"Клетка для Суккуба"

      Ломка подкрадывается незаметно. Я начинаю нервничать. Рихтер тоже это замечает. Больше всего я опасалась, что это начнется при нём. Когда я начала торопливо собираться, он не стал бубнить, пытаясь оставить меня еще на сутки рядом. Сейчас не время. «Смирился что ли?..» — вяло отбивается в мозгу. И я стремительно ношусь по комнате, заправляя после себя постель, собирая свои шмотки и судорожно одеваясь. В голове мечется только одно — лишь бы не при нём. Лишь бы не увидел. Я знаю, до какой степени всё это выглядит страшно и убого. И еще более мерзко от того, что это может увидеть мужчина, который мне действительно нравится и с которым есть то притяжение, которого я не испытывала никогда и ни к кому.       Раздражает всё. Хочется… не хочется, но нужно принять кокс. Как можно быстрее. Иначе всё выйдет из-под контроля. Так уже было в начале августа, когда я в первый раз попыталась «слезть». В тот раз кошмары едва опять не привели меня на порог, с которого не повернуть. Я тогда долго сидела на крыше, чувствуя, как выкручивает мышцы, кости, выла и пыталась унять боль и снова накатывающие страхи. Спрыгнуть хотелось неимоверно. Головой вниз, чтобы наверняка, чтобы насмерть и больше не мучиться от этого дерьма. Пришлось вернуться и торопливо звонить Тайлеру. Наркотики привезли через двадцать минут. Отпустило. Но больше я слезть не пыталась.       Для того, чтобы соскочить, нужно убрать первоисточник, который приводит меня к этой дряни. Убрать кошмары. А это почти нереально. Либо уничтожить Человека, что едва ли возможно, с учетом, что я даже примерно не знаю, где этот ублюдок находится, либо… Черт… Видимо, всё же придётся к психологу вернуться. Вот только дневник сновидений я вести так и не начала. А надо бы было… Хотя, что мне ей рассказать? Описать насилие? Так она ведь просила, чтобы сны были описаны «реалистично». Едва ли изнасилование в цирке на лестнице выглядит крайне реалистично…       Я натянула туфли, собираясь выйти из студии.       — Куда в таком виде? — Рихтер вышел из коридора своей обители, застёгивая манжеты на чистой рубашке.       Я заткнула язвительность в задницу и помолилась о терпении. И о его, и о своём еще больше. Разогнулась, глядя на него:       — Домой. Автобусом. Я и так тебя уже загоняла со своими заботами.       Он хмыкнул. Удивительно, но у меня шишка была заметна, а у него остался едва тёмный ореол в углу рта от ушиба. Тёплые пальцы подняли мою голову за подбородок. Серость впервые не полыхает желанием прибить меня сию секунду за то, что вчера едва не случилось возле клуба. Вздох чуть опалил лицо:       — Отвезу. Мне не сложно…       — Спасибо, — я приподнялась на цыпочки и чуть тронула губами его щеку, чувствуя, что он опять вздрогнул.       «Да какого дьявола с тобой происходит?..» — невольно подумала я. В серости мелькнула лёгкая озадаченность, но на этом эмоции, видимо, себя исчерпали. Он выпустил моё лицо, отпер дверь в гараж и подтолкнул меня в спину. Если бы не вчерашний вечер, я бы окрысилась и назвала его «папулей».       Внутри опять всё скрутило. Я вытерла со лба выступившую испарину и постаралась улыбнуться. Вышла какая-то судорога. В голове болезненным звоном отдавалось ощущение перекатывающихся камней. Я вжалась лбом в окно пассажирской двери. Дыхание начинало сбиваться от спазмов внутри. Слишком сильно выкручивало тело. Про психику даже сказать ничего не могу. Всё выводило из себя. Даже солнце светило слишком ярко.       Я сощурилась болезненно, когда Дамиан выехал из гаража.       — Возьми солнечные очки в бардачке.       Послушно открыв крышку, я извлекла очки и водрузила на нос. Слишком велики. Смотрелось комично, но поделать с этим нечего. Только бы добраться до дома. Там будет легче. Запасы есть.       — Мы что-нибудь придумаем, — произнёс он тихо.       Я скривилась от голоса, который обычно мне нравился:       — Мы?.. Зачем это тебе?.. Я уже устала спрашивать, но всё же?..       Он хмыкнул и покачал головой. Дальнейший путь проходил в безмолвии. Я старалась сдерживать дрожь в руках и не морщиться слишком уж откровенно. Виски ломило так, словно давление перешло все допустимые пределы. Хотелось просто закрыться в комнате, быстрее закинуться, и чтобы всё это закончилось. Как можно скорее. В памяти судорожно мельтешили все заначки. Что где лежит, как принять, с какой частотой, чтобы погасить абстиненцию, чем запить, чтобы накрыло побыстрее и стало легче.       У подъезда я торопливо дёрнула ручку открытия двери, когда Рихтер перехватил меня за запястье. Я послушно стянула с носа солнечные очки, думая, что дело в них. Но он подтянул меня ближе, касаясь лба губами. От этого жеста я чуть не разревелась. Даже легче немного стало.       — Спасибо… — произнесла я одними губами.       Влетая в квартиру, я уже мало соображала, что дверь стоило хотя бы закрыть за собой. Судорожно вытряхнутый нижний ящик шкатулки для украшений. Под пластиковыми колечками и браслетами таблетки и порошок. На дорожки времени нет. Ссыпаю на стол, облизываю палец, макаю в порошок, втирая в десну. Остатки носом через колпачок шариковой ручки.       Мир немного качнулся. Я ухватилась за край рабочего стола, чувствуя, что начало шатать. Тупая улыбка наползла на лицо.       Я ненавидела себя за это. Невероятно ненавидела. Но и сделать ничего не могла. В коридоре на этаже послышался шум. В голове почти сразу родилось понимание происходящего. Я торопливо вернулась в гостиную, заперла дверь и сползла по ней на пол. Эйфория начала накрывать с головой. Вроде бы вот — отпустило, эффект достигнут, стало легче… Не стало. Просто перестало болеть. Просто физическая боль ушла. А то, что внутри — так и сидит острым шилом в голове.       Со вздохом я оторвалась от двери и пошла в душ. Зеркало в ванной отразило расширенные зрачки, небольшую ссадину, чуть припухшую на скуле. А на груди, чуть выше полукружия — следы ногтей, после того, как пытались снять корсет. Расшнуровав ленту, я стянула с себя порванную тряпку и увидела мелкие синяки почти по всему телу. В форме пальцев вчерашних кретинов.       От самосозерцания отвлёк звонок домашнего телефона. Я догадывалась, кто звонит. Как и догадывалась, что сейчас мне влетит капитально…       — Сара, мать твою, О’Нил! — рявкнула после моего «алло» в трубку Миранда. — У тебя есть мозги и совесть? Или это не входит в базовую комплектацию?!       Я прикрыла глаза. Остаточный эффект абстиненции еще держался:       — Ми, не ори. Рихтер не дал мне вернуться и попрощаться…       — Да ты, блять, просто… стоп… — на том конце провода послышался скрип извилин, — какого хуя он там забыл?..       Я хмыкнула:       — Детка, ты в состоянии ко мне приехать?       Послышалась возня, Миранда что-то проверила, но вернулась к телефону:       — Буду через двадцать минут. Привезти «кокосов»?       — Пару штук, — я улыбнулась в телефон.       Послышались короткие гудки, и я повесила трубку.       Душ смывал остатки абстинентного синдрома, последствия пьянки, чужие руки, и, к сожалению, прикосновения художника. Я опустилась в ванну на колени, позволяя себе расслабиться и привести мозги в относительный порядок. Внутри стало предельно тихо. Никакой драмы, никакого надлома… Кроме, разве что: «мы что-нибудь придумаем…». Что ты придумаешь, Рихтер?.. Меня проще пристрелить, чтобы всё закончилось. Но воспоминания о вчерашнем вечере всё же давали о себе знать. Почему-то стёрся страх. Только покой остался. Только то, что было уже в лофте. Вплоть до самого утра. Умиротворение, дыхание, щекочущее затылок, и целомудренное объятие.       Я замоталась в полотенце и покинула ванную, понимая, что Ми уже где-то поблизости. Выковыряв из морозилки пиццу, я включила духовку и пошла одеваться. Сырые волосы холодили спину, но это было не очень-то важно. Хотелось есть, выпить и выговориться. За одно обсудить с Мирандой, какой урок стоило бы преподать Клодии.       Стоило запихнуть пиццу в духовку, раздался стук в дверь. Я впустила мрачную Ми в квартиру и сходила за виски к своему чудо-ящику. Пакетики с порошком были успешно спрятаны в шкатулку на своё законное место.       — Итак… начнем с того, что Тайлер обещал тебе свернуть шею. — сообщила Миранда, жуя пиццу. — Я разделяю его желание. По счастливой роже Клодии и когда ты пропала, мы поняли, что что-то пошло не так. В проулке два отмудоханных в мясо «шкафа», обрывок твоего топа, кровь на сидении. Наша именинница даже расстроилась, что не нашла твоего раздолбанного во все отверстия тела. Если бы Тайлер и Маршал меня не оттащили, сейчас я сидела бы не с тобой, а в обезьяннике…       Я вздохнула, виновато опуская глаза к тарелке.       — Всё произошло слишком быстро. Только закурила — появились эти ублюдки. Дальше как в тумане. Заднее сидение, пару раз дали по голове. — Миранда отметила шишку на моём лице и гневно поджала губы, но поощрительно кивнула, призывая продолжить. — А дальше у меня случился приступ, и упыри просто… исчезли. Вернее, мне так показалось. И тут Рихтер на своём черном «коне».       Брови подруги поползли на лоб:       — Откуда он-то вылез в том злачном районе?..       Я пожала плечами:       — Понятия не имею. Мне сказал, что проезжал мимо.       Бровки Ми спрятались под волосами. Удивление перешло в изумление и следом в восторженный визг. Кажется, она уже забыла про насильников, развесив уши в ожидании дальнейшей истории.       — Так, с этого места поподробнее… — она чуть нахмурилась снова: — Клодии, скорее всего, не будет неделю. Я обещала, что мы сломаем ей ноги. Ты левую, а я правую. Так что… ладно, хуй с ней… Что там с Рихтером? Было??? Хорош наш великовозрастный жеребец?.. — снова бровный эквалайзер.       Я вспыхнула и покачала головой:       — Было бы, не случись второй приступ…       Ми замахала руками:       — Так, О’Нил! Давай на чистоту… Я устала от твоих сказочек про белого бычка и слушать отмазки. Давай с самого начала. Что за приступы? Откуда они у тебя вылезли и что к ним привело? Обещаю дурку не вызывать и не считать тебя психанутой. — она чуть сжала моё запястье. — Даже ржать не стану. Расскажи и позволь тебя понять. Я даже Тайлеру ничего не скажу.       Я пожевала губы, глядя на неё, и разлила остатки виски по стаканам. В голове с космической скоростью проносились события Сентфора. Выдержав паузу, чтобы выстроить повествование в удобоваримый вид, я всё же позволила себе рассказать всё без утайки. Я не ждала, что Миранда проникнется, что всё-таки удастся избежать подколок или шуток про собственную неадекватность. Но всю историю она слушала молча, даже не отводя глаз от моего лица. При упоминании фавна немного скептически приподняла бровь, но и на этом всё. Когда началась история цирка, чудиков, ублюдка в маске, подруга уже согнула пополам вилку от напряжения и злости.       Кажется, весь этот разговор смахивал на отсроченную исповедь. Когда слишком долго держишь в себе то, чем стоило бы поделиться с тем, кто сможет хоть немного поверить в то, что ты расскажешь. Я изливала душу, чувствуя, что внутри облетает какая-то грязь. Воспоминания уже не казались такими уж кошмарными. Молчание Ми... даже её молчание, позволяло мне двинуться с мёртвой точки переваривания приключившихся ужасов.       — И поэтому ты стала ходить к Рихтеру в студию, чтобы там вдали от посторонних глаз нарисовать все эти страсти-мордасти и спалить к хуям?       Я кивнула:       — Выбора нет. Психолог рекомендовал. Из всего, что было на сеансах, кажется, это был первый и последний дельный совет от неё. Она не верит. Всё спихнула на издевательства в школе. Буллинг, наезды, истерия и травля со стороны старшеклассников. Не без этого, конечно, но на такую подмену мой мозг не решился бы. Нет, я понимаю, насколько это убого и тупо звучит, но, Ми, поверь… это было и это правда. — отпив виски, я откинулась на спинку стула и покачала стакан в пальцах. — Бред, да?       Миранда сложила руки на груди, рассматривая меня так, словно впервые увидела:       — Идиотка… — мрачно вздохнула она, — да, признаю, звучит нелепо. Не скажу, что я прямо-таки во всё безоговорочно поверила, но давай будем честными — если бы этого не случилось, хотя бы отчасти, твоих панических атак не было бы. Не было бы приступов. Не было бы нужды накидываться каждый божий день. Ты хоть немного своей тупой головой понимаешь, что этого бреда между нами можно было избежать, решись ты рассказать раньше? Или думаешь, что я бы не поняла?       Я виновато потупилась:       — Просто, когда никто не верит, даже те, кто непосредственно участвовал во всём этом говне, начинаешь невольно думать, что и остальные не поверят…       Ми поджала губы.       — Ладно, хрен с тобой. Теперь про Рихтера… Он, значит, твой защитник и спаситель от мудаков Балтимора? Кажется, финалист охоты за твоей девственностью определился. — она широко улыбнулась. — Я требую выдать ему трофей в ближайшее время и рассказать мне о всём «процессе вручения» в деталях!       Я коротко хохотнула, чувствуя, как краска прилила к лицу. Рассказывать ей о том, что я вырубилась из реальности в кошмар, будучи придавленной нашим преподом в постели в его доме? Смешно… А хотя, Ми — единственная, кто не пытается перелопатить мою голову, даже после всей истории проблем чёртового Сентфора. Кому я еще могу выдать последние сплетни из своей жизни и встретить только поддержку, а никак не осуждение.       — Рихтер ведёт себя как мудак девяносто процентов совместно проведённого времени, остальные десять — душка. И я всерьёз начинаю опасаться влюблённости. — я со вздохом поднялась из-за стола и пошла к себе за второй «початой» бутылкой. — С моим диагнозом о клинической депрессии, суицидальных наклонностях и наркозависимости… Словом, он и так со мной окунается в это дерьмо по самые уши. Если так продолжится дальше. Отдамся, но на этом — всё, — неожиданно я хмыкнула, — если он меня захочет… в чем я всё больше сомневаюсь.       Ми вскинула бровь:       — Что за пессимизм?.. Кстати. А что если… хм… поменять тебе психолога? Не думала об этом?       Я грустно улыбнулась:       — Детка, мой психолог — ты. Не представляешь, до какой степени сейчас мне стало легче после того, как я тебе открылась. А менять… во-первых — дорого, а во-вторых… уж не знаю, как, но Рихтер заикнулся что-то про помощь.       Миранда захлебнулась от восторга, разглядывая меня как мамонта:       — Я его уже боготворю, если у него получится вытащить тебя из этого психоза. Сделаю алтарь и буду поклоняться, как богу. Даже круче! Первую жертву на алтарь принесу. Клодию!       Я расхохоталась. Идея с принесением в жертву Рихтеру недавней именинницы пришлась по душе. Но для начала, я всё же планировала немного её отлупить. И боже сбереги того, кто попытается меня остановить и оттащить от этой идиотки. Но всё же мысли неизменно возвращались ко вчерашнему вечеру. В одиночку разложить двух спортсменов? Нет, он хорошо сложен, не хлюпик, хоть и художник. Мне всегда казалось, что такие как он — тщедушные и тяжелее палитры в руках ничего не держали. Но чтобы так легко растащить двух мордоворотов, разделав их, как сказала Ми, до состояния мяса…       — Тех придурков хоть откачали? — не выдержав, поинтересовалась я.       Миранда поморщилась:       — Да. К сожалению. — но, уловив мой хмурый взгляд, поправилась. — К счастью, … Не переживай. У одного рёбра в кашу, у другого… короче, твой принц на черном мерседесе явно обучался в школе ниндзя. Иначе объяснить то, как он их отметелил до такого состояния, я не знаю. — она пожевала губы. — И еще более мне интересно — откуда Клодия их знает? Ни Тай, ни Маршал с ними не общается…       Я только пожала плечами.              В студии была тишина. Только поскрипывание карандашей и задумчивые взгляды участников курса. Я сидела со своим маленьким мольбертом на коленях, наконец начав выводить Писадейру. Во всех ипостасях, что были мне известны. Пока в лице миссис Бейкер. Несколько раз порывалась порвать рисунок. Не потому, что не получалось. Просто это оказалось невероятно тяжелым. Слишком много душных и мучительных воспоминаний. Особенно потому, что тело уборщика так и не нашли. А ведь, по сути, он спас нас с Тёрнером.       Дамиан ко мне даже не подходил. Лишь раз заглянул через плечо, сморщился и ушёл помогать остальным. Зато я познакомилась с молодой приятной женщиной. Её звали Ванда. Разговорившись во время перерыва, в конечном итоге получили нагоняй от Рихтера. Я думала, что его класс для реабилитации обычная шарашка. Оказалось, что сюда в самом деле ходят люди, пережившие в своей жизни что-то достаточно тяжелое. Моя новая знакомая не распространялась о своём прошлом. Просто уточнила, что рисование помогает ей справиться с суицидальными порывами. Судя по тому уровню стресса, что она испытывала при приближении нашего сенсея, я могла предположить, что она жертва изнасилования или насилия.       Я в очередной раз отложила мольберт, чувствуя, что меня вот-вот разорвёт от переполняющих голову воспоминаний. Становилось всё тяжелее снова вспоминать детали образа так, чтобы максимально его воспроизвести. К слову, морозник Рихтер у меня всё-таки отобрал. Сказал, что рисунок и его авторства тоже. Я не стала спорить, просто представила, что работа у Дамиана в руках вспыхнула синим пламенем и сгорела к собачьей матери. Стало немного легче. И в то же время я понимала, что цветок-то, по сути, не виноват ни в чем. Это просто трава, волей случая ставшая спусковой частью проклятия еще задолго даже до святой Четвёрки. Может, именно по этой причине ничего не сработало… Она, вроде бы, не причинила мне какого-то вреда. Просто дурман, просто опасность, которая без чужой воли едва ли принесла бы какой-то вред.       — Странные у тебя образы… — удивленно вскинув брови, произнесла Ванда над моей головой.       Я дёрнулась, собираясь перевернуть мольберт, но решила, что уже поздно прятать последствия своей неосмотрительности.       — Что есть, то есть. Как дела с твоей терапией?       Собеседница сморщилась:       — Всё так же. В моём случае — сколько образы не рисуй, а не поможет. Причина жива и здравствует. Так что… первоисточник не уничтожить. А это, — она махнула рукой на свой мольберт: — так… чтобы не сойти с ума, держа всё в голове.       Я покосилась на её работу. Вообще, на курсе для «калечных», как я его называла помимо прочих эпитетов, это не рекомендовалось. Но любопытство всегда было сильнее меня самой. На рисунке был изображен угол комнаты, в котором сидела то ли скорчившаяся женщина, то ли девочка. Непонятно. Она сидела на полу, обхватив колени руками и склонив голову, словно пытаясь спрятаться. Рисунок мрачноватый. Я покосилась на свой… тоже не сильно отличающийся.       — Была бы моя воля — уничтожила бы всех, кто причиняет боль и оправдывает насилие в любой его форме. — я поджала губы и подняла на Ванду глаза: — Ты сегодня торопишься?       Она усмехнулась:       — Всегда тороплюсь, но ради тебя, кроха, время найду. Пойдём за пончиками, как в прошлый раз?       Я радостно, впервые за день, кивнула. Мы случайно нашли в остановке от арт-квартала пончиковую с обалденным кофе и здоровской выпечкой. Если оставались силы для того, чтобы не просто доползти домой и упасть спать, то я предпочитала захаживать туда и побаловать себя на пару-тройку баксов. Настроение ползло вверх, и всё казалось мелочами. Один раз даже влетело от Рихтера, когда я спорола пончик по пути в студию и перемазалась в сахарной пудре… как он орал, думая, что я под кокаином пришла на терапевтическое занятие… Пришлось дыхнуть на него шоколадом и спокойно рисовать под ошалевшим взглядом сенсея, сдерживая хохот.       — Да, пончики и покой.       Ванда улыбнулась немного натянуто, но ушла к своему рабочему углу.       Я же невольно со своей обзорной точки могла видеть все работы. Избиение, насилие, бывшие наркоманы рисовали ломку. Я невольно понимала, через что предстоит пройти, если кошмары когда-то закончатся. Но, с другой стороны, в мозгу всё же отбивалась одна невероятно важная мысль: не бывает бывших наркоманов. Не-бы-ва-ет…       В кафе было тихо и уютно. Сумерки за окном позволяли в отражении видеть всё, что происходит за нашей с Вандой спинами. Я почему-то стала ловить себя на мысли, что после неудачной попытки Клодии сдать меня в пользование ублюдкам это не прекратится. Приходилось быть настороже.       — Что тебя беспокоит? — Ванда немного нервно посмотрела на меня, одёргивая рукава на запястья.       Я немного насмешливо отвернула свои манжеты школьной блузки, демонстрируя белые шрамы от порезов:       — Не переживай, у меня тоже в наличии «напоминания». А беспокоит… да много чего. От своих дурных привычек до полной неразберихи с этими дебильными страхами. Хочется наконец выдохнуть и жить себе спокойно. Да только чёрта с два выйдет… — я хмыкнула, отпивая кофе, — а еще меня хотят слегка поиметь. Приходится быть осмотрительнее.       Ванда удивлённо вскинула бровь:       — Мне казалось, что современные подростки более раскрепощены.       Я расхохоталась:       — Не во всех вопросах. Но в основном — да. И вообще, ты не на столько старше меня… — я неожиданно умолкла. — Ты кому-то рассказывала о том, что тебя привело в студию к мистеру Рихтеру?       Она поникла:       — Разумеется. Психолог, психоаналитик, служба опеки, несколько раньше… Толку-то?.. Когда твой мучитель… — она поджала губы и умолкла, — не хочу об этом.       Я чуть сжала её плечо.       — Недавно я выговорилась подруге. Поверь, моя история до такой степени бредовая, что она в полном праве была вызвать каталажку, чтобы сдать меня в заведение, в котором есть комнатки с мягкими стенами и толчки с утеплителем, не считая казённые пижамки с уютными длинными рукавами. — я отметила, как Ванда чуть улыбнулась, и продолжила: — Если что — мои уши всегда в твоём распоряжении. Тем более подозреваю, что твои кошмары не несут в себе мистического компонента, в отличие от моих.       Она отпила кофе, как и я, вглядываясь в отражение. В моей голове почему-то самостоятельно выстраивалась логичная картинка её прошлого, приведшего в класс рисования. Сочувствие, дружба, поддержка. От Ванды веяло материнством. Ненавязчивым. От родной матери я столько поддержки не получала лет с десяти. При этом черпая её, например, в матери Миранды и Тайлера. Миссис Барнс была очень добрым и отзывчивым человеком. Когда-то наши семьи дружили достаточно плотно. Мы с Ми занимались вместе танцами, ходили на соревнования Тайлера, праздники и прочее. Первым звоночком был наш переезд в другой район. Семьи общаться перестали, но учились мы всё так же вместе. А дальше — Сентфор, который почти лишил меня Ми и её брата.       С Вандой всё было иначе. Она как-то располагала к себе своей, как не смешно звучит, скованностью. Её хотелось растормошить, встряхнуть за плечи и обвести мир рукой, сказав: «Смотри, тут же круто!». С другой стороны, я понимала, что круто только мне. И только пока во мне есть допинг из кокса. А вот всё остальное время всё нихрена не круто.       — Меня изнасиловал дядя, когда было тринадцать. Потом мать сбежала, оставив меня на его попечение. Это продолжалось годами. Отпора давать не получалось. Он достаточно… известный в своих кругах человек, привлечь к суду не вышло. Служба опеки через его друзей всегда возвращала меня домой, даже невзирая на мои попытки спастись и объяснить, что дома опасно, страшно и не стоит даже думать о возвращении. — Ванда покрутила в пальцах стаканчик с кофе. — Потом мне повезло встретить одного честного полицейского. Он всерьёз прижал ублюдка, но было уже п-поздно… — она заикнулась, смахивая с глаз выступающие слёзы. — Давай пока закроем тему. Я… я не готова всё-всё рассказать. Пока это тяжело, даже несмотря на то, что прошла большая половина жизни.       Я понимающе кивнула. Но в мозгу всё кипело от желания выйти с ружьём на улицу и отстреливать насильников. И особенно своего. Особенно. Того, кто всё еще нет-нет, да попадал в мои сны. Стоило только словить абстиненцию ночью, и темнота облекалась плотью, делая то, что мне было противно, мерзко и больно. Стоило вырваться из кошмара, как боль снова отступала, будто её и не было. В реальности не было…       Еще немного посидев и разрядив атмосферу, мы всё же разбрелись по домам. Я неторопливо приготовила ужин и задымила косячком, пытаясь прогнать навязчивые образы из головы. В альбоме было уже с полдесятка набросков ублюдка в маске. Я не хотела почему-то показывать их Рихтеру. Не знала, какие мысли проскочат в его голове. Почему-то еще и опасалась, что разозлится.              Она вяло разрисовывала Эйру на листе, закреплённом на мольберте. Сосредоточенная, будто от этого жизнь зависела. Я даже не пытался подойти. После морозника она осмелела, щедро выдавая бумаге образы. Рисунок цветка я почему-то решил оставить как напоминание о том, что нас объединяет. Как некое объяснение этой безумной тяги. Я понимал, что хранить дома своё прежнее облачение, маску и прочие атрибуты было опасно, но это то, что не исчезло с цирком, не испарилось до времени пробуждения. Не закапывать же в лесу… Что ж, теперь коллекция будет пополняться иллюстрациями Сары.       Морозник всё еще путешествовал в её теле. То подбираясь по сосудам и венам достаточно близко к коже, то уходя вглубь тела, не позволяя подгадать момент и извлечь эту дрянь из её организма. И всё же сейчас заноза была как никогда близка к поверхности. Однако, взаимность притяжения в девчонке добавляет ей стыда и полное нежелание употреблять вещества, когда я поблизости. Было даже немного неловко после сахарной пудры на носу, но этот впервые звонкий, а не ядовитый смех в ответ на мою злость, а после озадаченность, почему-то меня ввёл в ступор.       И всё же, при первых признаках ломки, с тоской и острым нежеланием погружать меня в свои кошмары, она бежит. Домой, в знакомую гнетущую атмосферу, в свою обитель порока, которая сдавливает маленькое подгнивающее воздушное создание. И невероятно хочется оставить её рядом всякую последующую ночь, хотя бы ради контроля. Но прежде чем это произойдёт, прежде чем удастся вывести её из этого дерьма окончательно — избавиться от морозника. Кошмары прекратятся, и дальше будет еще более сложный процесс выведения из зависимостей.       В очередной раз вздрагивает, отвыкнув от моего внимания, стоит подойти. Рисунок уже не прячет, что не может не радовать. У неё какие-то свои критерии доверия, которые пока плохо поддаются моему пониманию.       — Приближается День Колумба, — я чуть улыбаюсь.       Сара вскидывает на меня глаза, силясь понять подоплёку:       — И что?       — Школьный бал. Полагаю, злачное мероприятие для выпускного класса.       Она морщится:       — Я не пойду.       Примерно это я и ожидал услышать, потому продолжаю:       — У меня есть приглашение на парад на набережной, а потом на световое шоу. Закрытое мероприятие, удобная обзорная площадка на крытой террасе. Хотел предложить составить мне компанию, — с едва заметной усмешкой наблюдаю за её удивлением.       И всё же она обычная в слишком многом. Улавливая отголоски мыслей о женских заботах неподходящего гардероба, едва не закатываю глаза. Впрочем, зная её привычку выбирать неуместные наряды, это следует учесть прежде, чем она приобретёт что-то едва ли подходящее для совместного выхода. Особенно с учетом излишней известности, которой я силился избежать, но не смог.       — А начиналось с приглашения в Уолтерс… — она наконец криво усмехнулась.       Я чуть склонил голову:       — И оно в силе. Со мной или с мисс Барнс. Полагаю, вам обеим это будет интересно.       Сара чуть морщится:       — Смахивает на подачку.       Всё же, не удерживаясь, закатываю глаза устало. Несносная, бестолковая, ершистая ехидна, которую тянет придушить. Как меня угораздило обрести притяжение именно к ней — понятия не имею.       — Смахивает на желание сделать тебе что-то приятное взамен привычных кошмаров и вечеров с бутылкой и порошком, — устало ответил я, оставляя её в покое и возвращаясь к прочим участникам курса.       Недоверчивый взгляд цвета аквамарина сверлит мою спину неприлично долго. Саре стыдно, еще стыднее от того, что её секреты я знаю все от начала и до конца. И в её голове мельтешат мысли отказа и острого желания согласиться. Ей любопытно, но от чего-то невероятно стыдно принять моё приглашение. Всё еще «правильная». Всё еще чистая, невзирая на гниль. Всё еще пытается осаживать эти внутренние порывы причинить боль кому-то, а не только себе самой. Недавно отмеченные мной следы на запястьях привели в ступор. Мысли о суициде душат даже меня, улавливающего их хоть и поверхностно…       — Хорошо, — она подходит в конце занятия, когда почти все разошлись.       Удивленно оборачиваюсь, упираясь в этот недоверчивый взгляд цвета неба:       — Точнее…       Закатывает глаза:       — Если тебе принесёт это удовольствие и тебе не противно выводить на публику… малолетнюю наркоманку… — она осекается, отворачиваясь, — К дьяволу. Плохая затея… Всего доброго.       Она дёрнулась к выходу, собираясь как можно скорее покинуть студию. Снова тяжелый стыд давит на плечи, и ей противно от себя, противно, что приходится отказываться от малости доступного нам общения из-за своей зависимости.       Успеваю перехватить запястье, дёргая на себя. Ладонь непроизвольно обхватывает тонкую шею, скользя по ней пальцами. Почти экстатическое наслаждение. Поначалу она дрожит, привыкая к этому прикосновению и я запоздало припоминаю её кошмары, где образ демона душит её во сне. Но маленькие губы призывно приоткрываются, когда опасность она чувствовать перестаёт. Аквамарин смотрит выжидательно и с ноткой лишь ей свойственной горечи и стыда.       Табачный привкус давно выветрился, что не может меня не радовать. Её поцелуй чуть горчит, но всё так же манит, как и тёплые приоткрытые губы дарят ту степень позабытого восторга, который даже не замечаешь, до тех пор, пока не начинает падать контроль, удерживающий на моём лице иллюзию. Но сейчас мы одни, и резерв не тратится на посторонних. С ней держать его проще. До поцелуя…       Она движется робко, почему-то стремясь касаться моего лица. Маленький язычок пробегает по нижней губе, углубляя своё движение. Она тихо стонет, прижимаясь ближе, и длинные ресницы трепещут от удовольствия. И в голове вновь пронзительно чисто, только какой-то внутренний необъяснимый восторг. Пока непонятный ей, но уже знакомый мне. От поглаживающих кожу шеи пальцев она дышит чаще, чуть кусая мою нижнюю губу.       — Иди. Уже поздно… — неохотно отстраняясь произношу я. — В пятницу я заеду за тобой перед началом. И не думай об одежде. У тебя слишком…специфичный выбор. Позволь мне озаботиться этими деталями.       Она краснеет, но хмуро взирает на меня, торопливо выравнивая дыхание:       — Ты мне еще и шмотки покупать собрался?.. Это нормально вообще?       Усмехаюсь, подталкивая её к выходу:       — С тем, что ты можешь выбрать на свой вкус, я опасаюсь, что возникнет слишком много пересудов, которые скажутся на тебе самой. Для меня это не сложно, а то, что я смогу тебе предложить, не будет худшим из твоего гардероба, поверь на слово.       Она поджимает губы, но уходит.       А мне вновь предоставлена возможность нарядить свою протеже на свой вкус, желательно не повторившись в своём выборе и не смутив её аналогичной цветовой гаммой. В такие моменты я подумываю, что действующий статус позволил бы мне нанять ассистента… но всё же такую шалость, как выбор нарядов для Сары я не могу доверить никому, кроме себя…