"Клетка для Суккуба"

      — Я стараюсь… — потирая виски проговорила я.       — Плохо стараешься! — Рихтер рассерженным ястребом расхаживал по квартире за моей спиной. — Это для твоего же блага… Как ты не поймёшь, чёрт возьми, что уже нечего бояться?! Две недели ничего не происходит! Ни одного кошмара! И ты продолжаешь…       Я окрысилась, разворачиваясь на диване:       — А по-твоему, блять, это так легко?! Торчать больше полугода и резко соскочить?! Да нихуя! И от этих твоих воплей не изменится ни-че-го!       Он застыл, гневно припечатывая меня взглядом. Голова, как выяснилось, у него продолжала болеть с того самого утра. Еще и я со своими грёбанными отходняками. Снижение дозы прошло плавно. Но всё равно каждые двенадцать часов я лезла на стену от разрывающей боли. Соскочить не удавалось. Я уговаривала себя. Выбросила все заначки. Выкинула всё, что могла. Но плохо было до такой степени, что в конечном итоге полезла в мусорку… слава богу, в квартире, а не на улице.       — Прекрати ругаться, — рыкнул художник.       — Пошел в жопу! — я сложила руки на груди, отворачиваясь от него.       Он резко сел рядом, перетягивая меня на свои колени. Не с привычным желанием посюсюкаться, погладить, поцеловать, как это было в вознаграждение за хорошее поведение и заботу. Животом, стремительно задирая домашнее платье с задницы и обнажая ягодицы. Попыталась вырваться — еще и руку вывернул, чтобы не дёргалась. Я взвизгнула, пытаясь укусить его за бедро. По заднице тут же прилетел ощутимый шлепок.       — Ты охренел?!       — Воспитательный процесс… — хмуро ответили сверху. — Иначе до тебя не доходит.       Опять шлепок.       — Блять, Дамиан, отпусти меня немедленно! — я снова дёрнулась.       Шлепок.       — За каждый мат… за каждое ругательство. — он чуть оттянул мою голову за волосы, заставляя смотреть себе в лицо: — Если не хочешь воспринимать нормально — будем так.       «Пиздец!..», — подумала я.       Шлепок.       — Да ты издеваешься… — ягодицы горели, головная боль разбавилась «новыми впечатлениями». — Что за садистские замашки мать твою?!       Шлепок.       Я ощутила, до какой степени сейчас это выглядит… возбуждающе. «Нет-нет-нет! Только не это…» — в белье уже стало влажно. Я уткнулась лбом в диванную подушку, пряча раскрасневшуюся морду. Уже не только от гнева, но еще и от стыда. В живот, лежащий на коленях Дамиана, что-то упиралось. Я вскинула брови:       — Ах ты извращенец!.. Да тебе, блять, нравится!       Шлепок.       Я запищала, кусая подушку и стараясь не скулить слишком громко.       Мне тоже… нравилось. Нравилось не то, что у меня задница горит, но то, что он так реагирует. Очень красноречиво. «Дьявол… ну почему же так… а-а-а… Ещё!» — я заёрзала, ощущая новую волну напряжения под животом. Непроизвольная улыбка на губах наползла, как цунами. Захотелось большего, но не материться же в самом деле ради того, чтобы этот озабоченный продолжил…       — Выпусти меня, — буркнула я.       — Успокоилась?       — Нет. Но постараюсь быть сдержанней.       Рука пропала. Я переместилась, усаживаясь на его бёдра верхом. Брови Рихтера взметнулись от удивления. Согнать не попытался. Я решила не терять время понапрасну и уцепилась руками за его плечи, впечатываясь в губы поцелуем. Дыхание сбилось у обоих. Ягодицы продолжали полыхать, и, когда он сжал их ладонями, стало больнее. Однако, от головы пульсирующая боль отлила. Кровь опустилась в низ живота, сосредоточившись там, где требовалось… больше внимания.       Тёплые пальцы нырнули под резинку белья, очерчивая пальцами плоть, и я выдохнула в его губы. Слава богу — сообразил. Петтинг тоже был неплох. Хотелось большего. Но мне явно дали понять — пока не брошу наркотики, дальше этого ничего не будет. В губы улетела довольная улыбка. Этот мудак уже понял, что сводит меня с ума. Давно понял и теперь во всю пользовался этим знанием, не позволяя мне хоть как-то пойти против своего интереса.       — Ты понимаешь, что я уеду до конца следующей недели?.. — разрывая поцелуй, проговорил Рихтер, продолжая дразнить моё тело.       Я заскулила:       — Заткнись, пожалуйста. Закончи начатое, пока абстиненция не вернулась и в меня снова не вселились «демоны красноречия».       Усмешка. Меня уложили на спину. Плавное движение руки в белье. Обводящее, мягкое надавливание на напряжённый бугорок, томительная ласка. Снова давление, прочерчивающее влажные лепестки. В голове полетели яркие салюты. Платье сползло с плеча, и он обхватил губами сосок, втягивая грудь, чуть прикусывая напряжённое навершие. Я выгнулась, хватая пересохшим горлом воздух. Зубы чуть сомкнулись на ключице, я вздрогнула и уплыла ловить дзен сачком для бабочек.       — Пиздец… — я, тяжело дыша, расфокусированно петляла взглядом по потолку с пыльной люстрой в своей гостиной.       Рывок ног вверх. Шлепок. После наслаждения даже не пискнула. Зато точно поняла, что бросать надо. Если он такие номера без основной части шоу выворачивает… есть, о чём задуматься. Продолжая судорожно пытаться восстанавливать дыхание, я снова ощутила пульсирующую в висках кровь. Не помогало. Точнее, помогало не надолго. Заскулив, я отвернулась к спинке дивана.       — Просто продержись. Ключи от студии я оставлю. Если захочешь — езжай туда, запрись в спальне, все условия есть. Продукты в холодильнике тоже. — Рихтер неожиданно перетянул меня на руки, опутывая объятиями. — Только не срывайся. Сейчас ты уже уменьшила дозировку… Ведь уменьшила же? — дождавшись утвердительного кивка, он провёл пальцами по моему затылку, чуть перебирая волосы. — Умница. Не бросай на полпути.       — Я тебя не заслуживаю… — всхлипнула я, вцепившись пальцами в манжет его рубашки.       Он вздохнул, приподнимая моё лицо за подбородок:       — Это уже мне решать.       Я хмуро уткнулась лбом в его плечо:       — Куда ты ездишь?       — Пока секрет, — он поджал губы, отворачиваясь.       Сощурив глаза, я посмотрела на его профиль:       — Неделя с внебрачным ребенком, рождённым от кого-то из натурщиц?..       Брови художника вспорхнули куда-то к затылку. Он удивлённо вытаращился на меня. На лице явно читалось полное непонимание вопроса. Я невольно улыбнулась — понятно. Детей нет.       — Нет. У меня нет… отпрысков, — он поджал губы.       — Больные пожилые родители или родственники?.. — я снова подозрительно сощурилась.       Он фыркнул:       — Можно сказать и так. К чему этот допрос?..       Я сложила руки на груди, продолжая уютно сидеть на его коленях:       — К тому, что я нихрена о тебе не знаю. Это немного ненормально.       Рихтер устало потёр лицо руками, откидывая голову на спинку дивана. Я невольно залюбовалась. Заодно начала понимать, что, возможно, у него мигрени. Раз в месяц стабильно. Оттого и фото в газетах все с устало-недовольной рожей выходили. По крайней мере, это многое объясняло бы. Хотелось продолжить пытку и допрос, но почему-то я не стала. Что-то сдерживало. Возможно, обилие моих собственных секретов, которые я пока не могла озвучить. Всё еще из страха, что он сочтёт меня психопаткой.       — Ладно. Черт с тобой. Ты помнишь, что обещал мне частную экскурсию в Уолтерс? — я чуть прочертила губами по его челюсти, отмечая, что от этого жеста он плотнее сжал зубы.       — Помню. Как только вернусь — будет тебе Уолтерс. Только не вернись к прежней дозе.       Я вздохнула:       — Если бы не отец, пожалуй, пошла бы в центр избавления от наркомании.       Рихтер хмуро скосил на меня глаза:       — Пересесть с наркотиков на обезболивающие и транквилизаторы? Ты принимала аналоги препаратов, которые дают пациентам похожих клиник. Более слабые, но тем не менее. Помогло?..       Я помотала головой. Он был прав. Идти в такие центры — стать зомби. А потом вернуться к обычной жизни едва ли удастся. Вместо наркотиков действительно легко можно было подсесть на препараты. И неизвестно еще, что хуже. Порошок или подавляющие все эмоции колёса, вызывающие стойкое привыкание и полную невозможность отказа от них. Просто другой уровень самоуничтожения без возможности выбраться.       — Ты сильная, — тихо проговорил Дамиан, ссаживая меня на диван.       Я усмехнулась, сморщившись от головной боли:       — Откуда тебе знать?       Он чуть улыбнулся:       — Просто знаю и всё. Ты сама говорила, что пережила нечто, что других бы убило. Я привык верить… некоторым словам. — мягкое прикосновение губ ко лбу: — Мне пора.       Я сглотнула подбирающиеся на выход слёзы и молча кивнула.       Рихтер вышел из квартиры. Я заперла дверь и подошла к окну, глядя, как он садится в машину и покидает улицу. На заднем сидении виднелась знакомая дорожная сумка. Сегодня я поняла, что у меня появилась зависимость уже не только от порошка, а еще и от него. Я понимала, что это всего на неделю. Всего несколько дней его отсутствия. А потом — каникулы, спокойное существование в привычном ритме: дом-школа-студия-дом.       На журнальном столике обнаружилась связка ключей. На брелоке значился адрес студии. Я знала, что не пойду туда. Знала, что без его присутствия мне там делать нечего. Как бы не хотелось оказаться в тех стенах, зарыться носом в пахнущие им одеяла и подушки, залезть в знакомый душ и помыться мужским гелем или шампунем — очередной мой персональный бзик. Потом я еще несколько дней пахла как он, слегка смущаясь от того, что мне запахи нравились. Сейчас мне нужен был не кров, а определённый мужчина.       Но судьба мне подсовывала другого. Папу. Меня вежливо оповестили по телефону, что к вечеру этого дня он должен приехать. Я торопливо выскребла квартиру и приготовила ужин. Внезапный приезд Рихтера застал врасплох, но я была рада его появлению, даже невзирая на скорый приезд отца. Они еще не встречались. Да и не факт, что встретятся.       Я обратила внимание, что коробка под кроватью опустела. Я не покупала алкоголь с той ночи, как вернулась домой после ужина в День Колумба. Не было и кошмаров. Абсолютно. Я даже попыталась спать с закрытой дверью. Правда, так и не уснула нормально, но всё же короткие провалы в сон не привели ни к чему. Просто дрёма. Это было… непривычно. Собственно, с этого и началась моя попытка самостоятельно слезть с порошка.       Миранда и Тайлер удивлённо наблюдали за преображением от души компании к нервной истеричке, но те дозы, что попадали в мои руки, были всё меньше и меньше. Ми старательно пыталась помочь соскочить, испытывая стыд за то, что когда-то дала мне попробовать дурь. В отличие от неё я подсела плотно, принимая кокаин ежедневно, а не только во время попадания в компанию где-то в баре или клубе, на вечеринках. Но я употребляла дурь не столько с целью повеселиться подольше и качественнее. Мне нужно было расслабление и сон. Сейчас в этом нужда отпала. А в кокаине — нет. И это угнетало.              Школьные будни выводили из себя. Учителя не могли понять причин моего подавленного настроения и всячески спихивали недомогание на переутомление. Что ж, если им так проще было думать… Очередное снижение дозы привело к нервному срыву. Два часа проревев в туалете и пропустив полтора урока, я получила аспирин в санчасти и ушла на следующие занятия. Домой не тянуло. Там я выла от тоски. Здесь была хотя бы Миранда.       — Клодия пришла… — оповестили меня сквозь зубы.       Шатенка действительно появилась в школе спустя три недели. Справка от врача для прикрытия своей задницы не могла продлеваться бесконечно. Я насмешливо оглядела бывшую приятельницу, нервно застывшую при виде меня в дверях класса. А на что она, собственно, надеялась, что я застрелилась после попытки изнасилования её двумя дружками? Или что от стыда перевелась в другую школу?       — Сколько у нас уроков до конца? — я хмуро буравила Клодию взглядом до её парты, — И, как думаешь, где стоит отмудохать эту тварь?       Ми залезла в свой блокнот:       — Экономика и всё. Дальше по норкам. А вот где — понятия не имею. На территории школы лучше не устраивать потасовок. Тем более тебе. — Миранда присоединилась ко мне с испепеляющим созерцанием шатенки. — Я бы предложила подкараулить у остановки, но что-то мне подсказывает, что Маршал её встречать теперь будет до выпускного.       Я вздохнула. Острая тяга проредить шевелюру Клодии не прекращалась с той самой злопамятной ночи. Мне постоянно вспоминались слова Рихтера о том, что она сама словила приход до полной неадекватности и раздвинула ноги. Я же едва не пала жертвой нелепой мести. Её никто не принуждал. Руки чесались непередаваемо. Абстиненция легче не делала.       Урок прошёл в нервных переглядках.       Я старалась быть как можно более зловещей и многообещающей для этой твари. И, кажется, мои старания возымели эффект. Большая перемена перед последним уроком одарила меня опустевшим в мгновение ока коридором и стремительно удирающей Клодией. Не знаю, что мной двигало, но я впихнула в руки Миранды свою сумку и рванула следом, невзирая на раздирающую изнутри боль наркотического отходняка.       Скорость просто бешеная. Я даже жалела, что прогуливала физкультуру. Все трофеи по бегу наверняка принадлежали бы мне. Понимая, что поступила глупо, не рванув сразу к кабинету директора, Клодия выскочила из школы и понеслась к выходу. С территории. «Шикарно!» — внутренне усмехнулась я, несясь следом.       Ветер свистел в ушах, в боку начало колоть. Я отметила, что моя цель тоже замедляется. Не заморачиваясь о последствиях, видимо, планируя вернуться к школе окольными путями, Клодия завернула в переулок, я срезала с другого конца здания и понеслась вперёд. Лёгкие начало ощутимо припекать после долгого бега. В переулке было… пусто. Я насмешливо оглядела мусорные баки и паллеты, которые владельцы магазинов никак не могли выбросить.       — Клодия-я-я… Милая-я-я… — с хищным оскалом я брела по переулку, выравнивая дыхание и сжимая кулаки до треска костей, — пришло время казни. Ты ведь любишь мстить, не так ли?..       Пусто, тихо. К ногам в паре метрах впереди выкатилась пустая пивная бутылка. «Вот ты где…». Разумеется, попытка продолжить бег. Взяв небольшой разгон, я пнула свою «жертву» под колено, заставляя повалиться на асфальт.       — Отвали от меня, О’Нил! — взвизгнула Клодия, отползая на заднице от меня подальше. — Ты сама виновата!..       Я вскинула бровь, медленно наступая:       — В том, что ты раздвинула ноги? Не припомню, чтобы помогала Маршалу вставлять в тебя член…       Клодия оскалилась, словно загнанная в угол крыса. Слова были излишни. Алкоголь с наркотой в неё тоже никто насильно не запихивал. В туалет тащил только Маршал, трахнул тоже только он. Но ей было плевать. Раз я пригласила, то, очевидно, должна была следить за её поползновениями и попытками перепихнуться. Удивительная логика.       — Если бы не ты… я бы… — она запнулась, ударила меня в живот ногой, переворачиваясь на карачки и собираясь рвануть дальше по переулку.       Я сложилась пополам, но быстро сориентировалась. Чуть ускорившись, я вцепилась в её волосы на затылке и звонко припечатала лицом об стену. Перед глазами опускалась пелена. Если бы не её идиотские выводы и принятые решения, всё прошло бы спокойно. Но ей захотелось отомстить. В подъем стопы больно ударила пятка в школьном башмаке.       — Если ты меня тронешь, вся школа узнает про твою ебучую реабилитацию… — прошипела шатенка.       Я ещё раз припечатала её головой об стенку:       — А ты думаешь, я не могу заявить в полицию на тех упырей? Могу поспорить, следы крови в машине остались. Ублюдки сдадут сразу, какая девочка пожелала, чтобы меня поимели в переулке за клубом. Или ты думаешь, они будут твою задницу прикрывать?.. — рыкнула я в её ухо.       Она ухмыльнулась:       — А как администрация школы отнесётся к тому, что ты в отношениях с Рихтером? Какой удар по его репутации, а, Сара? Вылетит как птичка. И в газетах засветится далеко не как звезда светской хроники. Но точно на первых полосах!.. Художник, потрахивающий наркоманящих малолеток…       Я дрогнула. Подставлять Дамиана не было никакого желания. Но отходить Клодию не помешало бы. Повалив тварь на землю, я пнула её пару раз и потащила за волосы по переулку в сторону школы. Срать на всё. Но и эта тварь получит взыскание. Всё равно сдаст. Всё равно настучит.       — Знаешь, учитывая твой поганый характер, мы сейчас вместе пойдём к директору. И расскажем две версии. И пусть Рихтера уволят, пусть меня исключат… — блефовала я, — но представь, какие шикарные слухи поползут о клубной давалке Клодии. Твой папуля, кажется, собирался идти на предвыборную гонку от нашего округа. Вот это скандал будет, да?..       Клодия заскулила, пытаясь разжать мои пальцы на своих волосах:       — Нет! Ней… нейтралитет!.. Блять! Пус-с-сти, мне больно!       Я разжала пальцы, позволяя ей грохнуться на асфальт. Настроение и без того было препаршивое. Еще и эта дрожащая убогая сука… визжащая, скулящая от боли и страха. Репутация семейки под угрозой. Мистер Рейнольдс, папочка Клодии, год назад слетел с поста заместителя главы муниципалитета после статьи в газете про любовницу. А тут собственная дочь… Как раз накануне очередных выборов.       — Ты недальновидна… — сплюнув в сторону, я присела перед ней на корточки, заглядывая в немного расцарапанное о кирпичи лицо, — прежде чем распускать поганый язычок, уверена, не раз радовавший член Маршала, подумай о том, что и у меня полным-полно твоих грязных секретиков. Надеюсь, тебе хватит мозгов не трепаться.       — Чтоб ты сдохла… — прошипела Клодия, исподлобья глядя на меня.       Не помню, чтобы умела бить в челюсть, но удалось. Встреча кулака и лица шатенки ознаменовалась нокаутом. Идиотка упала лицом в асфальт и вырубилась. Я с отвращением поглядела на неё, с трудом представляя, что делать дальше.       Оставить в проулке?       — Ну вы, блять, даёте… — проговорила Ми, тащащая мою сумку и свою на горбу. — Это экшен… Правда, я, как обычно, всё самое прикольное пропустила…       Я хмуро покосилась на подругу:       — Ничего прикольного. Просто у кого-то стойкое ощущение, что ей все должны. Должны следить за её целкой, за отношениями, за тем, что она нюхает и пьёт… тьфу, падаль гнойная, — я сморщилась, глядя на Клодию.       Перевернув полубессознательное тело на спину, я похлопала сучку по щекам, приводя в чувства. Глаза открылись, старательно пытаясь навести резкость. Я хмуро встряхнула её за грудки, пытаясь поднять на ноги. Удалось с трудом. Клодия осоловело моргала, потирая челюсть, и тупо озиралась вокруг. Я с усмешкой отметила общий потрёпанный вид и пару клоков волос, валяющихся в переулке, и поставила себе галочку в графе школьных грешков напротив надписи «драка». Этого еще со мной не бывало. Плодотворный выдался год. Удивительный прямо-таки…       На урок мы всё равно опоздали. Взяв пиццу и пиво, мы пошли ко мне домой. Я молилась, чтобы отец уже уехал, но бутылки на всякий случай переложили в сумки к учебникам. Коробка с «четыре сыра» манила запахом. После внеплановой пробежки и драки, если разборку с Клодией можно было назвать таким громким словом, есть хотелось неимоверно. Еще и внутренности скручивало в ожидании дозы, которая должна быть получена только утром.       — Привет, Па! — я вошла в квартиру, кивнув Миранде на дверь в свою комнату, — я не одна, мы с Ми решили вместе позаниматься.       — Добрый вечер, мистер О’Нил! — подруга скромненько улыбнулась и слиняла в указанном направлении.       Папа вяло махнул рукой, нервно пытаясь завязать галстук.       Я со вздохом поставила сумку на пол и поправила кривой узел пальцами. Отец чуть улыбнулся:       — Деньги на тумбочке. Веди себя хорошо. И не прогуливай. Последняя неделя, потом День благодарения и каникулы, — он застегнул манжеты рубашки и потянулся к пиджаку.       Я отметила чуть грустный взгляд. Дорожная сумка, стоявшая у двери, была полнее, чем обычно. Значит, собирался уехать больше, чем на неделю. Внутри поднималось смутное беспокойство. Я хмуро покосилась на отца:       — Что-то случилось?..       Папа вздохнул:       — Пока непонятно… Я стараюсь разобраться со старой отчётностью. Но, кажется, где-то была задержка груза. И по цифрам что-то не сходится, — отец чуть пригладил усы и вздохнул, — Детка, не волнуйся. Мы справимся.       Он чмокнул меня в лоб и вышел из дома.       Я устало добрела до комнаты, расстёгивая по пути школьный кардиган и падая спиной на постель. Ми, сидящая за моим рабочим столом и молчаливо созерцающая фото Дамиана, вырезанное мной из газеты, поджала губы. Сказать было нечего. Об истории с проблемами отца на работе она знала. Как и то, что, если он загремит за решётку, мне придётся уехать в Сентфор. Туда не хотелось перебираться от слова совсем. Я хмуро обозревала потолок с мыслью: как быть при таком исходе? Кто возьмёт под опеку подростка с развесёлым списком косяков? Никто. Кто готов взять на себя ответственность за несовершеннолетнюю нарколыгу? Никто.       Точнее, мог бы Рихтер. И я уверена, что он не откажет. Но кто отдаст ему, взрослому мужчине, девушку-подростка? Тем более, мать запросто может встать на дыбы. И тогда точно хлопот не оберёшься. Я уповала только на то, что с того момента, как я уехала из Сентфора, она ни разу не звонила. Мы так и не разговаривали. Не пытались найти какой-то маломальский контакт. Она варилась в своём идеальном мирке, в котором не было место как идеальной дочери, так и неидеальной. И тем противнее было снова и снова возвращаться в воспоминаниях к словам Человека. Он был прав. Он, чёрт побери, всегда и во всём был прав. И в отношении «друзей», и в отношении мамы… и, как не прискорбно признавать, в отношении меня самой.       «Моя маленькая злодейка…» — знакомо прошелестело в мозгу.       Я вздрогнула, ожидая, что шепоток получит продолжение. Но ничего не произошло. Это действительно была остаточная память. Остатки того, что я хоронила в своей голове о том, что произошло в цирковых шатрах. Голос, пальцы на коже, когда он застёгивал ожерелье на моей шее. Насмешливый бархат, искажённый белой маской с черно-красным узором.       Почему-то я вспомнила, что до удара сковородой по затылку он мне и вреда-то никакого не причинил фактически. Он сам меня не тронул ни разу. Его подручные — да. Жоззи, Мордогрыз, акробаты… Но пока я не напала лично на него… «А почему?..» — просвистело в мозгу. Невыносимо захотелось озвучить все эти не вовремя всплывшие вопросы. Но кому?..       — Куколка… у нас как бы пицца стынет и пиво греется, — робко напомнила о себе Миранда.       Я устало кивнула, и мы перебрались в кухню.       Молчаливое созерцание прерывалось только работой челюстей. Мне почему-то становилось всё более неловко. Слишком шаткое положение, которое я ненавидела. Отпив пива, я задумчиво ушла к себе, раскуривая косячок. Настроение было хуже некуда. Я уже одной ногой в кошмаре. Терять было нечего. Миранда с постной миной прижалась к моей спине и положила голову на плечо:       — Я попробую поговорить с родителями об опеке. В конце концов, это всего на полгода. Уже в июне у тебя совершеннолетие. Главное — выбрать колледж. А дальше всё будет проще. — Ми взяла у меня скрутку, делая затяжку. — Только не срывайся опять. У тебя только начало получаться…       А я смотрела на льющийся за окном дождь, чувствуя, что вот-вот сама разревусь не меньше, чем стихия. Внутри сворачивался тугой узел предвкушения подступающего дерьма. Неотвратимого и мерзкого. Наркотики перед ним — так… херня на гнутых ножках. Вот вернуться в город своих кошмаров…       — Я не думаю, что они будут готовы к такой ответственности с таким послужным списком, какой школа даст службе опеки. — я сделала затяжку, наблюдая за стекающими по стеклу каплями. — Особенно, если Клодия всё же решится изосрать отцовскую карьеру и растрепать в школе обо мне и Дамиане.       «А что она может растрепать-то, собственно? Я могу пройти гинеколога и принести справку, что до сих пор непорочнее, чем дева Мария…», — почти с тоской подумала я, — «а реабилитация… она не от наркотиков. А от панических атак, которые попадают в контракте студии на обучение в категории посттравматических синдромов. Это просто я совмещаю одно с другим и попытками сблизиться…». Но зачем я сближаюсь? Чтобы причинить ему боль? Разбавить его одиночество, о котором Дамиан сам говорил? Его одиночество готова разбавить вся женская половина города от пятнадцати до ста пятнадцати лет отроду. Я для него балласт.       — У тебя есть порошок? Конопля не берёт… — я хмуро откинула голову на плечо Миранды, пытаясь загнать слёзы обратно в череп.       — Кроха, может не стоит сразу в пропасть?.. — Ми ласково провела пальцами по моему лбу. — Потерпи. Пусть Рихтер вернётся, поговоришь с ним. Он всё-таки взрослый и неровно к тебе дышит. Он сможет подсказать решение. Если нет — ты же знаешь, я постараюсь помочь. Но прогресс с отказом от дури у тебя на лицо. Сейчас сорвёшься — станет еще хуже. И сложнее будет слезть.       Я всхлипнула, чувствуя, что опять начинается абстиненция. Предстояла бессонная ночь. Опять стоило подумать о том, как разделить дурь. Как стоило сделать так, чтобы не загнуться. И ведь страшнее всего было, что я сама себя до этого довела. Хотелось забыться… снова.       Дожевав остывшую пиццу, мы поболтали еще некоторое время, и заметно грустная от моего состояния Миранда отправилась домой.       Внутри разливалась невероятно отчаянная пустота.              В тишине леса, в коконе дурманящего морозника покой. Покой в собственной могиле, затянутой дьявольскими цветами. И десяток таких же холмов в самой глухой чаще. И сон дурманяще сладкий. Наполняющая сила, плещущие на пальцах искры мощи… Жаль, что цветок нельзя вывезти за пределы города. Он теряет свою силу вне проклятой земли. Так же, как теряю её я. Последняя попытка собрать цветы и привезти их вместе с почвой дала мне просто растения, землю… и никакого эффекта. Я не могу найти выход, чтобы оставаться в Балтиморе постоянно.       Сон прерывается отчаянным светом моего «маяка». Она спит, испытывая страх. Что-то происходит, и это погружает меня в её сон бессознательно. В облачении Хозяина. В столовую цирка. Убогий антураж, убогие шатры и маленькая усталая гостья, плачущая на стуле с краю.       — Не подходи… — шепчет она, увидев меня, хватая нож со стола.       Поднимаю руки, садясь как можно дальше. Радуюсь, что маска на мне. Не знает, не видит знакомых черт, что скрывает расписанное папье-маше. Она снова в чёрном платье. Таком, каким оно было прежде. Подчёркивающее маленькую темноту, обещающую стать тем, чем не смог и никогда не смогу стать я сам.       — Какого дьявола я снова тут?.. — сипло выдыхает Сара.       — Тебе здесь безопаснее всего… — просто отвечаю я.       Она щерится, будто загнанная в угол дикая кошка:       — После того, что было?! Безопасно?!..       — Не думаю, что последующие слова хоть что-то изменят, моя маленькая любовь… Это был не я.       Девчонка истерически расхохоталась:       — А кто?! Ты со дня отъезда в моей голове… Две недели не видела, думала — закончилось наконец! Нихрена!..       Я покачал головой:       — Как видишь, никаких прикосновений к тебе без твоего желания, Сара. Слабое утешение, но подумай вот о чем… Морозник. Цветок, что прежде ты считала невинным орудием в руках монстров… Мог ли он дать тебе яд, погружающий в кошмары?..       Девчонка замотала головой, пытаясь разложить мысли по полочкам, но страх сковывает. Мешает мыслить трезво. Складываю руки перед лицом, соединив кончики пальцев. Перчаток нет. Маска статична. Безопасность, которая ей нужна. Аквамариновые глаза смотрят с недоверием, обводя мои руки цепким колючим взглядом. Что-то в ней шевелится, что-то зарождает мириады вопросов… На которые я могу дать ответы, но нужны ли они ей.       — Кто это был в таком случае?.. Кто был в тех кошмарах? — глухо спрашивает Сара.       — Фавн… Яд попал в твоё тело во время схватки. И вышел лишь недавно… Исчез. Оттого и прекратились кошмары. Я не стал бы столь… грязно вторгаться в твоё сознание. Не тот стиль, моя милая.       Она уронила лицо в ладони, пытаясь переварить информацию:       — Фавн был уничтожен до тебя. Он не мог… Или всё же мог?.. Но как?       — Цветы имеют силу в зависимости от того, кто из Четвёрки их питал. Цветы Эйры — дурманы, мои — мощь остатков проклятия и слияния образов маски и гнилой души. Страшнее всех были цветы с могилы Вильяма. Их питали последние короли… Духи леса и древние боги, преданные людьми. — я старался говорить уверенно, опасаясь лишь того, чтобы она смогла принять это на веру, ведь доказательств я не имел; а те, что имел, едва ли мог озвучить, чтобы вновь её не потерять. — Я пытался залечить то, что сделал с тобой Фавн, но… до выхода яда это было едва ли возможным. Лишь редкие сны, редкие попытки вытащить из кошмаров, которые мне удавались.       Она судорожно вздохнула, сжимая голову пальцами. Я ощущал разрывающую боль в её висках. Ломка от снижения дозы продолжалась. Ей было сложно. Было тяжело.       — Я касалась морозника всего один раз в ту ночь…       — Этого было более, чем достаточно. — я кивнул, соглашаясь с её мыслью. — Ему достаточно было просто пожелать того, чтобы ты получила частицу цветка. А далее, даже после собственной гибели — уничтожать, травить, душить кошмарами, страхами и тем… тем, что ты выбрала, чтобы это заглушить.       Сара нервно усмехнулась:       — Так вот почему эта мразь вечно была в перчатках?.. Ведь это единственный твой видимый участок тела. А на шею я что-то не очень-то смотрела… — она сложила руки на столе и опустила на них голову. — Зачем ты это рассказываешь мне?       Я сглотнул. Что сказать? Правду?.. К чему это сейчас? Едва ли ей захочется нырнуть из одного кошмара в другой. Пусть и в более правдивый, чем прежде. Но всё же до погружения в этот ей следует окрепнуть, чтобы больше не сходить с ума. Краем сознания улавливаю её мысли о своём образе художника: тоска и страхи. И что-то, что я пока не до конца понимаю. Какая-то паника в ней. Слишком далеко. И я уже понимаю, что подпитку придётся прервать. Нужно вернуться раньше. Вернуться прежде, чем она снова оступится.       — Я тебе не враг. Как бы ты этому не противилась.       Снова истерический смех:       — Охотно верю. Я дважды пыталась тебя убить. Стреляла, потом сковорода эта дебильная. — девчонка покосилась на посуду, стоящую на столе. — Ты мечтаешь меня уничтожить…       — Это не так. Придёт время, и ты поймёшь всё. Просто дай себе этот срок. — я обвёл руками шатёр, стремясь охватить весь цирк. — Без яда ты можешь бывать здесь в любом сне. В любом месте цирка. В безопасности. Я не притронусь к тебе без просьбы. Верь в это.       — Не попрошу. — уверенно проговорила Сара, продолжая оглядывать мои ладони. — Но… дьявол, как же сложно поверить, что мы вот так просто говорим… И я чувствую, что могу проснуться… Это не тот кошмар.       Я усмехнулся:       — Это не кошмар. Просто твой сон, который перенёс тебя туда, где в Сентфоре всего раз было комфортно. Спорить с этим трудно, любовь моя…       — Какая я тебе «любовь»?!..       Я покачал головой:       — Дай себе время, как я и говорил…       — Нет. — аквамарин вспорол болезненным взглядом моё искусственное «лицо». — Я уже люблю. Не тебя. После всего, что ты натворил… Кто тебя вообще полюбит?!..       «Ты…»