"Клетка для Суккуба"

      Я сидела напротив миссис Колд, следя за её реакцией во время прочтения моего наспех накарябанного за полгода дневника сновидений. Естественно, как и ожидалось, Гофман и Андерсен крутятся в гробах после моей фантазии. Снов я написала штук тридцать, разными пастами и на разных поверхностях. За три часа родился шедевр, который впору экранизировать как сны наркотического разума в качестве документального фильма о вреде злоупотребления запрещенными веществами и алкоголем.       — Удивительно… У меня складывается впечатление, что у тебя существует какая-то периодичность в появлении сновидений… — отрываясь от чтения, проговорила психолог, — Строго раз в неделю или два. Не более.       «Блять… как-то я не подумала…» — я внутренне хихикнула, но развела руками:       — Так уж выходит.       — Как обстоят дела с приступами? — миссис Колд отложила исписанную тетрадь в сторону, — Какова частота? Есть ли прогресс после посещения занятий по изобразительному искусству?       Я невольно задумалась. Прогресс действительно был. Панические атаки не приходили даже в случае абстиненции, когда я была рядом с Дамианом или даже иногда одна. Равно как и не возникали, если их никто не провоцировал. Собственно, кроме него провоцировать-то и некому было.       — Приступы стали реже. Правда, ни одного рисунка я еще не уничтожила. Так уж выходит. Но, вы были правы, когда видишь их своими глазами, нарисованными — уже не так страшно. — соврала я. — Полагаю, динамика положительная. Правда, от препаратов мне пришлось отказаться. Они мне не подходят. Я бы хотела ограничиться только арт-терапией. Она, из всего многообразия, оказалась самой действенной в моём случае.       Психолог покачала головой:       — Препараты призваны закрепить результат…       Я вскинула бровь — «Да, блять, закрепляют меня во сне, чтобы мудло в маске могло повеселиться у меня между ног весь промежуток с вечера до утра… Это вы шикарно придумали, господа…».       — Не думаю. В моём случае они скорее вынуждают меня оставаться в кошмаре до его логического завершения, вместо того, чтобы проснуться и отдышаться, я снова проваливаюсь еще глубже. — я сложила руки на груди, старательно давя в себе желание ухватиться за знакомые мячики для настольного тенниса, расписанные в цвета растоманского флага. — Не думаю, что это именно то, что я жду от терапии.       Про привычку крутить всё подряд в руках я недавно вычитала в брошюрках про наркоманию, которые были на школьных стендах. А ещё обратила внимание, что это невероятно раздражает Дамиана. Периодически, разумеется, я исступлённо доводила его этими действиями до белого каления специально. Но это уже смахивало на нашу обоюдную игру. Кто кого доведёт больше. Правда, в его случае, эту крадущуюся кошачью походку я начала различать едва ли не на подсознательном уровне. Так что, застать меня врасплох ему почти не удавалось. Он злился, я балдела…       — Хорошо, — Агнесс откинулась на своём диванчике, разглядывая меня в упор: — я надеюсь, что динамика действительно есть и это всё не фикция. Мне бы не хотелось разгребать последствия твоего несознательного подавления страхов «народными средствами».       Я почти смутилась, но сумела взять себя в руки:       — Полагаю, мне удалось найти иной выход своему недугу. Куда более рациональный и действенный… — «чувства к художнику, мать его растак!», — Надеюсь, он поможет побороть ставшие привычными страхи.       Психолог вгляделась в моё лицо пристально. Словно хотела прочитать реакцию или уловить какой-то скрытый смысл. Он был, разумеется, но делиться этим с ней у меня не было никакого желания. Меня разрывала одна единственная мысль, которую я поторопилась озвучить:       — Если мне удастся закрыть кошмары навсегда, или хотя бы сделать их куда более редкими, полагаю, сеансы можно будет прекратить?       Миссис Колд задумчиво кивнула:       — Думаю, да. Ведь это основная причина наших встреч. Следующий сеанс я назначу на конец декабря. Продолжай вести дневники. Если сновидения не помогают абстрагироваться, попробуй просто вести личный дневник. Для начала ежедневно, выписывая какие-то события… — она с усмешкой поймала мой удивлённый взгляд: — нет. Это конфиденциальная информация. Я не буду требовать с ним ознакомиться. Просто твоя исходная, отправная точка в «здоровую» жизнь. Без кошмаров. То, что ты выскажешь бумаге, к примеру, не решаясь открыть людям. Быть может, стоит попробовать напоследок разворошить осиное гнездо и поднять страхи из недр памяти. Дать им аналогичную образам плоть. Только в тексте. Сжигание, полагаю, сможет поспособствовать. Мистера О’Нил я предупрежу, что в уроках по рисованию необходимости больше нет…       Я чуть не заорала, но взяла себя в руки, хмуро разглядывая психолога и стараясь сдержать все рвущиеся с языка эпитеты. То есть, у меня появилась отдушина в том, что я раньше всерьёз не рассматривала как способ выйти из кошмаров, а сейчас меня хотят вернуть в привычную колею созерцания страхов в режиме одиночества? Прежде всего, да — Дамиан. Мой спасательный круг, добровольно вступивший во всё это дерьмо и действительно сделавший за месяц больше, чем все сеансы у этой овцы. Да, с ним я спокойно рисовала, еще и добивалась какого-то прогресса, получая на выходе сносные изображения. И уже потом почти полное избавление от фобий. И да, рядом с ним и только так.       — Нет. Я хочу продолжить арт-терапию. — хмуро ответила я. — Она принесла куда больше пользы.       Колд вскинула бровь:       — Ты хочешь разорить отца? Насколько я знаю, ты посещаешь два факультативных занятия по рисованию каждый вечер. Это, должно быть, довольно дорого.       Я осклабилась, разглядывая её в упор. Какое удивительное беспокойство об отцовском заработке. И главное — как вовремя, мать твою!       — Мистер Рихтер не берёт оплату со своих учащихся на курсе реабилитации. Более того, он не стал требовать оплату и за обучение в кружке профессиональных художников. — «Как тебе такой ход, овца?!», — едва не проговорила я, — Так что, рискну предположить, именно эти занятия не стоит прерывать.       «Тем более, мне действительно понравилось рисовать. Даже не раздражает, что я вечно перемазана красками, карандашами и прочим, что использовалось в студии…» — невольно подумалось мне. В голове промелькнул образ Кэнди Нельсон, которая только и делала, что рисовала в особо тяжкие и особо интересные моменты своей жизни. Кажется, теперь я могу чуть больше понять строение её бестолковой кудрявой головёнки, если там что-то водилось.       — Дамиан Рихтер?.. — вскинув бровь, уточнила психолог.       Я чуть не закатила глаза, предвкушая очередную вздыхающую по нему фанатку в лице миссис Колд, и задумчиво кивнула. Она продолжала удивлённо таращиться на меня не находя слов. Видимо, имя Дамиана резко вводило женщин в ступор. Как минимум в Балтиморе. Надо ради любопытства позвонить приятельнице в Сиэтл и поинтересоваться, знает ли она вообще, кто такой Рихтер и откуда он такой выбрался? Может, местная «тёмная лошадка»?       — Я могу идти? — чуть нервно поинтересовалась я, заставив миссис Колд встрепенуться от вопроса. — У меня через полчаса рисование. Не хотелось бы опаздывать…       Она задумчиво кивнула, делая отметку о встрече со мной в расписании на дату до рождества. Я распрощалась, торопливо поправляя на плече сумку, и выкатилась из офиса психолога на улицу. Время действительно поджимало. Доза еще держалась, но в студии, вероятно, уже рванёт. По пути к остановке автобуса, я опасливо завернула в проулок, втягивая порошок. Знакомо качнувшийся мир налился красками, и настроение снова поползло вверх.       Завтра предстояло свидание с Рихтером, если оно обещалось быть таковым. Я не совсем понимала подоплёку его столь острого желания пойти именно со мной. Долгое созерцание себя в зеркале с немым вопросом: «какого хуя он задумал?» привело только к тому, что у меня разболелась голова. Утешать себя мыслью, что это «любовь», я не рисковала. С моей стороны определенно была какая-то непонятная тяга… А, хотя, почему непонятная? Он заботлив, симпатичен, страстный, его тело вполне… красноречиво показывает, что я ему интересна… «Хотя, как раз стоя между ног у полуголой обдолбанной малолетки в собственной ванной не возбудился бы только гей. А Рихтер, как я уже уяснила, самый натуральный натурал из известных мне натуралов…».       Я неожиданно хихикнула. «Вот это меня кроет… будет забавно, если у него просто «синдром бога» и желание облагодетельствовать меня вниманием, чтобы вытащить из петли, а потом пропиарить себя любимого на афишах города о своих выставках: «Художник, копиист, филантроп и просто «тот-от-кого-текут» вытащил из омута вредных привычек юную наркоманку Сару! Вознесем же ему за это молитву! А-а-аллилуйя!» — я сморщилась. А вдруг правда?.. Вдруг для него это всего лишь такой паззл для дальнейшего продвижения, а я просто разменная монета в этой комбинации. Да еще и самого бесполезного номинала…       С этой мыслью я ввалилась в студию за десять минут до начала основного занятия. Дамиан опешил от моей перекошенной рожи, но с расспросами с порога лезть не стал. Либо у меня было такое выражение, на лице написано, что ему резко захотелось жить. Впрочем, не ему меня бояться. А вот мне бы его стоило. Я невольно отметила расстегнутые пуговицы на рубашке почти до середины груди, закатанные до локтей рукава. Кровь ударила в голову с привычным рикошетом куда-то в сторону промежности. Сглотнув, я забилась в свой угол, стараясь не смотреть на него со всей скопленной за семнадцать лет нереализованной похотью и не транслировать так откровенно разврат в чистом виде.       Полагаю, на моей физиономии резко сказалась перемена — Рихтер сделал вид, что уронил кисточку и нагнулся. Я проследила за ягодицами под брюками и с тихим свистом выпустила сквозь сжатые зубы воздух, понимая, что пора осваивать самоудовлетворение для девственниц. В противном случае этот привлекательный козёл сведёт меня с ума. И при этом я знаю, что он офонаренно целуется… «Блять… рисуй давай… нехер пялиться как на скульптуры в греческой секции…» — осадила я себя, пристраивая на коленях мольберт.       Занятие прошло в напряжении. Я мрачно разрисовывала Писадейру, чувствуя, что готова с визгом выскочить из студии. Очевидно, уловив, что сосредоточиться у меня не выходит, Рихтер застегнул манжеты и рубашку до приемлемого уровня. И перестал наклоняться, стоя ко мне задницей. Кажется, на сей раз наркотик подействовал не в ту степь. И меня прямо дико распирало от желания покурить. Но… сдержалась. Сигареты я не покупала почти месяц. Прошлая пачка рассохлась, пришлось выбросить.       — Задержись после окончания. Тебе нужно выбрать одежду… из того, что выбрал я, — неожиданно склонившись над моим ухом, выдал Дамиан.       Я выплюнула зажатый в зубах ластик и окрысилась на него:       — Да когда же ты, дьявол тебя побери, перестанешь подкрадываться!       Плечо даже через блузку обожгла усмешка:       — В следующий раз обязательно буду топать для твоего спокойствия. И всё же?..       Я вздохнула, чувствуя, что в джинсах повышается влажность, а в голове растекается туман возбуждения. Если я сейчас не отвечу, он просто продолжит издеваться и домой придётся ехать с мокрой задницей.       — Хорошо, — пробубнила я.       Он удовлетворённо улыбнулся, возвращаясь к своему мольберту. Я обратила внимание, что сегодняшнюю натурщицу он не рисует. Брюнетка. Не та форма лица. И более ширококостная. В душе закрадывалась смутная надежда, что я всё же являюсь неким эталоном для его картин. Ну или хотя бы какие-то части моего образа, которые неизменно удостаивались быть запечатлёнными в его творениях.       Я довольно оскалилась и вернулась к своей мазне. За каким-то хреном решила попробовать гуашь. Не припомню, чтобы какая-то краска выводила меня до такого исступлённого гнева. Всё смахивало на то, что в конечном итоге я просто сделаю выпуклое изображение, накладываю слой за слоем, переделывая. Миссис Бейкер вертелась в гробу, проклиная мои кривые руки и не менее кривые мозги. Я даже внутренне попросила прощения, уговаривая себя не порвать рисунок сию секунду о собственную голову.       Собрав свои принадлежности, я положила сумку около выхода из студии и выжидательно покосилась на Рихтера. Тот деловито протёр пальцы чистой тряпкой от остатков краски. На губах слишком довольная улыбка. Я вскинула бровь, предвкушая, что он задумал какую-то гадость.       — Идём, — он шагнул в сторону лофта по коридору.       Я покорно поплелась следом.       Гостиная. Я в очередной раз удивилась тому, что у него полным-полно книг, нет телевизора, а из техники только музыкальный проигрыватель и больше ничего. Второй этаж. Та самая спальня, где мне довелось провести ночь на прошлой неделе. На кровати стоят пять пакетов с логотипами достаточно известных брендов. Невольно присвистнув, я застыла в нерешительности:       — Это слишком дорого. — я скользнула по одному из пакетов взглядом, начиная багроветь. — Еще и бельё? А это не слишком ли?..       Дамиан сложил руки на груди:       — Я счел это необходимым.       «Ох ты ж, блять, счётчик недоделанный…», — фыркнула я про себя.       Я залезла в пакет с бельём. Любопытство снова взяло верх над адекватностью. Глаза расширились. Содержимое ввело в непередаваемый ступор. Вытащив один из комплектов вместе с маленькой пластиковой вешалкой, я удивлённо вытаращилась на Рихтера, чувствуя, что начинаю попеременно то бледнеть, то краснеть:       — Это. Что. За. Хрень?! — в пальцах было нечто, смахивающее на лифчик и трусы, но состоящее сплошь из лент-резинок, ткань была только на ластовице, — Это вообще что-то должно закрывать или поддерживать?!       Он кивнул, начиная немного хищно улыбаться:       — Этого будет вполне достаточно. Не уверен, что у тебя сейчас что-то сильно нуждается в "поддержке"…       Я вспыхнула, судорожно подавляя желание запустить в него вешалкой. Прикрыв глаза и выдохнув, пытаясь успокоиться, я извлекла второй комплект. Кремовое кружево. Которое что есть, что его нет. Но хотя бы что-то будет прикрыто. Я нервно скосила глаза на художника:       — Может, выйдешь хотя бы?..       Он усмехнулся:       — А ты решила примерить?       Я снова вспыхнула, возвращаясь к перебору содержимого, отложив кружевной комплект в сторонку как бесспорный фаворит из двух. Стараясь не показывать вида, я с удивлением перебирала все эти странные конструкции, весьма отдалённо напоминающие привычные хлопковые наборы моего бельевого ящика комода. Было даже как-то неловко, как это вообще можно носить? Это вообще носят?!       Я со вздохом полезла в пакеты с одеждой. Здесь, слава богу, без шнурков и тесёмок. Классическое платье с юбкой-карандаш по колено нежно персикового цвета с каким-то непонятным узором. По ощущениям шелковое или что-то вроде того. Но меня привлекло другое платье из второго пакета. Сплошь жесткое кружево бледного розово-сиреневого цвета. Местами полупрозрачное. До колена. Весьма и весьма красивое.       Я скосила глаза на Рихтера:       — Выйди, пожалуйста.       Он с усмешкой покинул комнату, притворив за собой дверь.       Я со вздохом переоделась, в том числе и в выбранный комплект белья. Платье обтянуло фигуру, как перчатка. Бельё под ним не выделялось вовсе. Стало любопытно. Кажется, он подбирал конкретные комплекты белья под каждое из платьев. Под каждый наряд. Я от чего-то хихикнула, представив себе Рихтера, задумчиво бродящего в магазине среди женщин и выбирающего лифчики на мою полторашку. И ведь не промазал с размерами! Я могла поспорить, что все остальные выбранные им наряды так же идеально сядут, будто вторая кожа. Оставалось только вздохнуть и позвать хозяина сего богоугодного обиталища обратно для оценки результатов собственных стараний.       Дамиан удовлетворённо улыбнулся, обшаривая меня глазами. Я покрутилась, поднимая волосы и скручивая их на затылке в пучок.       — Думаю, лучше оставить как есть, — изрёк он задумчиво.       Я закатила глаза, едва не ляпнув очередную гадость.       — Итак, как это должно будет выглядеть в твоём понимании? — я сложила руки под грудью, отметив что он заинтересованно сглотнул.       Художник скользнул взглядом по комнате и убрал остальные пакеты в шкаф. Я от чего-то думала, что всё, что не примерено и обошло моё внимание, будет возвращено в магазины. Однако, судя по всему, не угадала. Решил оставить на случай, если придётся еще куда-то меня вытащить в поощрение за плодотворную мазню или отказ от очередной вредной привычки?..       — Полагаю, после занятий ты захочешь привести себя в порядок. Так что, завтра сюда можно не лететь после школы. — он облокотился спиной о шкаф, снова очерчивая взглядом мою фигуру. — Я заеду за тобой около семи часов. Далее — как пойдёт вечер. Если возникнет желание — можешь переночевать здесь. Мой дом ближе к побережью.       Я вспыхнула, прикрыв глаза:       — И…       — Не думаю, — он поджал губы.       Выдохнула я почти разочаровано. Впрочем, это ведь всего лишь подачки для мотивации. Никто не обещал, что меня будут баловать, носить на руках и нежно любить во все приспособленные для этого отверстия. Я потянулась рукой к молнии на спине, чувствуя, что начинаю испытывать гнев, стыд и жалость к себе. Вопрос — какого, собственно, хера буквально застрял в горле от отвращения к собственной гнилой тушке.       — Помочь? — Рихтер отлепился от шкафа, делая один шаг ко мне.       «Было бы неплохо». Я повернулась спиной, убирая с лопаток волосы.       Подошёл, как всегда, едва слышно. Плавное движение пальцев — расстегнулся крючок. Шуршание — молния поползла вниз. Шею обожгло тёплое дыхание. Я зажмурила глаза, чувствуя, что начинаю плавиться даже от этой малости. «Главное, не залить пол…». Пальцы проскользнули в разрезе молнии по спине вдоль позвоночника. По телу побежали мурашки, поднимая волосы на загривке и вынуждая меня затаить мгновенно сбившееся дыхание. Щелчок застёжки бюстгальтера.       — С этим я бы и сама справилась… — хрипло проговорила я.       — Нисколько не сомневаюсь… — он чуть тронул губами открывшееся плечо.       Я вздрогнула, сжимая бёдра почти до скрипа. Плавное движение пальцев, увлекающее платье вниз вместе с тонкой тканью кружева лифчика. Голова закружилась, мурашки снова подло рванулись во все стороны от его пальцев и дальше по телу. Лёгкое и нежное движение губ от плеча до шеи, едва касаясь. Не то целуя, не то словно отогревая дыханием. Я невольно качнулась, прижавшись лопатками к его груди. Сердце громыхнуло от соприкосновения кожи с тканью его рубашки.       — Если ты сейчас не остановишься…       — Что будет?.. — он чуть насмешливо проговорил это в мою шею.       Губы сжали мочку моего уха, и я едва не грохнулась в обморок от переизбытка ощущений за неполные десять минут. Ладони скользнули по талии, обхватывая и удерживая, стянули платье с бёдер, заставляя его упасть на пол. Снова движение — гладящее, сжимающее кожу.       — Чего не будет, скорее. Моего сознания, например, — я нервно облизала пересохшие губы.       Снова усмешка в шею. Ладони двинулись вверх, накрывая полукружия груди. Отвердевшие соски чуть ли не щелкали по костяшкам его пальцев, отдаваясь болезненной вибрацией возбуждения куда-то в спину. Я выгнулась, откидывая голову на его плечо, чувствуя, что уже все… поплыла окончательно. Сейчас он может сделать всё, что угодно, и я вряд ли буду хоть как-то сопротивляться и отнекиваться. В бельё сырость до уровня мирового океана, в голове искры, мурашки пытаются меня затоптать к чертовой матери. И в голове отбивается только одна мысль: «Ещё!».       — Сохраним твоё сознание в рабочем состоянии, — он скользнул языком за моим ухом и мягко отстранился.       Я едва не взвыла…              Миранда колдовала над моей головой после школы. Я успела забежать в парикмахерскую и подстричься, чтобы облагородить отросшую до неприличия гриву. Сейчас, полностью вверившись в заботливые руки подруги, ловила дзен и позволяла ей сделать макияж и немного поработать с укладкой. В комнате пахло дурью, парфюмом и косметикой. Ми озадаченно поглядывала на висящее поверх дверцы платье и вздыхала:       — Это пиздец… — выдохнула она.       Я вскинула брови:       — Всё так плохо выглядит?       Миранда расхохоталась, делая затяжку косячком из моих рук и продолжая орудовать щипцами для завивки волос:       — Нет, куколка. Я просто в лёгком шоке от того, что ты так охмурила нашего препода, что он готов тебя одевать в платья за тысячу баксов…       Я подавилась дымом косячка и закашлялась, переводя взгляд на вешалку:       — Ско-о-олько?! Ты шутишь?..       Ми красноречиво усмехнулась:       — Сара, ты на ярлык смотрела? Это как бы не Диор, но тоже не последнее звено в модной пищевой цепочке. — она неожиданно хихикнула. — Твоя девственность обойдётся ему невероятно дорого…       Я снова закашлялась, пытаясь переварить озвученную информацию, и снова встревоженно покосилась на платье. То есть, сегодня мне надо будет ходить, как по минному полю, опасаясь наляпать пятен и зацепок. Желательно вообще сразу поверх чехол для одежды натянуть и только так выйти из квартиры. Жаль, что Рихтер такой экспрессии не оценит. Я тоскливо взвыла под насмешливым взглядом подруги и покосилась на часы. До приезда художника оставалось около получаса.       — Теперь мне страшно надевать новые лодочки и брать клатч, купленный на развале, — буркнула я.       Миранда отмахнулась:       — Не думаю, что кто-то будет смотреть на такие мелочи. Во-первых, в этом платье у тебя четко обозначилась задница, а во-вторых, Рихтер затмит даже её. Уж прости, но если там будет кто-то из телевизионщиков…       — Блять…       Вот светиться в ящике я точно не планировала. Остаётся надеяться, что это внезапное рандеву действительно носит частный характер, а не модную тусовку с журналистами. Меньше всего мне почему-то хотелось получить ярлык «очередной» пассии. В голове тревожно отбивалось осознание того, что мне действительно хотелось быть последней в списке его интимных достижений. И объяснить себе самой это желание я едва ли могла. Ведь еще недавно я точно думала, что отдамся ему и закрою эту тему на амбарный замок, не желая его втягивать в кабалу своего существования между хомячком, подсевшим на кокаин, и белкой-алкоголичкой.       — Ты слишком сильно заморачиваешься со своими тараканами, — резюмировала Миранда, улавливая моё беспокойство. — К чему бы не привело это свидание, зачем бы ему это не было нужно, я уверена, что в говно он тебя макать не станет. Просто проведи время хорошо. Не накидывайся до отключки, чтобы не опозориться, и постарайся просто отдаться моменту. В нашей жизни мало того, что стоит запоминать. И тем более тех, кого стоит запоминать. Рихтер — достаточно известная медийная, в данный момент, личность. Однако, ты можешь сделать так, чтобы больше он ни на кого не смотрел. Я почему-то в этом уверена.       Вскинув брови, я посмотрела на неё в отражении зеркала:       — Что ты имеешь ввиду? Он взрослый, а я еще даже грёбаную школу не закончила. Какой толк ему от меня под боком на постоянной основе?       Миранда хмыкнула:       — Тебе стоит быть внимательней. Он, когда на тебя в школе смотрит — искры и перья столбом. Ты, когда он над тобой склоняется с исправлениями рисунка — влажность, ярость, желание вцепиться зубами в глотку от перевозбуждения. Всё не так просто, как мы видим… — Ми развернула меня к себе лицом и приступила к макияжу. — Совсем-совсем не просто, Сара. Просто посмотри на него иначе как на художника, препода, мужика, который вечно вытряхивает твою проблемную жопу из приключений. Посмотри на него как на мужчину, который тебе интересен просто физически и эмоционально. Кто знает, может, это нечто больше, чем на пару раз перепихнуться.       Я кивнула, подставляя лицо под порхающие в её пальчиках кисточки. Косметика была подобрана нейтральная. Подчеркнуть глаза и никакого изобилия штукатурки. Я и так-то краситься чем-то помимо гигиенической помады не особо любила. Во-первых — лень, а во-вторых — хер его знает, когда в следующий раз меня поймает приступ. После истерики ходить, будто панда, мне не хотелось. А истерика — неизбежный итог панической атаки и погружения в воспоминания.       Когда с макияжем было покончено, я немного неуверенно скользнула в бельё и чулки. Миранда насмешливо следила, как я вожусь со сползающей резинкой чулок.       — Просто промолчи… — буркнула я под её хохот, — колготки тут вообще не к месту. Если дойдёт до «процесса», хочется быть более…       — Удобной? — подсказала Ми.       — Иди в жопу…       Я натянула платье и повернулась спиной к зеркалу, наблюдая в отражении, как Ми сноровисто застёгивает платье на крючок и молнию. Внутри пронеслось воспоминание о вчерашней примерке и её последствиях. Я невольно прикрыла глаза, вспоминая то, что произошло и то, какой облом последовал после. Но всё-таки, тело удивительно помнило эти лишающие остатков самоуважения и мозгов поглаживания. Другому бы я влепила затрещину за такое неделикатное облапывание. С ним — иначе. С ним — хочется. И чем больше, тем лучше. И если так продолжится, я сама к нему полезу с воплем: «возьми меня немедленно!».       Под окном просигналили.       Я сглотнула, выглянув сквозь тюлевую занавеску на улицу. Мерседес под окнами уже припарковался, и художник выбрался из салона. Я невольно залюбовалась: пиджак, брюки, рубашка отглаженная. Туфли, кажется, до зеркальных отражений надраил. Волосы, правда, зализал до какого-то неадекватного хвоста. «Мне не нравится…» — буркнул внутренний голос.       — Карета у подъезда? — насмешливо спросила Ми.       Я кивнула, подошла к шкатулке, выуживая один из пакетиков с порошком. Высыпала немного на стол, затяжка. Просто чтобы не начался приступ посреди вечера, и чтобы ломка не накрыла до утра. Остатки в клатч, чтобы утром не нестись сломя голову домой, срываясь на Рихтере своим паршивым характером.       — Не думаю, что стоит это делать… — запоздало выдавила Миранда, — Не оценит…       Я поджала губы:       — Выбора нет. Скоро я собираюсь слезть… Надеюсь, что получится…       Ми вздохнула:       — Я тоже надеюсь. Лишь бы первопричина убралась. Ладно, вали… я подожду и выйду из подъезда, когда вы отчалите… — она усмехнулась. — Не будем смущать нашего мачо лишними глазами…              Не знай я, что внутри неё дьявольские корни, счел бы, что из убогого подъезда вышел ангел. Невесомое, воздушное создание, изящное, тонкое, ломкое. Пленительное, как звёзды и глубины океана. И даже улыбка, впервые не вымученная. Тяга находит объяснение в неожиданном образе. Не только в спасении собственной шкуры, не только в привязанности к ней, как к той, что предначертана. Она просто… невероятно красива.       Я невольно сопоставляю образ молодости — Аннет и ту, что торопливо пересекает пешеходную часть улицы, двигаясь мне навстречу. Две стороны одной медали. Неуловимо похожие, неуловимо одинаковые в своём притяжении моей грешной души. Но до того разные в своей внутренней силе… Две чистоты, которые в конечном итоге сгубили меня. Одна в прошлом, вторая — в будущем, если задумка падёт к ногам пеплом.       Чуть краснеет, когда в благодарность запечатлеваю на тонких пальцах поцелуй за этот безупречный вид:       — Божественный вид, мисс О’Нил.       Улыбается не насмешливо, открыто:       — Вашими стараниями, мистер Рихтер.       Зрачки расширены. Уже принимала. Злюсь, но тревога слишком явная: не хочет повторения начала ломки, которая случилась в лофте неделю назад. Трезвое опасение, потому стараюсь успокоиться и не начать срываться на ней. Если всё получится, сегодня первоисточник снов и кошмаров будет уничтожен. Пока я плохо представляю, как именно, но прошлый вечер наглядно продемонстрировал, что её доверие выше, чем я мог ожидать.       На мероприятие в закрытом на частный банкет в ресторане на набережной входим со служебного входа. Её опасения публичности так же оправданы. Слишком много знакомцев, слишком много пересудов возникнет. Меня из школы не уволят. С ней же, учитывая прежние грешки, церемониться не станут. Впрочем, не думаю, что пресса сейчас будет отлавливать какого-то малоизвестного художника, когда остальной бомонд более доступен на общегородском мероприятии.       Довольство произведённым эффектом едва успеваю сдержать. Сара с плохо скрываемым восторгом созерцает крытую террасу со столиком на двоих, надёжно спрятанную зеленью в кадках и статичных клумбах от тех, кто ходит по улице внизу. Закатное солнце делает её глаза еще ярче, и аквамарин сияет, словно только что добытый прозрачный минерал. И даже наркотическое опьянение от этого восторга уходит на второй план.       — Это… это… — она кусает нижнюю губу, — у меня просто слов нет, насколько красиво. Спасибо!..       Она проходит по настилу, с любопытством взирая на шумную улицу, на побережье, на залив и опускающееся к горизонту солнце, которое уже не слепит. Только делает краски окружающего пространства тёплыми и яркими. Меня невольно пьянит её восторг. Такой настоящий, насыщенный, чистый. Ей удивительно всё, что видит, всё, что чувствует. Ей кажется, что это сказка. И меня сдавливает уверенность в том, что хочется показать ей в сотни раз больше похожих моментов. Только бы отказалась от пагубных привычек. От этой обманчивой чистоты своих мыслей о спасении тех, кто его не достоин.       — Как удалось забронировать место в этом ресторане? Да еще и с учетом, что внизу, судя по всему, у кого-то банкет… — Сара чуть обернулась, продолжая наслаждаться видом.       Я подвёл её ко входу в зал ресторана. На противоположной стороне во всю стену располагалась фреска.       — В марте я расписывал ту стену. Знаешь, что это?       Моя милая протеже всмотрелась в изображение, пытаясь перебрать в уме все свои скудные, к моему прискорбию, знания. Придя к согласию с тем, что подсказала память, она чуть нахмурилась и неуверенно проговорила:       — Религиозная тематика, похоже на «Отделение света от тьмы» из Библии. Я когда-то, очень-очень давно, еще у бабушки в гостях видела нечто похожее в книге.       Я удивленно вскинул бровь: «не всё потеряно».       — Верно. Это почти полная копия фрески с потолка Сикстинской Капеллы. Её восстановленная версия, после реставрации, — я мог собой гордиться по праву, при воспроизведении никакой магии не применялось, только собственные навыки.       Сара задумчиво улыбнулась:       — Знаковая фреска…       — Что ты имеешь в виду?       Она вздохнула, опуская голову:       — Не важно… Полагаю, ты привёл меня сюда не похвастаться этой без преувеличения грандиозной работой?       Я усмехнулся:       — Нет. Просто счёл, что нам не помешает провести время в неформальной обстановке. Не как руководителю твоей терапии и не как учителю с ученицей. Это позволит понять… — я осёкся, чувствуя, что момент откровения не настал и открываться сейчас как минимум глупо. — Просто отдых. Совместный. Ты против?       — Просто удивлена. И всё еще задаюсь вопросом — зачем я тебе… Но, судя по всему, ответа никогда не получу. — Сара поджала губы.       Мне осталось только вздохнуть. Расшатанная событиями в Сентфоре, препаратами, алкоголем и наркотиками психика девчонки, будто маятник, колебалась от мрака к свету. Её то обуревали восторги, то так же быстро и резко накатывала удушливая аналитика событий. Она разучилась полностью ухватывать нить момента. Боится порывов, боится открыть то, о чём думает. Что не удивительно. Кроме Миранды Барнс, она не рассказывала правду никому, боясь, что сочтут сумасшедшей.       — Всему своё время, Сара.       Принесли заказ, и мы переместились за стол. Девчонка оглядела барное меню, неуверенно переворачивая страницы с вина на нечто более крепкое. Глаза виноватые, но в моей голове начинает созревать не самый удобный план. Однако же… Вопрос только в том, как быстро придёт её опьянение, потому что на меня алкоголь не влияет вовсе.       — Можно ром? — смотрит почти умоляюще.       Со вздохом заказываю бутылку, улавливая восхищенно-благодарный взгляд. Не то восхищение хотелось бы получать. Явно не за желание напоить, чтобы извлечь чертову занозу. Перестраивая зрение, отмечаю, что мерзость расположена удачно. Слишком удачно. Стоит убедиться. В ожидании напитков, подвожу свою протеже к балюстраде, увитой растениями, с целью любования закатом. Чуть жмурится от удовольствия, когда очерчиваю пальцами хрупкие плечи, отвожу волосы в сторону, обнажая шею. Так и есть. Алая точка на молочной коже. Будто укус комара, но истина мне известна — морозник. Губы касаются точки, и я буквально чувствую отбивающуюся силу, которую нужно извлечь прежде, чем она двинется дальше, продолжая отравлять. Пульсация почти болезненная. Казалось бы — столь мелкая частица, а последствия непредсказуемы и губительны.       — Я тебе хотя бы нравлюсь?.. — полушепотом произносит Сара, прикрыв глаза и подставляя шею под дальнейший поцелуй, в котором я едва ли могу отказать.       — Полагаю, мы сейчас здесь не находились, если бы не было чего-то похожего… — её парфюм не раздражает, быть может, после цирка и многообразия публики с их ароматами, эта свежая нотка бриза лишь щекочет обоняние, — Я всё еще не улавливаю суть твоего любопытства.       Невзирая на удовольствие от ласки, Сара немного хмурится, кусая припухшую нижнюю губу:       — На каждом мероприятии у тебя новая сопровождающая. Некоторых я видела натурщицами в студии… — она запнулась и умолкла, но в уме явственно промелькнуло: «и я не хочу быть одной из множества…».       От ревности тянет улыбнуться. Снова лесть себе. Такая невинная, что внутри что-то сжимается. Её притяжение разлито в воздухе, будто мёд. Липкий, сладкий, дурманящий. С терпким привкусом собственничества. Жаль, что не к настоящему мне, жаль, не в тех обстоятельствах, что нас свели… Невероятно жаль, что нельзя отбросить иллюзию, забрать, увезти.       Не сейчас.       — Так проще избежать навязчивого внимания прессы. — ответил я, поднимая её ладонь к лицу и чуть касаясь губами внутренней стороны запястья с голубой венкой под кожей. — Да и остальных, кто внезапно захочет оказаться поблизости с целью ненужных знакомств. Это утомляет. Я веду достаточно замкнутый образ жизни и не вижу нужды подпускать к себе тех, чьи отношения станут отравлять…       Она хмурится:       — Но ведь я травлю куда больше…       «Ты — другое дело…» — чуть не ответил я. Принесли заказ, избавив меня от дальнейшего неуютного разговора. Ей немного некомфортно, но вида не подаёт. Непривычная обстановка, и меня душат её мысли о том, что ей неловко. Она не умеет себя ценить. Не пытается заглянуть глубже, отпустить весь внутренний свет и заглянуть под него. Увидеть ту силу, что на неё обрушила мощь первой Четвёрки. Увидеть то, что позволило ей выжить в этом кошмаре — свою собственную силу. То, что поможет выжить после не один миллиард раз. В том будущем, которое ей уготовано рядом со мной.       Едва не морщась, наблюдаю, как в ней исчезает стакан за стаканом спиртного. На вопрос о том, почему я не присоединяюсь хотя бы с вином, напоминаю, что за рулём. Аквамарин виновато опускается к столу, и меня разрывает от противоречивого чувства прервать всё сию секунду. Но приходится убеждать себя, что иначе её расслабленного состояния я не получу в достаточной мере, чтобы извлечь частицу адского растения.       Световое шоу над заливом выдёргивает нас обоих из размышлений.       Не думал, что вне сна может быть нечто привлекательное. Прежде мне казалось, что мегаполисы хуже Сентфора, что, кроме разврата и тяжести губительной вседозволенности и безнаказанности, здесь не может быть вовсе никакой красоты. Однако, как показывает практика, если приглядеться и выбрать момент — закаты над морем, бриз, иллюминация, даже люди — совершенно другие. Это красиво, это притягательно и эстетически вызывает наслаждение. Впрочем, я прекрасно осознаю, что это доступно мне лишь на одно десятилетие, покуда мой «маяк» с аквамариновыми глазами не отправится со мной на родину проклятия. А после… сон, пробуждение, цирк, убогая охота за гниющими порочными душами… Словом, то, что составляет мою суть так давно, как не сможет выжить никто, кроме проклятого.       Сара обхватывает руками обнажённые плечи, оглядывая залив, чуть ёжась от прохладного ветра. С усмешкой отдаю пиджак, накидывая на хрупкие плечи. Благодарная ответная улыбка и, как ей кажется, незаметный вдох запаха. Всё больше её граней мне открывается. Всё больше веры в то, что когда-то всё будет иначе. В ней либо моё будущее, либо моя смерть. Третьего не дано.       В автомобиле почти засыпает. Сама невинность. Пресыщенная впечатлениями одного вечера, довольная, с кошачьей грацией почти сворачивается на пассажирском сидении. Аквамарин прячется за пушистыми ресницами, пухлые губы изогнуты в улыбке.       Мягкая, сонная, податливая, в полумраке комнаты стягивает с себя платье, забираясь на постель. Чуть пьяная улыбка. Она прекрасно знает под всей своей неуверенностью, что невероятно красива. Её тело, её разум… то, что делает Сару той, кто способен переломить историю одного города и множества жизней его обитателей, повернуть их к мраку или свету, которые в ней сочетаются. И всё же мрака больше. Не разрушительного. Справедливого мрака, способного карать тех, кто заслуживает наказания. То, что мне не доступно. Я привык судить в свою пользу всегда. Видеть гниль и не отфильтровывать зёрна от плевел. С ней охота обретёт иной оттенок.       Но сейчас она стоит коленями поверх покрывала, садится на пятки чуть закусывая губу. Соблазн велик, но я здесь не за этим. К своему сожалению. Зрение перестраивается. Червоточина всё там же. Распалённое юное тело пытается вытолкнуть инородный предмет, пытается само избавиться от отравляющей язвы в себе. Нужно просто помочь. Повторяя позу прижимаю её спиной к своей груди. Движения плавные, и она уплывает в удовольствие от каждого прикосновения. Черная точка бьётся под тонкой кожей, словно знает о своей участи.       Пальцы прочерчивают светлокожие бёдра, поднимаясь выше, скользят по впалому, подрагивающему от сбитого дыхания животу, выше. Тёплая, манящая… В голове тысячи убийственно развратных желаний, которые ею транслируются для меня и сводят с ума. Маленькая упругая грудь покидает плен тонкого кружева бюстгальтера, и она тихо стонет, прижимаясь так тесно, как только может. Короткие ноготки скребут от удовольствия мои колени через брюки. Чуть шире разводит бёдра, откидывая голову на моё плечо, выгибаясь, словно охотничий лук.       С усмешкой нахожу призывно приоткрытые губы, проваливаясь в поцелуй, едва подавляя собственные реакции на её присутствие, на тепло её мягкой кожи. И даже после спиртного, даже со всеми пороками притягательна. Направляет одну мою ладонь к своей промежности со вполне непрозрачным намеком, вызывая усмешку этим действием. Влажная до безумия, сгорает под лаской пальцев. Терпкий аромат тела сводит с ума. Расслаблена до предела и тут же напряжена от каждой ласки. По комнате вязко растекается обрывистое от наслаждения дыхание, и в мои губы улетают стоны. Чуть сдвинув ткань белья, проникаю к лону, и палец обнаруживает… преграду.       Ушат ледяной воды на мою грешную голову. Но ласку прерывать нельзя. Она должна быть расслаблена полностью. Иначе не выйдет. Движения более плавные, более нежные. Невинность манит, но не сейчас. Не так, не сегодня. Прежде следует очиститься от дурманов. От червоточины. Мне не хочется, чтобы она ненавидела свой первый раз, проведённый в опьянении.       Губы касаются алой точки на шее, сжимают её. Чуть прикусываю, чувствуя, как заноза пытается сорваться и в то же время тянется к одной из частей проклятия. Ко мне. Сара трепещет, почти проваливаясь в первую волну возбуждения. Подрагивающие мышцы в теле, нежная плоть, сочащаяся под лаской пальцев, аквамариновая чистота закатывается от наслаждения.       Обмякает почти без сознания.       Зубы смыкаются на тонкой коже, и горькая от морозника кровь заполняет рот. Девчонка вскрикивает, снова дёргаясь, но тело непослушно, и я лишь даю импульс, вынуждая расслабиться. «Так и рождаются легенды о вампирах…» — с усмешкой проносится в моих мыслях. Горечь скользит по пищеводу, вызывая рвотные позывы, но заразу требуется вывести полностью. Заноза движется к поверхности, выходя с кровью, мелко царапая язык, и я исхожусь кашлем, отпуская обмякшую девчонку на подушку.       Дурнота подходит волнами. Стремительно ухожу в ванную, выворачивая и исторгая из себя заполнявший её прежде яд. Кровь черная. Привкус гнили и плесени. Отвратительная, мерзкая…       Перед закрытыми глазами усмехающийся древний бог. Полыхающие ненавистью глаза прищурены в гневе. Не демон маски. Нет. Фавн.       «Нашел-таки… — насмешливо произносит он в моей голове, — я надеялся, что девчонка сдохнет до твоего появления, что ты только потом узнаешь, что твоя предназначенная скончалась еще до пробуждения…»       «Нашел. И больше не отпущу. Проваливай. Твоё дело загублено… Твой план провалился, и её ты не получишь…» — мир полыхает внутри меня алыми сполохами.       «Механизм запущен… Она уничтожит себя сама… — растворяясь во мраке гаснущего сознания, произносит древний рогатый бог, — сама-а-а-а…».       Из последних сил проворачиваю кран раковины в надежде смыть кровь… В голове туман едва ли прежде знакомый. Морозник фавнов способен уничтожить даже бессмертного, и взгляд невольно обращается к лежащей в постели Саре. Пережившей попадание в тело его яда. Вполне осознанного попадания, раз рогатый ублюдок истратил последние силы для своего появления в моей голове.       Улыбка невольно трогает губы:       — Теперь всё зависит только от неё…