Отдохни. Мне нужно закончить занятие и отпустить людей. — проговорил Рихтер, отставляя опустевший стакан на журнальном столике. — Надеюсь, больше препаратов у тебя нет. В противном случае, всё закончится плохо…       Я хотела что-то ответить, но сил не было. Сознание начало уплывать в бездну. «Хорошо, что завтра выходной… никакой школы…» — последнее, что я подумала, прежде чем провалиться в сон. По щеке скользнули тёплые пальцы, отводя волосы с лица и заправляя их за ухо.       Мне снова снился цирк. Пустой. Бесконечные переходы из шатра в шатёр. Без выхода, без возможности выбраться. Черное платье, снова длинное, путающееся тюлем вокруг ног. Корсет затянут так, что дышать больно. В голове или вне её раздаётся смех. Бархатистый, уверенный, многообещающий. Я мечусь по цирку и, куда не направляясь, неизменно попадаю в пустой зрительский зал. По сцене струйками бежит кровь, словно водопадами срываясь с края и стекая в зал и на маленькую лестницу. И снова бессознательное движение. Бег в бесконечном лабиринте. И стены шатров невозможно разорвать, расшнуровать, прорезать, чтобы выбраться из этого кошмара.       — Ты снова рядом, моя дорогая…       Так близко, что сердце сбивается, пускаясь в такой марш, что готово вывалиться из груди, пробив рёбра частотой ударов. По обнажённым лопаткам скользит рука в тонкой перчатке, царапающая швами кожу. Я резко обернулась — снова пустота. Только смех, ласкающий нервы и уничтожающий их же. В голове тревожным набатом отбивается пульс. Удар по ногам заставляет упасть на ступеньки, ведущие к сцене. Кровь начинает течь по волосам, плечам, рукам. Я почти падаю в неё лицом. Тёплая, липкая, пахнущая железом и мертвечиной. Словно кто-то перерезал кому-то горло, продолжает резать ещё и ещё, чтобы этот водопад не прекращался ни на минуту.       Рывок руки в перчатке переворачивает на спину. Человек наклоняется, вглядываясь из прорезей маски алыми сполохами. Сегменты расходятся, образуя усыпанный лезвиями провал. Гипнотизируют… Я могу только лежать на ступеньках, чувствуя тёплую кровь, огибающую тело, стекающую по нему, впитывающуюся в жесткое платье, в его юбки и корсет. Рывок руки, и корсаж рвётся, осыпая зрительские лавки и пол цирка градом бисера и кровавых капель. Кроме трусов на мне остаются лишь туфли и бесконечный поток беззвучных слёз. Словно издеваясь, мой мучитель окунает пальцы в тёплую лужицу, проводя полоску от ключиц вниз, обводя соски, очерчивая и выводя неведомый символ на животе.       — Твой страх пахнет молодой травой, Сара… — почти с урчанием произносит демон моих снов, — мой любимый запах… так пахла святая сука… Пока не начала вонять жжёным мясом и палёной шкурой, сгорая в костре… Ты ведь не хочешь на костёр, моя девочка?..       Я молчу, не могу сказать ничего. Губы не слушаются. Волосы отяжелели от кровавой бани под затылком. Глаза только смотрят в потолок шатра, на купол, под которым болтается обруч. Я вслушиваюсь в хриплое, почти интимное дыхание, холодом обжигающее шею, грудь, живот. Запястья сходятся над головой, придавленные к ступеньке. Рывок белья на бёдрах и обрывок ткани улетает куда-то в сторону. Давление на судорожно сведённые вместе колени.       — Не сопротивляйся, маленькая дьяволица… — шепот в шею вынуждает зажмуриться, захлёбываясь безмолвными слезами. — Рано или поздно — ты привыкнешь…       Рука в перчатке обводит контуры бёдер изнутри, снова размазывая тёплую кровь по телу. Отвращение смешивается со страхом до того предела, когда уже почти всё равно, когда хочется просто сдохнуть, не видя иного выбора. Пальцы в перчатках накрывают промежность, водя по коже, снова царапая, снова причиняя боль того уровня, когда от неё хочется дёрнуться. Но, кажется, меня просто не слушается тело, не слушается пронзительно чистый разум, в котором плещется только первозданный ужас и страх.       — Нет-нет-нет-нет… — шепчу я, будто заведённая, — не хочу, отпусти… Оставь меня!..       Человек усмехается, поднимая пальцы, ласкавшие промежность, к моему лицу, показывая влажную до безумия от смазки кожаную поверхность. И я снова ненавижу себя и своё тело. За то, что даже в этом ужасе физиология снова всё переворачивает с ног на голову. Хочется свести колени, но только мышцы подрагивают, удерживаемые гипнотической волей.       — Хочешь, моя милая, хочешь, моя маленькая чертовка… — насмешливо, с возбужденной хрипотцой произносит голос. — Твоё тело хочет даже больше, чем разум, кутающийся в страхи и воспоминания… Такие же бесполезные, пустые, отвратительные и грязные, как ты сама…       В тело проскальзывает палец, и внутри разливается нестерпимая боль. Я дёргаюсь, содрогаясь от этого ада внутри, пытаясь вырваться из тисков, из хватки, из кошмара. Крик разрывает лёгкие и горло. Палец продвигается глубже, жёстче. Боль разрядами протекает от низа живота до мозгов. До того желания, чтобы хотя бы сознание покинуло тело. Хоть на секунду обрести покой от этой накатывающей волнами адской агонии.       Снова бархатистый смех, заглушающий даже мои собственные уже охрипшие крики…       Рывок за плечи.       Я, продолжая голосить, размахиваю наконец освободившимися руками и ногами, брыкаясь как ужаленный в задницу оводом бык. Горло уже дерёт от непрерывного ора, лёгкие готовы порваться к чёртовой матери. Только боли почему-то нет. Словно ничего не происходило… не происходило…       Глаза открываются в тот момент, когда я наотмашь бью Рихтера ногой в грудь. Мужчина отлетает на журнальный столик, потирая ушиб. Глаза отражают смесь злости, беспокойства и новой порции жалости. Грёбаной жалости, которая мне не нужна. Внутри всё разрывается, и я дрожу так, что руки ходят ходуном, будто от синдрома Паркинсона. Страх снова сковывает. Тело сжимается в тугую пружину, и я подтягиваю колени к груди, стараясь занимать как можно меньше пространства на диване. Всё еще колотится сердце и пульсирует в висках кровь, отбиваясь в каждую клеточку очередным потоком удушливых воспоминаний.       Дамиан морщится, пытаясь восстановить дыхание. Широкая ладонь тянется ко мне. Медленно, будто пытаясь уговорить не сбегать сию секунду. Дёргаюсь снова, вжимаясь лопатками в спинку дивана.       — Смотри в глаза, — спокойно произносит он, стараясь сдерживать кашель после удара.       Послушно впиваюсь в бурю из его перекатывающихся будто волны в шторме эмоций в серых глазах. Мысли разлетаются. Медленно, болезненно, сползая, будто бетонные плиты после обвала. Дышать становится легче, голова продолжает трещать сильнее и сильнее. Тёплые ладони оборачиваются вокруг моих запястий, отрывая руки от стиснутых ими колен. Мягкое успокаивающее поглаживание.       — Дыши, — приказ, которому я подчиняюсь, понимая, что задержала дыхание и лёгкие печёт до безумия.       Еще десяток минут, а может и больше… Сердце замедляется. Игра в гляделки подходит к концу. Рихтер осторожно подвигается ближе, внимательно разглядывая моё лицо, подрагивающее от истерики во сне, от напряжения, которое я там преодолеть не могла. У меня же продолжают дёргаться мышцы бёдер, которые я там пыталась сжать как можно плотнее, но опять же безуспешно.       — Что тебе снится? — художник продолжает незаметно поглаживать мои сложенные в «лодочку» ладони. — Разбудить невозможно почти.       — Вам… тебе не понять. — хрипло ответила я, отводя наконец глаза от его лица. — Это то, после чего не все выживают. А если выживают… прежними уже не будут никогда.       Он без усмешки, возможно, впервые смотрел на меня, икающую после истерики. Продолжали обволакивающе и успокаивающе двигаться тёплые руки, массируя и успокаивая мои пальцы, которые я всё еще норовила судорожно сжать в кулаки. По телу прокатывалось отвратительное ощущение боли в промежности. Несуществующей, выдуманной, приснившейся. Но сильной до такой степени, что я готова была захныкать снова.       — Легче? — Рихтер отпустил мои руки, упираясь локтями в свои колени.       Я кивнула:       — Мне пора домой. Уже темно…       Он покачал головой:       — Плохая мысль. Здесь две спальни. Ты можешь остаться на ночь.       С удивленным вздохом я вытаращилась на него. «Это шутка такая? Остаться на ночь с незнакомым мужиком у него дома?.. Он спятил? Или это я спятила, потому что боюсь остаться одна и готова переночевать с ним под одной крышей?..» — прозвенело в пустой голове.       — Нет. Домой, — твёрдо ответила я.       Он со вздохом поднялся:       — Хорошо, раз ты так в этом уверена. Но я тебя отвезу. Не стоит по ночным улицам шататься в такой поздний час. — он протянул руку, предлагая помощь в том, чтобы я встала с дивана, в который вжалась будто в надежде слиться с обивкой.       Я сглотнула, глядя на протянутую ладонь:       — А м-мои вещи?..       Он глазами указал на лежащую на краю дивана сумку с моими принадлежностями. Сглотнув, я поднялась на ноги, закидывая ремешок на плечо и собираясь двигаться к выходу, но остановилась в ступоре. Он ведь приволок меня сюда едва ли адекватную. В голове даже на треть не плескалось понимания — куда, собственно, идти. Зато глаза охватили убранство лофта. Краснокирпичные стены, серая мебель, полы чередуют плитку и паркетную доску, подогнанную так, что даже скрипа не слышно. Металлическая лестница, как те, что используются при постройке пожарных выходов, на втором этаже видно несколько дверей на равном отдалении. Какие-то кадки с растениями, столики, куча стекла, тёмного тяжелого дерева, реечные жалюзи на окнах от пола до потолка. Я задрала голову вверх и чуть не грохнулась от того, до какой степени высокий потолок.       — Ты живёшь здесь один? — почему-то шепотом спросила я.       Рихтер кивнул, увлекая меня за запястье в коридор, который я почти не заметила из-за угла книжного шкафа. Справа промелькнула маленькая кухня с шкафчиками, цвет которых в темноте я разглядеть не могла. Еще какие-то двери. Он толкнул одну из них, проходя в гараж и заводя автомобиль.       — Садись, — обрывистый приказ.       Я вымоталась до такого предела, что беспрекословно подчиняюсь.       Дамиан открыл гараж, выехал и запер всё как было. Черный мерседес двигался по ночному Балтимору, освещённому яркими фонарями и неоновыми вывесками. Я сжалась на пассажирском сидении, притискивая к груди сумку. Пальцы нервно перебирали ремень, и я старательно давила панику, всё еще удушливо заполняющую тело и разум от края до края.       — Если хочешь — можем вернуться. — художник покосился на меня в зеркало. — Я всё еще думаю, что оставаться одной сегодня тебе не стоит.       Я помотала головой:       — Мне там спокойнее даже в одиночестве. Мне везде спокойнее, чем в Сен… — я запнулась и прикрыла глаза, стараясь сдержать подступающий снова к горлу вой; страх сковывал так, что сердце начинало предательски ныть и покалывать в груди. — Блять… когда же это закончится.       Рихтер сморщился, сильнее вцепившись в руль. Серые глаза вспороли меня через зеркало, пересекаясь с замутнённым подступающими слезами взглядом. Я стремительно опустила голову, словно извиняясь за брань и своё поведение. Было безумно стыдно за то, что он сегодня получил от меня ведро помоев, удар, а сейчас еще и вынужден везти домой. Внутри опять скручивался тугой комок страхов, стыда, отвращения. И тем хуже было, чем больше я понимала, что не могу найти выход. Кошмары возвращались. Сегодня было показательное выступление того, что мучило меня уже безумно давно. Только теперь… теперь ко всему добавилось насилие… не то насилие, к которому я привыкла в исполнении ублюдка в маске. А куда хуже…       — Я могу остаться, если тебе это нужно… — Дамиан чуть дёрнул головой, продолжая смотреть на дорогу.       Сглотнув, я опять посмотрела на него, размазывая слёзы по лицу. После его «дворца» позволить ему увидеть свою халупу… А вдруг отец внезапно нагрянет? Как я тогда буду объясняться? «Знакомься, пап, это мой препод по рисованию, который тебе в газете попался! А то, что он ночует у нас, так это я виновата. Меня во сне трахнул пальцем кошмар в маске…» — подумала я. Голова наливалась свинцом. В ней даже мысли не проносилось о наркотике или выпивке. Это удивляло.       — Хорошо. Но… Я… у меня не те условия, к которым ты привык… — запинаясь, проговорила я.       Он криво усмехнулся:       — Не стоит думать, что я всю жизнь провёл в таких условиях. Только лишь достижения последнего времени. Прежде всё было не столь радужно, — он сморщился, паркуя автомобиль у моего подъезда.       Я сглотнула, покидая салон и дрожащими руками забираясь в сумку в поисках ключей. Связка выскальзывала из пальцев, проваливаясь всё глубже в карман. Дамиан спокойно отстранил мои руки и извлёк из кармашка искомое с брелоком в форме презерватива. Я вспыхнула, он насмешливо фыркнул, протягивая мне связку. До квартиры дошли без приключений. Я нервно отперла дверь, торопясь сделать это прежде, чем выглянет кто-то из соседей.       В квартире было пусто и тихо. Я бросила сумку на пол, спешно втягивая Рихтера внутрь за руку. Кажется, он невольно сжал мои пальцы в ответ. «Ну и лапищи у него…» — я сглотнула, вспоминая, как он сжал моё горло несколько часов назад. По телу рванулись панические мурашки. Дверь за его спиной захлопнулась, я торопливо провернула все замки, накинула цепочку-ограничитель и устало прислонилась спиной к двери.       В квартире было темно. Свет я так и не включила. В итоге, так уж вышло, что передо мной на фоне окна стоял высоченный тёмный силуэт. Я пискнула, сползая на пол, проваливаясь обратно в панику и закрывая голову руками.       — Только не снова, пожалуйста… — проскулила я. — пожалуйста…       Руки Рихтера бережно подняли меня с пола, и он нерешительно замер:       — Ты спишь в комнате или на диване?       От его голоса в темноте я скукожилась еще больше.       — В комнате, — всхлипнула я.       Он спокойно кивнул, стягивая туфли, и понёс меня в спальню.       В постели стало спокойнее. Заботливо стянутые кроссовки он отнёс обратно в гостиную. Вернулся, устроившись на полу, прислонился спиной к кровати, глядя в окно. Я невольно затаила дыхание, пытаясь понять — что я чувствую? Мысли носились в адском сумбуре. Мне было одновременно страшно и безопасно. Во рту всё еще перекатывался привкус успокоительного, перебиваемый запахом одеколона Дамиана. И тишина, нарушаемая лишь моим шмыганьем носом и его дыханием. Глаза закрывать было невероятно страшно. Я стиснула рукой угол подушки, стараясь более бесшумно глотать слёзы, призывая все силы, чтобы всё наконец прошло.       — Сара?..       — Да? — я прикрыла глаза, пытаясь просто слушать его голос и отпустить страх.       — Что тебе снится? — Дамиан чуть повернул голову, чтобы видеть меня хотя бы краем глаза, если в темноте можно было хоть что-то разглядеть.       Я сглотнула:       — Не хочу об этом. Мне никто не верит. Это… не нормально. Выбивается из понимания. — я помолчала и добавила: — Не хочу, чтобы ты считал меня чокнутой. Мне этого и от всех остальных хватает выше крыши.       Он усмехнулся:       — Я ведь всё равно увижу рисунки… Так какой смысл утаивать?..       Умом я понимала, что он прав, но заставить себя рассказывать это снова… Убеждать себя потом, что он сможет принять эти идиотские страхи, ужасы, которым я бы и сама не поверила, расскажи мне кто-то едва знакомый что-то похожее. Это было еще больнее. Больнее, чем я могла себе представить. Особенно с учётом, что его отвращения и злости мне и без того было предостаточно, хоть я и понимала, что сама в этом виновата.       — Не стоит. Не заставляй меня второй раз за день погружаться в это дерьмо… пожалуйста... — я прикрыла глаза, вслушиваясь в его размеренное дыхание.       — Хорошо. — он качнул головой. — Спи.       — Не могу… — честно призналась я, — меня до сих пор трясёт.       Он со вздохом поднялся, обошёл постель, устраиваясь за моей спиной на боку и притягивая к себе. От ощущения тёплой мужской груди, прижатой к спине, по телу прошла волна дрожи. Я со вздохом прикрыла глаза, не совсем понимая — какого дьявола вообще происходит? Мой препод по рисованию, которому я планировала скормить собственную девственность, лежит со мной в моей постели, у меня дома. Мы полностью одеты, меня поимели во сне несколькими часами ранее, а сейчас я пытаюсь уснуть, чувствуя обнимающую себя поперёк живота руку. Всё это диким галопом проносилось у меня в голове.       И почему-то мне было спокойно…       — Дамиан?..       — Что? — голос чуть хриплый, кажется, он успел задремать.       — Всё же, почему ты меня так опекаешь?.. — я подоткнула ладонь под щеку.       В затылок полетела усмешка:       — Сам не понимаю…       «Мудак…» — подумала я, проваливаясь в сон.              Казалось, что всё наладилось. С кривой усмешкой, она большую часть времени проводила в углу студии, рисуя свои «страхи». Было бы смешно, если бы не было так печально. Я знал, что предстоит увидеть на листах, разрисованных ею. Знал, что и мой собственный «портрет» рано или поздно примет бумага. Безумно злило, что ей просто не хватало смелости принять всё, что я пытался прежде донести до этих теперь проспиртованных, накачанных наркотиками мозгов.       Сейчас она стала злее, агрессивнее. Её ломал запрет на курение, контроль с моей стороны за употреблением запрещённых веществ. Я мог быть уверен, что хотя бы в школе и в студии она не принимает ничего. Больше всего страшило предстоящее принуждение отказаться от наркотиков. Я догадывался, что последует, догадывался, что ей придётся перенести, но сделать с этим ничего не мог. Она сама подсадила себя на эту гадость. Глуша страхи, к которым я теперь едва ли имел какое-то отношение, кроме того, что генерировали клетки умирающего под влиянием препаратов и спиртного мозга Сары.       Прежде я не думал о том, что именно ей снится. Попадая в её разум только наблюдателем, я мог просто касаться, смотреть за ней спящей, видеть какие-то зарождающиеся кошмары, пытаясь их оттолкнуть, заменить чем-то незначительным или мягкой лаской. Лаской… какова ирония — ей дарит ласку чудовище, которое она ненавидит и жаждет уничтожить. Чудовище, которое я сам в себе принял давно и бесповоротно.       После истерики она вымотана. Первая стадия ломки начинается с кошмара. Я заканчиваю занятие для художников, чувствуя, что в лофте у неё начинается приступ паники. Студенты расходятся медленнее, чем хотелось бы. В разум проникнуть не выходит. Только судороги. Тело будто деревянное, мышцы не слушаются, она выгибается на диване до хруста костей, не осознавая, где сон, а где явь. Глаза не реагируют на свет.       Уповая на то, что энергии хватит до Сентфора на предстоящей неделе, я отдаю небольшой импульс силы, чтобы выбить её из кошмара. Неохотно, но она поддаётся. Для меня ново наблюдать такие приступы. И тем сложнее понять их первоисточник. Не ломка. Что-то другое. Ломка еще впереди. Сейчас же… В ней какая-то червоточина, которая всё ширится, с каждым днём. Я не вижу её. Не могу понять происхождение, не осознаю источник и не могу пытаться её выдернуть или как-то погасить. Именно её девчонка пытается заглушить. Не меня, не то, что я транслирую в её голову…       От этого осознания наступает почти облегчение. Но... только у меня.       В голове тёмные мысли о насилии, что приключилось в её сне. В моём исполнении. Едва не морщусь от одной этой идеи. Я хочу её, но взять силой… нельзя. План осыплется карточным домиком. Она должна встать рядом, а не против. И тем страшнее от мысли, что сознание вынуждает её отбрасывать саму идею этого союза.       Я задаюсь мыслью найти червоточину в её теле и разуме. Не сейчас. Сил недостаточно. Иллюзия черпает слишком много резерва. Удерживать лицо так долго и при таком количестве людей ежедневно невероятно сложно. Сбрасывать иллюзию удаётся только в одиночестве, созерцая ненавистные рубцы в зеркале.       Но не сегодня. Бессонная ночь. С ней. Ослабить контроль, и всё всплывёт. Объяснение я давать не готов. Ни своим поступкам, что совершил прежде, ни тем более, тому, что творю из-за неё сейчас. Происходящее в данный момент даже в моей собственной голове не укладывается. Я не солгал, когда сказал ей, что не понимаю, какого дьявола здесь творится. Просто необъяснимое притяжение, которое причиняет боль, стоит ей оказаться слишком далеко. Хуже пожара, который когда-то пожирал моё лицо и тело. И объяснить его логически едва ли возможно.       Какая насмешка судьбы — надломленное создание, которое привязано ко мне неведомыми силами, ненавидящее меня до пропасти отчаянья, жмётся к груди, вздрагивая во сне. Никакой сонной безмятежности. Кажется, её боль и страхи разливаются в воздухе как морозник, который горел в ногах Аннет. Почти физически ощутимый запах. Руку протяни — дотронешься. Но она спит, позволяя наконец касаться себя, как хотелось уже давно. Вне этих дьявольских снов. Тошнотворная, отвратительная, грубая, почти изъеденная… моя.       Я задремал, уткнувшись в её затылок. Контроль ослабился и шрамы всплыли. Я не видел этого. Только сон. Безмолвный сон в её голове. Безмятежный, спокойный. Пустая тьма, в которой она плывёт, не замечая ничего. Никакого рваного сердечного ритма, никакого движения. И за ней можно наблюдать целую вечность в этом покое. Касаться кожи без изъянов, касаться волос. Безвредно, едва ощутимо. Я берегу её сон, едва ли сам это понимая и осознавая до конца.       Утром она ворочается, выдёргивая меня из сна. Разворачивается в задеревеневших объятиях. Упираясь лбом в грудь, сжимается в комок, словно мёрзнет. Укрывая пледом, ухожу из комнаты, прикрывая дверь.       В голове мириады противоречий. В ванной умываюсь, разглядывая борозды шрамов на лице. Сил всё меньше, чтобы держать образ. Мне не хватает привычной маски. Привычного укрытия от людского отвращения. Не хватает сна, который позволял отключаться от мира, забываться и напитываться перед следующей охотой. Я бы и рад вернуться в лес, уснуть, исчезнуть. Уехать куда-то, убраться, но погибну. Или лишусь рассудка, что с моими силами, с тем, что во мне сосредоточено, превращусь в абсолютно неуправляемого монстра. Как Эйра. Только куда хуже. Гораздо хуже... Я привык к трезвому расчёту, продумывать комбинации на десяток шагов вперёд. Я привык… до её появления. Одна девчонка с глазами цвета аквамарина, которые преследуют меня, вытеснив из разума сгоревшую в пламени первую любовь…       По квартире проносится крик. Болезненный, тревожный.       Судорожно выдёргивая иллюзию, иду к ней. Сидит в постели, вжавшись в стену. Глаза панически бегающие, снова болезненная дрожь, снова страх, сковывающий мышцы. Опять успокаиваю, чувствуя, как сердце, одно маленькое сердце грохочет во всём её теле будто боем барабанов в ритуальной пляске. Жмётся, задыхаясь, зрачки как булавочные головки, и в разуме мечется только одна мысль: «за что?..».       — Дыши… — прошу, поглаживая дрожащие плечи.       Покорно прикрывает глаза. Вслушивается в моё сердце под щекой, подстраивает дыхание под моё. Успокаивается слишком неохотно, слишком болезненно. Тонкие пальцы вцепляются в рукава моей измятой после сна рубашки, тяжёлое обрывистое после очередных слёз дыхание прожигает кожу даже через ткань.       — Не закрывай двери. Никогда, — хрипло произносит она, сжимая пальцы сильнее.       — Хорошо. — поглаживаю светлые волосы, по которым плачет расчёска. — Мне пора в студию.       Аквамарин врезается в нервы, поднимаясь к моему лицу:       — Можно с тобой?..