"Клетка для Суккуба"

      Я вынырнула из сна, отмечая, что выспалась как никогда. Только затекла, кажется, до безумия. Рихтер лежал на противоположном краю постели, зарывшись лицом в подушку. Аккуратно вынырнув из-под одеяла, я шмыгнула к шкафу, второй раз вытягивая знакомую футболку из его недр. Глаза невольно отмечают педантичный порядок. Стало стыдно. В моём шкафу вечная свалка из шмоток, выпадающая на голову, стоит открыть дверцу.       Натянув футболку на своё тело, силюсь вспомнить вчерашний вечер. Вроде бы, дальше ласк ничего не зашло, но… судя по обрывкам воспоминаний, я перебрала основательно, и он просто не стал пользоваться моментом. Я невольно улыбнулась, скосив глаза на широкую мерно вздымающуюся от глубокого сонного дыхания спину Дамиана. «Джентльмен хренов…» — промелькнуло в голове.       Забираю клатч и ухожу в ванную. Нужно успеть принять порошок до начала абстиненции. И до того, как он проснётся. Потом будет вообще не в жилу прятаться и пытаться спрятать дурь. Не глядя в зеркало, высыпаю порошок на тумбочку раковины, мизинцем разбиваю напополам. Движения выверенные. Не первый, даже не сотый раз. Всё торопливо и быстро. После порошка тихо чихаю, но мир уже поплыл. Я покачнулась, но открыла воду и умылась.       Зеркало отразило довольную физиономию с привычно расширенными зрачками. И смачный засос на шее со следами зубов.       — Рихтер, ты охренел?! — не выдержав зрелища, вскрикнула я. — Ты что ночью творил, Дракула недоделанный?!       Художник вяло трепыхнулся в спальне. Послышалось недовольное ворчание. Он появился в дверном проёме, и я вытаращилась в шоке уже на него: землистый оттенок кожи, под глазами мешки, потрескавшиеся губы, черты лица заострились. Перестав орать, я захлопнула рот, созерцая властного и несгибаемого Дамиана, выглядящего так, будто вчера он почти словил передоз самой дешевой дурью.       — Что с тобой?.. Тебе плохо?..       Он чуть покачнулся, обозревая последствия вчерашнего вечера. От вида укуса даже улыбнулся. Как-то самодовольно. Но также быстро опять болезненно нахмурился.       — Не важно… Как ты сегодня спала?..       — Зубы мне не заговаривай. Тебе плохо. — я хмуро посмотрела в его лицо. — Вали в постель.       Он сморщился:       — Мне не нравятся твои выражения…       — А мне не нравится засос на шее. Но, заметь, я тебя пока не убила за него. — буркнула я. — Пойду хозяйничать в твоей кухне. Надеюсь, у тебя найдутся ингредиенты для бульона…       Рихтер уполз в постель, снова закопавшись в одеяло и подушки. Судя по всему, паршиво ему было — словами не описать. И не понятно, чем отравился. Если вообще отравился. Ели мы одно и то же. Если бы продукты — подыхали бы сейчас оба. Впрочем, может, у меня после алкоголя оно как-то не особо сработало… Я хмуро вперилась в широкие плечи, выглядывающие из-под одеяла. «Мудак… Но шея не болит… странно…».       — Обработай синяк. В верхнем ящике мазь от ушибов, — словно прочитав мои мысли, отозвались из кучи подушек.       — Ага.       Я смазала засос, испытывая чувства противоречивее, чем стоило бы. Не будь ему сейчас плохо и без моего скандала, я хотя бы попыталась свернуть ему шею. И хрен с ним, что не получилось бы, но попытка не пытка. Шея почти не болела. Только от резких движений.       Немного неловко потоптавшись на пороге кухни, я полезла в холодильник, изучая содержимое. Кусок говядины, овощи. «Надеюсь, он не убьёт меня за самоуправство… Но я же для этого «грызуна» стараюсь…» — подумала я. Продукты сноровисто полетели в кастрюлю, обнаруженную на одной из полок. Мясо, морковка, лук, пригоршня мелко нарезанного картофеля. Варево начало булькать. Я закрыла бульон крышкой, убавила огонь и пошла обратно. Еще час оно точно должно провариться перед употреблением. Потом только немного соли добавить.       Я пристроилась задницей на край постели. Рихтер лежал спиной ко мне. Разрываясь между желанием добить после укуса и пожалеть, я всё-таки выбрала второе и подползла ближе, неуверенно погладив его волосы. Даже не трепыхнулся. Но дышал. Нахмурившись, я подползла еще ближе и улеглась позади, обхватывая его поперёк живота. Художник вздохнул, но выворачиваться не стал, словно одобрив действия. Я чуть улыбнулась, заползая под одеяла и прижимаясь всем телом к нему. Получилось как-то не особенно. Мои метр с кепкой не способствовали таким объятиям.       — И всё-таки, что с тобой? — я осторожно отвела пальцами волосы с его лица.       — Недомогание. Не знаю причин, — чуть хрипло ответил он.       Я поджала губы:       — Стало во сто крат понятнее… Что болит?       Рихтер вздохнул:       — Голова.       Сбегав в ванную, я намочила маленькое полотенце в холодной воде, отжала его и свернула вчетверо. Вернувшись к постели, я чуть улыбнулась, садясь к изголовью и упершись в него лопатками:       — Развернись. — он вяло дёрнулся. — Ты знаешь, что я не отстану. Не проще сразу сделать так, как прошу?       Снова тяжкий вздох, выдающий всё сожаление о том, что он вообще привёл меня сюда вчера, но он выбрался из подушек, развернувшись и хмуро разглядывая меня. Я положила подушку на сложенные по-турецки ноги и похлопала по ней, приглашая улечься. Он вздёрнул бровь, не совсем понимая подоплёку, но всё же покорно положил голову, недоверчиво вглядываясь в моё лицо.       Я положила прохладное полотенце на его шею спереди, чувствуя, как под пальцами прошла дрожь. Скрутив свои волосы, чтобы не мешались, и засунув их за шиворот, я осторожно провела пальцами по его щекам и лбу. Мягкое поглаживание висков. Художник прикрыл глаза и тихо застонал. Я улыбнулась: когда борешься с абстиненцией, первым делом страдает голова, а только потом всё остальное тело. Вообще стоит озаботиться тем, чтобы чем-то охладить сосуды заранее, но даже такой лёгкий массаж может помочь. Не надолго, разумеется. Да и Рихтер явно не от ломки страдает, но эффект был.       Хмурая морщинка между бровей разошлась, лицо оставалось землистым, но полудохлое выражение начало пропадать. Я подула на кончики пальцев и продолжила потирать его виски. Снова мягкое плавное движение от середины лба к вискам, кровь расходится, и уже невооруженным глазом видно, что он расслабляется. Немного сонный, немного болезненный, тёплый со сна. Футболка слегка взмокла от пота спереди. Видимо, действительно больно было. И это он еще на дури плотно не сидит. И наверняка не пробовал её ни разу.       Я невольно ловила себя на мысли, что мне это нравится. Нравится наблюдать за тем, как он блаженно вытянулся, позволяя себе расслабиться. Тот, кто склонен к контролю и удержанию дистанции, внезапно ослабевший по причине непонятной болезни. Я обратила внимание, что венки на лбу начали сдуваться, и лицо немного посветлело. Он приоткрыл губы, словно пытаясь дышать глубже.       — Когда полотенце нагреется — скажи. Схожу намочу еще раз.       — Хорошо. — он чуть улыбнулся уголком губ. — Ты неожиданно заботлива…       Я хмыкнула, глядя на пляшущий под смеженными веками зрачок:       — Мне будет сложно объяснить копам своё пребывание в твоём доме, если ты решишь отбросить коньки по неизвестным причинам.       Дамиан хмуро свёл брови к переносице, но глаз не открыл:       — Угнетающий юмор. Просто недомогание. Явно не смертельное. Но мне приятна твоя забота… Это довольно неожиданно, с учетом утренних событий.       Теперь уже я нахмурилась:       — Что за буйство распущенных челюстей?       Он криво усмехнулся:       — Ты не вовремя дёрнулась.       — Охренеть. То есть, это еще и я виновата?..       — Досадная случайность. — он перехватил пальцами моё запястье, подтягивая его к своим губам. — Прости.       Короткий поцелуй, от которого мурашки стадом рванулись по телу от места касания его губ и до пяток. Я довольно зажмурилась. Желание его добить пропало окончательно. Неожиданный порыв вынудил меня наклониться. Положение не очень удобное, непонятное, непривычное. Поцелуй вверх тормашками тоже. Рихтер чуть улыбнулся от этого жеста. Какое-то плавное молниеносное движение его рук, переворачивающее меня за подмышки вперёд, почти через голову. В себя я пришла уже лёжа поверх него и удивлённо рассматривая до усрачки довольное лицо.       — Это такой намёк на то, что тебе стало легче? — я заёрзала, устраиваясь поудобнее и опасаясь сломать ему локтем рёбра. — Или уже предсмертные конвульсии и судороги, и нужно бежать за священником?..       — Снова неуместный юмор. Мне не нравится, — он вздохнул, чуть перебирая пальцами по моей оголившейся пояснице.       Язвительность застряла в горле, и я просто подалась вперёд, снова целуя его. Чуть глубже, уже в знакомом положении, чувствуя ответ на этот порыв. Мягкое ласкающее движение губ, тёплые пальцы, очерчивающие позвонки, выпирающие под кожей. Он отвёл волосы с моего лица, заправляя их за ухо, притягивая за затылок ближе, не позволяя отстраниться. Язык чуть очертил линию губ, требовательно раздвигая их, проникая глубже. Снова удушающий водоворот, который не позволяет вдохнуть. Сминающий, чуть покусывающий, оттягивающий кожу, вынуждающий чуть податься вперёд, чтобы не свалиться с него.       — У меня там бульон варится. Выкипит, — выдохнула я в его губы.       Он хмуро открыл один глаз:       — Ты можешь объяснить мне хоть одну причину, по которой я тебя еще не отправил домой за умение не вовремя влезать с комментариями?       Я лукаво усмехнулась:       — Вчера ты сказал, что я тебе нравлюсь. Могу сделать вывод: убивать меня тебе жалко, прогонять почему-то не хочется. — я закусила губу, заглядывая в глубокую стальную серость. — Ну и, судя по ощущениям, ты не сильно против моей компании…       Я чуть двинула бедром, убеждаясь в том, что его тело всё объясняет предельно понятно и доступно для нас обоих. Рихтер неожиданно вспыхнул и рассмеялся. Я даже удивилась тому, как может открыто звучать этот смех, который больше слышала в режиме хмыканья и фырканья от недовольства или язвительности. Насыщенный, как патока, тягучий, манящий. Внизу живота всё свело. И еще больше удивилась тому, что эта сволочь умеет краснеть. Хоть и изредка, но зрелище приятное глазу.       — Почему ты вчера не завершил начатое? — чуть хмуро поинтересовалась я, когда он закончил ржать и снова потёр виски пальцами.       — Не перегрыз тебе горло?..       — Очень смешно… — я скептически выгнула бровь, — я думала, что ночь получит продолжение.       Дамиан вздохнул:       — Не думаю, что ты была бы рада последствиям алкогольного угара этим утром. — он снова скользнул пальцами по моей пояснице. — И я не имею привычки «пользоваться моментом», как твои друзья…       Многозначительное молчание заставило меня залиться краской и попытаться сползти с его груди. Не позволил, удерживая за талию и продолжая поглаживать. Я выдохнула, уткнувшись носом в его шею, и расслабленно прикрыла глаза. Всё казалось каким-то органично правильным. И в то же время абсолютно непонятным. Хорошо, он джентльмен до того уровня, когда пропитая соплячка не представляет интереса. Даже сделаю скидку на то, что побрезговал… Но мысль о том, что я не понимаю — зачем я ему, тревожила всё больше и больше.       Он резко перекатился, укладывая меня на спину и придавливая сверху. Снова заведённые над головой прижатые к постели запястья. Я дрогнула и прикрыла глаза. Сердце пропустило удар, предвкушая погружение в кошмар. Напряжение разлилось по телу, и внезапно подступили слёзы. Ведь знает же, что это меня пугает… Но ничего не происходит. Только тёплые губы скользнули по шее, обводя поцелуями засос со следами зубов. Приятные мурашки, никакого кошмара.       — Почему?.. — я нервно сглотнула, — почему… ничего не… не сработало?..       Он не ответил, продолжая исследовать мою шею губами. Я чуть расслабилась, всё еще ожидая провала в страх, панической атаки… да чего угодно, черт возьми… Но, кроме приятных ощущений, кроме бесперебойно следующих по телу волн мурашек — ничего. Тело расслабилось, и дыхание сбилось уже не от страха. Только полное ощущение покоя и безопасности.       — Д-дамиан… — я вжалась затылком в постель, чувствуя, как он обвёл языком впадинку между ключиц, — я… господи…       «Ахуеть… Где он раньше был?..» — поинтересовался внутренний голос.       Я недоверчиво распахнула глаза, пытаясь заставить себя дышать ровнее. Получалось с трудом. Как и думать адекватно. Вот последнее не удавалось вовсе. Я чуть приподнялась на лопатках, чувствуя, как он улыбнулся мне в шею.       — Без зубов… — хрипло попросила я.       Он откатился в сторону. Продолжая самодовольно улыбаться. Словно знал причину, почему не было флешбека. Словно понял, что я ждала этого кошмара и то, что снова придётся вытягивать меня со дна. Не пришлось… и он был этому рад. Слишком рад. Я невольно улыбнулась в ответ, разглядывая его: всё еще болезненный цвет лица, но ему явно стало лучше. Знать бы еще, в честь чего утро началось так хреново…       — Пойдём всё-таки вниз. Думаю, тебе нужны силы, хоть я и не совсем понимаю — пила вчера я, а голова болит у тебя, — выбираясь из постели, проговорила я.       — Для начала в душ. — он откинулся на спину, потирая лицо руками. — Спущусь через десять минут.       Я кивнула и пошла в кухню.       Бульон как раз был готов. Щепотка соли, капля специй, пригоршня мелкой лапши. Я выловила мясо и овощи, обжигая пальцы. Последние полетели в мусорку. Мясо, порезанное кубиками, вернулось в кастрюлю с картофелем и бульоном. Сдвинув её в сторону, я прибавила огонь и поставила вариться кофе.       В голове даже не всплывало мысли о том, что я нахожусь в чужом доме, полураздетая. Где-то наверху в душе полощется мужчина, к которому меня тянет и который кроме грёбанного засоса никакого вреда мне не причинил. Хотя мог бы. Вполне мог бы поиметь, как большинство натурщиц, и выкинуть на улицу, как приблудную кошку. Но нет… И то, что я, внезапно заботливая, как нянька пошла готовить ему бульон на завтрак, отметив болезненное выражение лица… тоже как-то… правильно что ли? И в то же время — невыносимо странно.       Но еще страннее было чувство какой-то невыносимой свободы. То, которое я себе объяснить не могла, как ни старалась. В голове упорно не укладывалось, что дважды с придавленными руками меня роняло в пропасть ужасов, а сегодня этого не было. Может, от времени суток зависит? Я покосилась на хмурое октябрьское небо за окном кухни. Вроде бы нет… Разве оно может иметь такое колоссальное значение?       — Ты быстро освоилась, — хмыкнул Рихтер, усаживаясь за остров.       Я вспыхнула, наливая бульон с кусочками мяса в пиалу:       — Тебе было плохо. У меня, можно сказать, не было выбора… И вообще, разве это плохо?       — Нисколько. Мне казалось, что такие как ты привыкли только влипать в проблемы и ни черта не умеют делать, — словно издеваясь, произнес он.       — Со своей семьёй мне пришлось научиться многому, а не только принимать дурь и пить как лошадь. Так что, твой комментарий смахивает на оскорбление… А потом ты скажешь, что я грубая и постоянно говорю гадости… — я хмуро сложила руки на груди, прислоняясь поясницей к шкафчикам.       Он с любопытством оглядел меня с ног до головы, отмечая какие-то детали. Бульон поглощался потихоньку. Я запоздало сообразила, что он слишком горячий, но, похоже, Дамиана это ничуть не смущало. Налив себе кофе, я ощутила, что в целом жизнь не такое уж дерьмо. Рихтер красноречиво покосился на мою кружку. Пришлось варить себе новую порцию, под насмешливым взглядом.       — Тебе не кажется это странным? — неожиданно спросила я.       — Что именно, Сара?       — Всё… — я обвела рукой дом, себя, его, не зная, как сформулировать мысль, — я твоя ученица. Ты руководитель моей реабилитации, преподаватель, школьный меценат, владелец выставки в загородной галерее… Кто ты, и кто я? Всё выглядит странным: от знакомства до этого самого дня…       Дамиан устроил локти на столешнице, переплетя пальцы в замок, и чуть склонил голову набок, словно обдумывая мои слова. Для него, кажется, всё было вполне органично. И спасение придурковатых баб в тёмных переулках, и откачивание их после срывов и истерик. Всё в порядке нормы. Но почему-то не для меня. Я упорно не улавливала связи между его появлением в свой день рождения около клуба и сегодняшним утром. Что-то не укладывалось в общую мозаику.       И при этом казалось абсолютно… нормальным.       — Ты ищешь вопросы там, где их нет. — Дамиан отпил кофе, поднимая на меня взгляд от кружки, — Однако, я могу сделать предположение.       — Любопытно… продолжай… — я отвернулась к плите, снимая кофе и переливая его в кружку, наконец-то для себя.       Он откинулся на спинку высокого стула, заложив руки за голову и скрепив их на затылке. От этого жеста грудь под футболкой стала казаться еще шире. И плечи… и мускулатура проявилась. И я непроизвольно ощутила сырость в промежности, торопливо сглатывая и отводя глаза. «Скотина, хватит меня провоцировать!» — рыкнула маленькая озабоченная тварь внутри меня.       Рихтер усмехнулся моей реакции, но начал говорить:       — Ты наверняка никогда не задумывалась о цепочках событий, которые приводят в один единственный день двух совершенно разных людей. Как… — он задумчиво поводил глазами по потолку так, что я сама невольно посмотрела туда же, — как теория о красной нити. В восточном фольклоре ходит поверье, что существует некая незримая нить, которая связывает людей меж собой, если им суждено встретиться. Она натягивается, путается, но никогда не рвётся. До того, как они соприкоснутся…       Я хмыкнула:       — Смахивает на слащавый бред из детских сказок про любовь. Предназначение, возвышенные чувства, любовь до гроба и смерть в один день… — я осеклась, разглядывая хмурую рожу своего препода: — Погоди, ты веришь в эту муть?..       Он скривил губы в скепсисе:       — Чем больше смотрю на тебя и слушаю, тем меньше верю. В тебе нет… никакого принятия… необычного…       Я расхохоталась, старательно давя истерические нотки и отставляя кружку с горячим кофе, чтобы не облиться к чертям собачим. «Необычного» как раз было дохрена и обратно. До того необычного, что я сегодня впервые, более чем за полгода, при наличии триггера не заработала тахикардию и погружение в паническую атаку. Но вот объяснять ему эту херню не было никакого желания. Я стыдилась своего сумасшествия, стыдилась того, как убого звучит его объяснение. И еще больше стыдилась его отвращения.       — Ошибаешься… — утерев выступившие на глазах слезинки, проговорила я, — я повидала предостаточно, как ты выразился, «необычного». В итоге, стала тем, что ты видишь перед собой. Нравится? Так как ты думаешь, хочу ли я принимать это? Видеть в суровой прозе жизни хоть что-то выбивающееся из понимания в какое-то мистическое дерьмо?..       Я не заметила, как слёзы потекли по щекам. Стало стыдно и противно. И тем больше, чем сильнее я опасалась показаться психопаткой перед ним. В серых глазах отразилось какое-то смутное понимание, смешанное с болью. Но только на короткое мгновение. Словно что-то вынырнуло и снова пропало. Знание, понимание, ощущение… воспоминания. Руки мелко дрожали, и я отвернулась, пытаясь себя успокоить. Однако, приступа так и не случилось. Опять. Кажется, я привыкла, что, заработав маломальский стресс начинала ловить отголоски наступающего на горло пиздеца.       — Кошмаров больше не будет, — уверенно и спокойно проговорил Рихтер со своего места. — Попробуй научиться жить без них и отказаться от пагубных привычек.       Я всхлипнула:       — Откуда такая уверенность? С прошлой зимы они были, а сегодня внезапно закончились?.. — я едва удержалась от того, чтобы не окрыситься на него, — Дамиан, я перестала верить в добрые сказки. Их не бывает. Только злые, там, где кровищи по колено и монстры не только под кроватью.       Он вздохнул, подходя сзади и чуть сжимая руками мои плечи:       — Быть может, стоит попытаться стать монстром и влиться в страшную сказку?       Я икнула, чуть поворачивая голову:       — Смешно…       Он со вздохом отстранился.       — Я хочу нарисовать твой портрет, — неожиданно проговорил Дамиан.       «Какой плавный переход», — я перестала жалеть себя и хныкать, удивлённо обернувшись к нему и глядя снизу-вверх. Кажется, я ждала, что он так решил пошутить, чтобы разрядить атмосферу и дать мне возможность вынырнуть из воспоминаний. Но нет. Предельно серьёзный.       — Зачем? — я стёрла пальцами слёзы с щёк.       Он слегка усмехнулся:       — Глупый вопрос, который обращён к художнику. Просто хочу. — он оглядел меня с ног до головы. — И еще, хотел бы тебя попросить, чтобы ты привезла сюда комплект сменной одежды на всякий случай. Не сомневаюсь, что футболка весьма удобная и выглядишь ты в ней соблазнительнее некуда, но, боюсь, что здесь не настолько тепло, чтобы обошлось без последствий.       Я фыркнула:       — Какой ты заботливый…       Но насчет портрета задумалась.       Через некоторое время я поняла, что он прав. Сейчас добираться домой на общественном транспорте в платье было не самой умной мыслью. Я нервно натянула на себя наряд, думая, чем скрыть пятно на шее. Ничего не получалось. Рихтер задумчиво поковырялся на вешалке для переодевания натурщиц в студии и нашел шарф. Стало несколько уютнее. Когда я попыталась выскочить из студии, была поймана и запихана в машину. Становилось всё более неловко. Кажется, эта забота становилась привычной, но я всё равно стеснительно ёжилась на пассажирском сидении.       — Расслабься. Это не то, о чем стоило бы беспокоиться, — выехав на шоссе, проговорил Дамиан.       Я сморщилась:       — Мне неуютно, что ты работаешь личным шофёром.       — Мне неуютно, что ты считаешь меня шофером… Но я не делаю из этого трагедию.       Пришлось заткнуться. Я невольно любовалась его манерой вождения. Вообще всем им. Уверенность. Даже невзирая на полудохлое состояние утром, он всё равно был предельно сосредоточен на дороге. Аккуратное управление автомобилем. Почти расслабленная рука на руле. Второй до сих пор периодически потирает виски. Видимо недомогание отпустило не до конца. Либо что-то его беспокоит. Весьма сильно. Слишком уж сосредоточен.       У подъезда я чуть подалась к нему, собираясь запечатлеть на щеке поцелуй, но он привычным жестом перехватил меня пальцами за подбородок, заглядывая в глаза и чуть касаясь поцелуем губ.       — Спасибо за вчерашний вечер. И за утро. И… — я вздохнула, — и за всё остальное тоже спасибо.       Он только кивнул.              Она ускользает в подъезд, и я чувствую, как из меня, кажется, выходит весь воздух. Напускная бравада рассеивается, остаётся только болезненный шум в голове и тошнотворный привкус горечи. С ней легче притворяться, натягивать маску безболезненного безразличия. Делать над собой это усилие, чтобы казаться нормальным, выдать одно отравление, обычное, за другое, имеющее иные корни.       Я стремительно направляюсь домой, желая только одного — скинуть иллюзию, стать собой. Позволить себе отдохнуть. Если бы не её крик из ванной после обнаружения укуса… вся тщательно выстроенная иллюзия осыпалась бы карточным домиком. С трудом удалось заставить себя принять необходимый вид. Рубцы растворились под иллюзией, мне было просто нужно посмотреть на неё, проверить до какой степени мне удалось вывести яд. До какой степени она чиста, чтобы начать избавляться от остатков своих пороков.       Кроме дурманов в ней больше нет ничего опасного. Нет того ядовитого мистического компонента, что уничтожал её кошмарами. Впрочем, рогатый ублюдок добился своего. Подброшенные в её голову образы, страхи, причиняющие в бездне ощутимую боль, принимавшие мой образ, явно не способствовали сближению. И, когда придёт время, придётся приложить все силы, чтобы доказать собственную невиновность. Однако же, до какой степени это нелепо звучит и выглядит — оправдание от монстра. Оправдание собственных проступков, собственных причинно-следственных связей, которые ведут только к одной цели.       В студии всё возвращается на круги своя.       Снова дурнота. Яд выжигает внутренности. Я не могу вывести его до конца. До поездки в Сентфор это едва ли будет возможным. Всё, что пришлось вытянуть из Сары вместе с проклятой занозой, мельтешит образами в голове. Всё, что эта тварь делала с ней. Весь её первобытный страх. Все кошмары и провалы в излишнюю жестокость. Излишнюю… какая ирония. Я, свернувший шею шерифу, желавший бы изничтожить всех и каждого, кто касался её, вижу образы, прежде наполнявшие её голову, и считаю их чрезмерно жестокими. С учетом всех смертей, что обагрили руки кровью по самую шею и не одну сотню раз… Даже для меня это театрализованное убийство — перебор. Слишком грубо, слишком грязно. Даже для цирка, даже для Человека в маске.       В одиночестве всё переживать легче. В этом я убедился не за одну сотню лет своего существования. Ты не ориентируешься на чьи бы то ни было мысли, пожелания, требования. Не уповаешь на то, что кому-то что-то может быть не по душе. Просто… существуешь. Но привычки так или иначе пропадают. Исчезают под гнётом обстоятельств. Моё обстоятельство было у себя в унылой квартирке на окраине города. Обстоятельство, которое рождено разделить проклятие. Обстоятельство, которому придётся услышать и принять себя, меня и будущее. Иначе мы погибнем оба.       Сейчас же я проваливался в сон. В её кошмары последнего полугода. Лишь изредка разбавленные моими собственными проникновениями в её сны. Мне было невероятно жаль, что фавну удалось до такой степени сломать её. До такой степени вынудить стать забитым полумёртвым созданием, что эту милую светловолосую голову стали посещать мысли о самоубийстве. После проклятия они не покидали и меня, но даже они не были такими… явными. Яд, смешанный с кровью Сары, подбрасывал образы с крыши, перерезанные запястья. Те самые шрамы, которые я ощутил под пальцами, впервые сжав её руки. Чистое наивное дитя, ставшее монстром, пытающимся себя уничтожить с остервенением и полным нежеланием понять первопричину.       Кошмары душили даже меня. Я пропитывался уважением к ней, кажется, до самой своей сути . Беспомощность, слабость, которые я увидел впервые в переулке, оказались не более чем усталостью. Усталостью от того, что обрушивалось на неё всякую ночь. Не оправдывая наркотиков, алкоголя и этих шабашей в клубах до рассвета, я начинал понимать, что саморазрушение стало следствием, а не причиной.       Звонок в дверь следующим утром выдернул меня из сна. Зеркало отразило уродство лица. Иллюзия, натянутая на обезображенную кожу, отразила болезненную усталость. Но всё же было легче. Быть может, просто потому, что я знал, что смог с этим справиться.       — Как ты? — вместо приветствия поинтересовалась Сара.       Я вяло усмехнулся, пропуская её в дом:       — Стараюсь соответствовать твоим ожиданиям.       — То есть, не умереть в одиночестве? Ценю твою заботу о моей психике. — она протянула мне пакет с продуктами. — У тебя в холодильнике мышь повесилась. Решила немного озаботиться питанием, — аквамарин прошёлся по мне с ног до головы, — и, видимо, не напрасно. Могу поспорить, что ты спал весь вчерашний день.       Я заглянул в пакет, не совсем понимая предельный уровень заботы к собственной персоне. Тем более в её исполнении. Пришлось перенести довольно тяжелую ношу в кухню. Меня отогнали от плиты, и моя юная протеже стала колдовать. Невольное любование прерывалось какими-то шутками, она что-то рассказывала, пытаясь разбавить тишину.       — Ты не обязана это делать, — тихо проговорил я, когда перед носом опустилась тарелка с запеканкой.       Она пожала плечами:       — Ты тоже много чего не обязан делать из того, что сделал для меня, — она чуть покраснела, — и еще сделаешь, как мне кажется. Тем более, это просто элементарная забота. Люди иногда заботятся друг о друге. Или такого в твоей безусловно интересной жизни не происходило?..       Я впал в ступор, оглядывая её. Ответы сотнями вертелись на языке, и ни один из них не стоило ей слышать. Правда, которой я готов был бы поделиться, но не сейчас. Слишком рано. Она должна ощутить безопасность, вытащить голову из наркотической удавки и встать на ноги. Окрепнуть и осознать, что со мной ей абсолютно безопасно.       — Я не привычен к этому, — просто ответил я, отводя глаза.       Сара удивлённо подошла ближе, копируя мой жест и за подбородок поворачивая к себе лицо:       — Так не бывает. О нас всегда кто-то заботится… Может, ты просто не замечал?..       Я чуть усмехнулся:       — Хотелось бы, но увы.       Маленькие тёплые губы неожиданно тронули мою щеку. Я непроизвольно дрогнул, опасаясь, что от её прикосновений иллюзия может обрушиться к дьяволу. Основные силы были направлены на удержание яда в теле.       — Я не могу понять твоих реакций на прикосновения. — девчонка нахмурилась: — У меня ощущение, что ты ждёшь удара каждый раз, когда я касаюсь твоего лица.       «Примерно угадала, моя дорогая…» — я чуть улыбнулся, привлекая её ближе и целуя губы:       — Просто отвык от внимания, заботы и многого другого. За слишком долгие годы. Сейчас это странно. Но я приложу усилия, чтобы тебя это не смущало, — она просияла, озорное создание с глазами цвета аквамарина.       Улыбка чуть угасла. В её уме болезненным шилом пронесся отголосок абстиненции. Утром наркотика не было. Пытается слезть. За сутки. Уже пытается. Но это не бывает легко. Легко только подсаживаться на дрянь. Но не слезать с неё. И я уже предвкушаю, что проблемы только начинаются. И здесь я почти бессилен. Только её сила воли, в которой я не сомневаюсь, может решить эту проблему. Только сама Сара должна найти в себе силу.       — Ты можешь приходить сюда, когда сочтёшь нужным. Если будет плохо. Хочешь, я дам второй комплект ключей?..       Она удивлённо взглянула на меня, потирая пальцами виски:       — Шутка?       — Нисколько. Я просто хочу, чтобы ты очистилась от этой дряни. Ты… должна жить.       Сара грустно усмехнулась:       — Ради чего?..       «Ради меня…»