"Клетка для Суккуба"

      К моему удивлению, в школе было тихо. Никто не поднял никакого скандала. Тщательно заштукатуренная тональником Клодия сидела тише воды, ниже травы, стараясь не отсвечивать и не бесить меня и без того не сильно весёлую. По времени, завтра должен был вернуться Дамиан. И я ждала, как собака на передержке. Ждала, будто это было единственным спасением от наваливающихся проблем.       В студии я так и не бывала. Боялась, стеснялась… да много чего. Без него там один чёрт нечего делать совершенно. Приходить, чтобы одиноко пошарахаться по пустым комнатам в поисках утоления одиночества? Ломки, которая, кажется, стала моей вечной спутницей?.. Не было смысла, только зря трепать себе нервы, только напрасно пытаться перебить желания прижаться к Рихтеру тисканьем подушек.       Я с тоской косилась на столовую. Прежде, при попытках слезть с кокса вечно хотелось жрать как не в себя. Теперь же не было никакого желания, кроме бесконечного влечения принять дозу. До раздирающей череп боли в висках, до паники того, что к рассвету я просто сдохну от судорог. Но приходилось жить. Скулить, нескончаемо брести с одного урока на другой, глотая аспирин, в надежде хоть немного расслабить сосуды головы, готовой вот-вот лопнуть, забрызгав мозгами помещения. Терпеть. Надо слезть, надо избавиться от этого дерьма.       — Эй, детка… Ты какая-то зелёная… — Ми обеспокоенно тронула мой лоб прохладными пальцами.       — Угу… — буркнула я, метнувшись к туалетам.       Призыв ихтиандра удался на славу. Полоскало так, что я придерживалась за бачок унитаза, дабы не улететь. Тоже, в сущности, нормально. От спазмов в себя кроме воды ничего не запихнуть. А насыщения нет. Голод, боли, повышенное давление. Тело думает, что я дохну, сигнализирует об этом всеми способами, плавно намекая на то, что нужно экстренно закинуться, словить приход, и станет легче. Но нельзя. Подошедшая Миранда собрала мои волосы, удерживая их в пригоршне.       — Пиздец… — я с трудом разогнулась, падая задницей прямо на кафельный пол, вытирая желчь с губ туалетной бумагой, — лучше бы я сдохла в Сентфоре.       Ми приложила к моему лбу смоченный в прохладной воде носовой платок:       — Сара, ты, случаем, не того?.. — она вопросительно изогнула бровь.       — И ты туда же… Не трахались мы… и в целку он мне не дул, не беременна… — я откинула голову, уперевшись затылком в перегородку между кабинками. — У тебя есть травка? Иначе меня разорвёт…       Она кивнула, помогая мне встать.       За школой, в «злачном углу» снова пусто. Иногда мне кажется, что тут бываем только мы с Мирандой. Дурь приятно растекается в голове, снимая болезненность. Временно, к сожалению. Пара часов и очередная волна накроет с головой, вынуждая снова прятаться от яркого света, от шума, от любого раздражителя.       Я затянулась косячком, разглядывая свои ногти с облезшим лаком и грязными разводами от гуаши. Губы невольно тронула усмешка. Презирая изобразительное искусство, черпать в нём терпение. Презирая снобов, богатеев и селебрити, потянуться к тому, кто делает авансы и всячески показывает, что ему на меня не насрать, в отличие от большинства. Ненавидя свои страхи, отдавать их бумаге и действительно осознавать, что мне теперь почти не страшно. И ведь до конца не понять — потому, что прошло время, почти год… или потому, что меня защищают, как кого-то ценного. Пусть и не от мистического говна, но от того, что творится в обычной жизни. От тех опасностей, которые могут случиться с каждым… с каждой.       Вспышка абстиненции… Серые встревоженные глаза перед сомкнутыми веками. Я почему-то думаю, что он где-то не очень далеко. Скоро приедет. И это меня успокаивает даже больше, чем трава. И я знаю, что Рихтер будет недоволен, я опять получу по голове за плохое старание в избавлении от зависимости. Но, вполне вероятно, так будет и вправду проще. С ним под боком. И ведь знаю, что едва ли мне что-то светит с ним… все ещё: «зачем я ему?..» — вопрос, который висит над моей шеей гильотиной. И любой ответ на него обрубит верёвку, срубит голову и уничтожит меня. Но только в одном случае позволит возродиться. В том, который я старательно отвергаю — любовь. Которой я в его исполнении не заслуживаю.       — У тебя выражение лица, будто рожаешь поэму в трех актах… — хихикнула Миранда, вырывая меня из размышлений.       Я открыла глаза:       — Надо сегодня смотаться в студию. Должен приехать…       Подруга вскинула бровки:       — Оу, у тебя уже радар запищал, что союзная субмарина вошла в родной фарватер?       Фыркнув, я протянула ей косячок:       — Не знаю, как это происходит. Кажется, завтра точно будет в городе. Но, скорее, сегодня.       Дальнейшие уроки протекали в вялом спокойствии, перемежавшимся с приступами головной боли. Я не видела им конца ровно до утра. Перед чисткой зубов всё меньшая и меньшая доза порошка. Мозг судорожно пытался подтолкнуть меня к мысли, что это правильно, но в то же время обессиленно выл от боли. Снизить. Отказаться. Уйти от этого говна. Я не в Сентфоре. Я в безопасности. Кошмаров нет. Ничего нет. Только странный сон с Человеком. И ведь я поверила. Действительно поверила в то, что он этого не делал. И пусть еще не совсем понимала, почему, но всё же верила.       В голове невольно всплывала история его любви и обоюдного предательства. Внутри что-то подрагивало от жалости, но в то же время — как оправдать убийства? Я видела только одно и более чем уверена, что на его руках столько крови, что и за жизнь не отмыть. И оправдывать это проклятием… глупо. Его выбор, его чувства, его желания. Не проклятие довлеет, а он сам. Пусть и подтолкнуло к этому предательство, но убивать?.. Выше моего понимания, выше моих сил.       После школы я неторопливо брела в студию, перебирая в кармане куртки связку ключей от фабрики. В голове металось, что я зря туда иду. Что я там делать без него буду? Ждать, как собака домашняя? Своё присутствие надо было оправдать. «Пожрать приготовить? Он ведь говорил, что забил холодильник… Блять, да что я как домработница-то?! Ладно, так и быть… с дороги голодный, а тут я — душа и хранительница очага… семейного, блять… смешно…». Я помотала головой, увидев себя в бигудях и фартуке поверх школьной формы с половником в одной руке и рожей как с упаковки чистящего средства для уборки дома. Ржач отозвался в голове болью.       В студию я вошла уже как домой. Бросив сумку на банкетку, поплелась в лофт. Чувство, что это немного неловко, не покидало. С другой стороны — сам оставил ключи, сказал, что могу приходить. Ну и нехрен было предлагать. Я пришла.       В холодильнике действительно были продукты…       — Да чтоб ты это всю оставшуюся жизнь жрал… — проворчала я, перебирая недра, сплошь состоящие из каких-то изысков, которые я с трудом представляла, как можно приготовить или хотя бы почистить, — эстет недобитый.       Перебрав содержимое кошелька, я торопливо добрела до ближайшего супермаркета, прикупив нечто более низменное для продуктовой корзины «простых смертных». Вышло дороговато, но хотелось верить, что благодарность я всё-таки хоть какую-то получу за этот внезапный порыв заботы, к которой он никак привыкнуть не может. С другой стороны, чем больше я трачу денег, тем меньше уйдёт на дурь. Тоже хорошо. Пакет вышел увесистым, еле дотащила обратно в студию.       И снова кухня. Задумчиво окинув покупки намётанным взглядом, разложила на горки — что куда пойдёт, и приступила к готовке. Невольно я усмехалась, вспоминая, как приходилось учиться готовить в десять неполных лет. Отец вечно на работе, у мамы телевизор и кафе с подругами, кружки вязания, журналы. Нет, она готовила, но чаще на ужин, к приходу отца. А потом и вовсе почти перестала, когда я начала делать что-то не убивающее и не вызывающее несварение. Собственно, на этом мои достижения закончились: не сдох, сыт, уже хорошо. А что посолить забыла или спагетти слиплись или пригорело — значит, не такая уж голодная. Но не сегодня…       Всё сноровисто шинковалось, пассировалось и булькало. Я тянула носом запахи, пытаясь понять: это вкусно вообще будет или нет? Нет, Рихтер мне кастрюлю на голову не нахлобучит, но видеть снисходительную улыбку и желание выплюнуть точно не хотелось на этой всем недовольной роже.       — И вообще, сегодня четверг. С какого хрена я решила, что он сегодня приедет? Уехал в субботу, значит, и вернуться должен либо завтра, либо в субботу.       Я покосилась на сумерки, опускающиеся за окном. Что ж, придётся нарушать негласный запрет и переться домой по темноте. Выбора нет, ночевать я тут одна точно не останусь. И не из-за подкроватных монстров вовсе. Просто неуютно. Чужой пустой дом, огромная кровать, в которой я потеряюсь во сне. Еще и со своим визитёром, хоть и без кошмаров. Это сейчас он пушистый и обещает не лезть без разрешения. А там хрен его знает, куда его понесёт. Опять корчиться в крови с раздвинутыми ногами и пальцем в теле, а то и чем похуже… не хочу. И пускай это лишь сны. Пускай с пробуждением ничего не болит, и я цела… но там… там всё иначе.       И сон в этот раз действительно был не кошмаром, который привычно уничтожал меня. Простой… простой разговор. И всё. С тем, кого я стремилась… стремлюсь до сих пор уничтожить как первоисточник. И я знаю, что, вернувшись в Сентфор, если придётся, найду его. И всё же закончу начатое год назад. Нет третьей составляющей в этом уравнении. Мы не можем жить так бесконечно. Прятаться, пытаясь убить исподтишка. Хоть и говорил он о любви, что все кошмары — вина фавнов… как верить ему?.. Почему я должна верить? Что в его понимании — любить?.. Стать частью этой «жизни» в цирке? Натянуть на морду маску и веселить публику, собирая упырей в труппу? Я не знала. И не хотела знать. И от рвущих на куски противоречий ничуть не становилось легче.       «Он может говорить со мной. Спокойно, откровенно, кажется, честно. Действительно не пересекая допустимой черты. Но если всё ложь? Если попытка подобраться?». В голове всплыл момент с «собачьим кайфом». Злился, руки без перчаток, выбросил из бездны, как и говорил. Но зачем это ему? Хочет убить сам? Правдоподобно…       Голову опять сдавило тисками. Вопросы копились, а ответов так и не было. Я проверила свою кулинарную деятельность и запихнула мясные рулеты в духовку. По кухне лофта растекался аромат пищи. Мне он даже нравился. Если Рихтер не привередлив — выступать не станет и смолотит, что дали… Если привередлив — выльет в унитаз и пусть жрёт то, что закупил на всякий случай, если меня принесёт в ломке в студию. Но почему-то я улыбалась, зная, что оценит и всё будет употреблено по назначению.       Убавив огонь под кастрюлями и сковородками, я поплелась в гостиную. Глаза невольно пробежались по всем полкам с книгами. Стало невероятно любопытно. Я приблизилась к шкафам, рассматривая корешки, периодически скользя по ним пальцами. Дюма, Твен, Джек Лондон, Толстой, Достоевский, даже Толкин. И множество книг по искусству. Роспись, фрески, скульптура, живопись… Монографии художников. Глаза разбегались. И не все на английском языке. Я распознала только несколько наиболее распространённых из них. Если он всё это прочел… я восхищаюсь им до безумия. В этом мужчине сочетались и красота, и мозги, и навыки. В любой сфере. Я даже с какой-то завистью подумала о том, что он столько всего знает…       — А я?..       «А я — торчок с багажом приключений за плечами и неизвестностью впереди. Бесполезный, ненужный, тяготящий, вокруг которого он выплясывает по причине какой-то своей внутренней ответственности. Которую, кажется, сам себе объяснить не может…» — подумала я, выбирая первый том Марка Твена. Знакомый диван, обтянутый материалом, похожим на дерюгу. Мягкий и жесткий одновременно. Я невольно подумала, что лофт полностью и целиком отражает содержание своего хозяина. Сочетание всего понемногу. Мужественность, брутальность, жёсткость… в каких-то моментах жестокость. Но всё это исключительно визуально. Пока не перейдёшь к этой тактильной части. Гладкие страницы книг, мягкая мебель, в которой утопаешь, уют и покой. Даже в этих не оклеенных обоями стенах, из которых кирпичи местами со сколами торчат. А может это специально так сделано?..       Я укрыла колени пледом и погрузилась в чтение. Привычка, забытая после Сентфора. Тогда я читала, чтобы погрузиться в мир без кошмаров. По возвращении в Балтимор у меня появились куда более интересные дела, чем сидеть с книжкой и кружкой чая. Вечеринки, клубы, наркота, будь она неладна, реки алкоголя. И вот сейчас страницы с загнутыми краями, удостоверяющими, что их купили не для того, чтобы просто заполнить полки. Он их читал. Каждую из них, как мне кажется.       Повествование о жизни Тома Сойера… Столько приключений… так интересно. И ведь без всяких кошмаров. Все сказки, все события придуманы им самим, заполняют чем-то рутину и обыденность. И мне хочется вопить от того, что его богатое воображение лишь строит иллюзорные замки, которых я касалась. Счастливый ребёнок, несмотря на лишения, трудную жизнь. Но он умеет жить. Стремиться, развиваться.       Я улыбалась бегущим перед глазами строчкам, чувствуя зависть. Зависть чужой органично написанной на страницах жизни. Совершенно не такой, как моя. Совершенно обычной и полной тем, что можно объяснить… А как… как объяснить то, что случилось со мной? Может, и правда издевательства в школе? Может, права психолог, и это просто подмена картинок? Ведь этого не бывает… не может быть. Но ведь сны… Я не могла всё это придумать. Это было бы слишком даже для самого больного воображения.       Я неожиданно ощутила, как к горлу подступили слёзы. Книга была отложена на журнальный столик. Перед глазами вспыхнуло воспоминание о приступе панической атаки. Как Человек… или всё же фавн?.., но зачем ему это было нужно? Поразвлечься? Со смертной? Да еще и будучи дохлым… Я отчётливо помнила, как из его груди вышел кончик хрустальной иглы. Видела смерть Джона, стареющего с каждой секундой, с каждым вздохом… Эйру с младенцем на руках, взмывшую над колодцем в небо, рассеявшуюся освободившимся духом. Это было со мной. Не Адель, Стив и Майкл сделали всё это… Не смогли бы. Как бы мы не ненавидели друг друга, а до такой степени уничтожать они бы не стали. Да и зачем им? Что я сделала?..       Из размышлений вывел щелчок повернувшейся дверной ручки.       «Я всё-таки чувствую тебя, Дамиан Рихтер…» — срываясь с дивана, подумала я.              Дорога домой была мучительной… Домой… я усмехнулся, сжимая руль пальцами почти до побелевших костяшек. Дома у меня не было слишком давно. Звать им цирк было нелепо, хотя из всех мест, прежде заполнявших мою жизнь, пожалуй, он был наиболее близок к этому статусу. Однако же… чудики, шатры, никакого покоя. Жизнь, только эфемерная часть её, меньше, чем на месяц. Меньше, чем хотелось бы… если бы мне хотелось. Но этого не случалось уже достаточно давно. Да, черт возьми, если бы удалось уснуть, этого не произошло бы и теперь. Но, полагаю, всё же кто-то сверху или снизу заставляет меня исправлять собственные ошибки. Залечивать нанесённые мной и другими проклятыми раны. И для этого я приобрёл дом. Десятилетняя аренда. Без права отказаться. Без права оставить всё и сбежать…       Этот дом я создавал не магией, опять же. Просто старая фабрика, едва ли пригодная для работы, для обитания. И после цирка было невероятно неудобно, неуютно иметь столь огромные апартаменты, наличие и разброс комнат, тем не менее, в которых был оправдан от и до. И обусловлен не только удобством эксплуатации и расположения. Мне нужно было нечто, способное совместить работу, легенду, прикрывающую прошлое и место, где можно отдохнуть, сбросив все мороки.       Я даже представлял, сколь забавно это звучит — отдых для бессмертного, спящего десятки лет. Десятки. Лет. Без пробуждения вне цикла, без возможности вынырнуть из забытья и уйти хоть куда-то. Несколько недель существования цирка в привычном режиме первое время вводили в ступор. Не всегда можно было до конца понять и осознать происходящее. Не всегда с первой минуты удавалось заметить изменения. Приходилось долго вглядываться в умы жителей, улавливать отголоски эмоций. Того, что губит теперь. В этом десятилетии. Что заставляет гнить?.. Насилие, алкоголь, убийства, разврат и похоть, легкомыслие, алчность и еще десятки грехов. Все они копились под сводами шатра, погибая, когда выходил срок, чтобы на их место встал кто-то другой. Другой чудик… Тот, кто снова напитает силу шатров, меня, цирк… И снова в сон.       И только в этот раз всё пошло наперекосяк. Первое время я злился. Просто потому, что привычный уклад жизни обрушился на голову за считанные минуты. Через три с лишним сотни лет от своего рождения я ощутил себя… ребёнком. Именно ребёнком, которого выгнали из отчего дома во взрослую жизнь без каких-то объяснений. Живи как знаешь. У тебя есть силы, есть все возможности, все карты в руках. Твоё испытание — выживешь ли? Сможешь ли забрать награду? А награду ли? Первое стойкое отвращение к Саре вытеснилось далеко не сразу. Но это снова было из-за посредственности суждений. Слишком торопливой, слишком резкой. Когда разум пестовал один образ, а глаза узрели совершенно другой,. Это было болезненно. И я снова дал волю своим эмоциям, дал волю злости, не пытаясь вникнуть в суть.       До того, как принёс её в лофт. До того, как ощутил постороннее присутствие в её кошмарах, в её теле. В ней самой. В котором, пожалуй, впервые незаслуженно обвинили меня. Моё влияние было минимальным. И это меня самого удивляло не меньше, чем невозможность уснуть. Те события вынудили судить непредвзято, заставлять себя быть более лояльным. Судить грех не за следствие, а за причину его происхождения. И с толикой скрытого глубоко внутри стыда я всё же сам себе признавал, что фавн не напрасно использовал мой образ. Не только из-за того, что девчонка была мне предначертана… и ведь еще больший вопрос — кем?.. Этого, скорее всего, узнать не удастся никогда. Да и нужно ли?.. Мне предоставили возможность разделить вечность, наконец-таки спустя века снова испытать нечто помимо бесконечной ненависти, отвращения и жажды мести.       И сейчас, въезжая в Балтимор снова, я вижу, как придётся сюда возвращаться последующее десятилетие. И меня это больше не злит. Потому, что удалось приблизиться на множество шагов к той, из-за кого всё это случилось. К той, что дополнит, заполнит ненасытную утробу одиночества внутри. Уже заполняет. Колкостью, едкостью, ехидством и желчными словами, о которых после она жалеет. Город перестал казаться отвратительным. Я отключил чужие мыслепотоки, чтобы не раздражать себя, оставив только группу арт терапии. Зачем? Я не понимал этого сам. Быть может, потому, что в умах этих сломленных людей видел себя. Часть себя в каждом из них. Частицу гниения, разложения, желания уничтожить тех, кто привёл их в студию. Пусть даже причина… это они сами.       По городу прокатился ливень. Дворники работают на пределе. И мне от чего-то нравится дорога, залитая водой. Я вижу несколько больше, чем прочие. Те, кто к этому привык. Вижу необычность в том, что остальным примелькалось. Рисование, в обход привычной работе над масками, так же приносит успокоение. Дарит возможность выплеснуть на холст мысли. И пусть я предпочитаю портреты. Пусть более старые репродукции картин известных живописцев разошлись по частным коллекциям… год истекает, и вдохновение не покидает меня. Я готов писать даже глупые капли дождя на лобовом стекле автомобиля. Прозрачные, или с частицами городской пыли, тёплые летом, или холодные, как сейчас, в конце октября.       Я еду домой. И я этому рад, как, пожалуй, не был рад вернуться в свой дом в прошлом, после того, как плавал в Европу по несколько месяцев, не имея возможности созерцать что-то, кроме океана за бортом кораблей. Даже ради Аннет, тогда ещё дарившей мне свою лживую любовь. Ту, что вынуждала отбрасывать малейшую мысль о том, чтобы остаться в Старом Свете. Я еду домой. В пустой лофт, в пустую холодную студию.       Не в пустую.       В окне кухни горит свет, как и немного бликует торшер в гостиной сквозь жалюзи. Её мысли перед моим отъездом были предельно ясны, и я был уверен, что за время моего отсутствия она в студии не появится. Я снова ошибался. Либо что-то произошло. Что-то сверх её ожиданий. Быть может, сегодня удастся узнать, что напугало её в том сне, где удалось спокойно поговорить без фавна, попытаться… хотя бы попытаться оправдать себя, обелить, как бы убого это не звучало.       Едва не забыв вернуть на лицо иллюзию, я поставил автомобиль в гараж и двинулся в дом. Сумка, перехваченная с заднего сидения с так и не тронутыми вещами, взята с собой по привычке и для отвода глаз. С первого до последнего дня отъезда валяется на заднем сидении. Вот и сегодня — просто забрать и отнести в дом, чтобы с педантичным порядком разложить всё в шкаф. Чтобы вновь почувствовать себя… обычным.       Едва успеваю поставить сумку на пол. Грохот босых пяток по полу и ураган по имени Сара почти сбивает меня с ног. Делаю шаг назад от неожиданности, чтобы сохранить равновесие. Миниатюрный клещ запрыгивает на меня, обвивая руками и ногами. Состояние удивления мешается с каким-то внутренним триумфом. Простое объятие… не простое. Она соскучилась. И в голове снова, перемежаясь с ругательствами, скачут мысли о том, что она рада моему возвращению.       Неуверенно прижимаю её к себе, позволяя чуть ослабить хватку, чтобы не упала на пол. Это почти смешно, но чертовски приятно. И тем печальнее осознавать, до какой степени всё это опасно. Как её агрессия переходит из одной фазы в другую. Из непонимания собственных эмоциональных всплесков, привязанностей, от ненависти и желания уничтожить одну сторону медали и так привязаться к другой.       Её губы находят мои, и, кажется, замирает само время. Кусает, душит, выплёскивая все эмоции, все страхи в этот убийственный глубокий поцелуй, от которого начинает кружиться голова даже у меня. Юркий язычок проскальзывает между моих губ, переплетаясь в беспощадном танце, словно прощаясь и заново знакомясь, словно силясь впитать и наверстать каждую пропущенную минуту.       И я отвечаю на её порыв, впечатывая девчонку в дверь, ведущую в гараж. Разрывающий губы поцелуй, укусы, попытки вдохнуть хоть каплю воздуха, сомкнувшиеся за спиной в замок щиколотки фиксируют её в одном положении, позволяя мне дать волю рукам. Гладить, касаться, запомнить эту минуту и запечатлеть её в памяти. Возможно, перенести на холст в каком-то из образов, потому, что это действительно прекрасно. Расстёгнутая блузка школьный формы сползает с еще острых юношеских плеч, следом спускается топ… губы чертят на её коже тысячу узоров поцелуями, оставляя следы, которые скроет одежда. И я упиваюсь участившимся дыханием Сары, грохочущим сердцем в тесно прижатом ко мне теле.       — Дамиан… — она произносит моё имя на выдохе, и оно звучит музыкой.       Тонкие пальцы скользят в волосах, чуть царапая кожу, перемещаются к шее, расстёгивая несколько верхних пуговиц рубашки. Она знает условие. Знает, как получить больше. Вопрос лишь в том, как я смогу ей позволить это получить со своим уродливым убогим телом. Не сейчас. Не сегодня и даже не завтра. Когда-нибудь это случится… я верю. И сейчас тёплые, чуть подрагивающие пальцы скользят по моей шее, лаская кожу, пытаясь напитаться теплом, малостью доступного наслаждения.       Губы охватывают маленькие упругие соски, перекатывая их, лаская и сжимая, выдёргивая из неё стон за стоном. Она улыбается, закатывая глаза, кусая губы, вдавливая затылок в дверь, выгибается, силясь прижаться сильнее. И если бы не моё же чёртово условие… моё собственное ограничение, по дому разливались бы куда более громкие стоны удовольствия, которое мы бы могли разделить.       Я останавливаюсь, чувствуя, что моя реакция уже переходит границу разумного и доставляет боль. Упираюсь лбом в её шею, чувствуя, что она начинает тихо смеяться. А в голове снова ругается последними словами за прерванное наслаждение. Почти смешно, почти безумие, почти моя… почти…       — Ужин… — неожиданно панически произносит Сара, начиная дёргаться.       Отпускаю, ставя на ноги, и ураган уносится так же быстро, как появился. Слышится щёлканье переключателей плиты. Тихая ругань, вызывающая у меня непроизвольную улыбку. В кухне, параллельно поправляя одежду, она пытается успеть всё, что повылетало из головы из-за произошедшего у гаража. Тихо смеётся, пунцовея и отводя глаза. Почти до конца застёгнута обратно рубашка, но общий растрёпанный вид и этот румянец, выделяющий на бледных щеках веснушки. Милая… Несмотря на все пороки, несмотря на все привычки невероятно милая.       — Прости… Я… — она снова улыбается, отключая духовку и приоткрывая дверцу, — я просто сама не ожидала, до какой степени успела…       «Соскучиться…» — почти срывается с её губ, но она сдерживается.       — Я тоже… успел, — немного насмешливо произношу я, — не думал, что ты всё же решишься сюда заглянуть.       Сара фыркает:       — Ноги сами принесли. А потом я залезла в твой холодильник и решила, что ты решил от меня избавиться. Пришлось идти за нормальными продуктами. — она торопливо вытерла с кухонных тумб обрезки, спроваживая их в мусорное ведро. — Голоден?..       — Немного. Дорога выматывает. И пахнет довольно вкусно… — я действительно понимаю, что запахи, эти уютные запахи мне по душе. — Спасибо.       Она вновь краснеет, едва не растекаясь от искренней благодарности. Вымыв руки, усаживаюсь за остров, думая о том, что функционал привычного стола из столовой цирка давно утратил актуальность. Здесь, сейчас, в этом времени, питание почти на бегу. Нет времени рассиживаться. Нет времени говорить, расслабляться. И перед глазами всё же встаёт ужин. Как эта же девушка, почти с вызовом, пыталась ставить меня на место хлёсткими фразами, вынуждая взорваться, снять маску, всячески провоцируя. Безуспешно, безрезультатно. И последовавший за тем ужином побег, появление полиции… О, сколько же мыслей терзало меня после тех событий о том, что я хотел бы с ней сделать в наказание за побег с того ужина. На том самом столе. И куда же всё это делось сейчас?.. Я улыбаюсь — просто затаилось. На время… Придёт срок, и эта игра получит продолжение, которое, надеюсь, ей придётся по душе.       И вот сейчас она хлопочет у плиты, раскладывая ужин на тарелки, ничуть не смущаясь тем, что я наблюдаю пристально за каждым прогибом, за каждым движением. Глаза скользят по миниатюрной фигуре, отмечая скрытое одеждой тело. Она торопливо расставляет всё перед моим носом, скручивая волосы на затылке и знакомым уже до боли жестом заправляя их за шиворот. Аквамарин сияет в улыбке, которую мне хочется снова собрать губами. Я действительно соскучился по ней, по прикосновению, по малости доступного нам контакта, по теплоте, по скользящим по лицу пальцам, по всему, что она сейчас, сию минуту готова бы отдать.       — Как поездка?..       Я едва успеваю отправить в рот первую ложку довольно удачного супа. Обжигает пищевод, но это вполне сносно, вполне терпимо. Вкусно. Она читает по глазам, уже забыв, какой вопрос задала.       — Как обычно. Ничего не меняется… — я вяло пожимаю плечами, уделяя внимание её стряпне и отдавая ей должное, — ты молодец.       Снова краснеет.       А я рад тому, что удалось вывести яд теперь и из себя самого. Взгляд невольно обшаривает её другим уровнем зрения. Проверка на остаточность морозника. Чисто. И я почти с облегчением выдыхаю.       — Если не вкусно — не ешь. И нехрен так вздыхать, как будто я мышьяком всё приправила… — сложив руки на груди, произносит Сара хмурясь.       Снова перепад, который вызывает у меня улыбку.       — Ты не верно восприняла реакцию… — спокойно отвечаю я, вглядываясь в аквамарин, — Что тебя беспокоит? Ты нервничаешь очень ощутимо.       Она вздрагивает, и улыбка гаснет:       — Долгая история. И уже поздно. Мне еще домой ехать. Завтра… школа всё-таки. Последний день до каникул.       — Ты ведь знаешь, что можешь переночевать здесь.       Она вздыхает:       — Это одна из причин…       Я уже успел прочитать в её мыслях всё, что нужно. Но необходимо, чтобы она произнесла всё это вслух, дав мне возможность действовать и выбирать решение проблемы. Точнее, я уже начал делать это. Ей лишь надо развязать мне руки.       — И всё же?.. — я с любопытством вглядываюсь в её лицо.       — По школе могут поползти слухи, что мы… сблизились. — Сара судорожно втянула носом воздух, словно опасаясь, что я буду этим не доволен. — Я опасаюсь, что тебя вышибут. И меня тоже. Меня так точно, с моим-то послужным списком… — она криво усмехается, облокачиваясь поясницей о кухонные шкафчики, — И я точно не хочу портить твою репутацию. Кажется, стоит прервать и терапию… и всё… остальное.       Мог бы злиться, но её опасения почти справедливы… почти.       — Допустим. Я не буду так уж огорчен, если последует увольнение. Определить тебя в другую школу… возможно.       — За полгода до получения аттестатов? Рихтер, это даже смешно… Если только в школу коррекции, для отбитых, — она сморщилась, — где, в сущности, мне самое место.       Я задумчиво проследил за её осунувшимся за несколько минут лицом:       — Прежде всего, между нами не произошло ничего, что можно было бы… доказать. К тому же, памятуя прошлогодние скандалы с мисс Барнс и вашим учителем истории, который, к слову, всё еще при должности… не думаю, что дело получит хоть какой-то ход. — я чуть ободряюще улыбнулся ей. — и я всё же полагаю, что моего… влияния… хватит, чтобы убедить миссис Портман дать тебе возможность закончить школу без принятия поспешных решений.       Она неуверенно покачала опущенной головой. Я поражался ей. Всего за несколько минут от почти безумного восторга, радости встречи — вновь угасший взгляд, подступающая абстиненция. Но она держится, пытаясь не морщиться от боли, не хочет меня огорчать. Я ей благодарен за это усилие. И еще благодарен за то, что ей хватило сил не сорваться.       — Это не самое страшное. Я бы согласилась на школу коррекции. Если бы не… — Сара набрала больше воздуха в лёгкие, — если бы не пришлось вернуться в город, который меня едва не угробил.       Я вскинул брови, с любопытством ожидая продолжения:       — Почему тебе будет необходимо туда вернуться?       — У отца проблемы на работе. Его могут… упечь за решетку. Шанс этого всё выше. Если в прошлом году он смог вывернуться, отделавшись малой кровью, рискну предположить, что на сей раз ему это не удастся. — она покачала головой. — В этом случае приедет мама… и я вынуждена буду вернуться… в Сент… Сентфор…       Она слишком не любит показывать собственную слабость и бессилие. Еще тогда не любила. Сжала столешницу шкафчиков пальцами до побелевших костяшек, отвернувшись от меня и пряча набегающие слёзы.       И у меня в голове встревоженно отбивается — быть может это не так уж плохо? Перебраться туда вместе? Как объяснить это я придумаю. Так будет даже проще. Держать иллюзию, не прикладывая усилий. Заманчиво, но… В воздухе разливается паника и удушливый страх. «Город меня добьёт,.. Закончит начатое год назад… Только вот теперь я не спасусь…», — мечется в белокурой голове. И идея уехать испаряется, словно и не было. Здесь ей лучше. По крайней мере, пока. Здесь, при наличии соблазнов и стимулов, она снова воссоздаёт знакомый мне внутренний стержень. Нет. Сейчас отъезд действительно сделает лишь хуже. Даже если я отправлюсь следом.       — Уговорить твою мать остаться здесь, в Балтиморе, нет никаких шансов?.. — Сара отрицательно покачала головой, — Тогда, полагаю, можно подобрать интернат для пятидневного пребывания, если ты осилишь такой режим.       — Уж лучше школа коррекции… — она вспыхнула, слёзы снова хлынули, теперь от гнева.       — Итак, давай предположим самый плохой вариант развития событий, который, надеюсь, удастся миновать. Отец в тюрьме, мать пытается тебя увезти. К кому ты можешь обратиться за помощью, не учитывая меня. — я вздохнул, торопливо добавляя: — Я не откажу в помощи. Ты знаешь это. Но этика службы опеки учитывает возможные… последствия такого опекунства.       Сара вспыхнула:       — Я думала об этом. С моим послужным списком едва ли кто-то из родителей моих друзей возьмёт на себя ответственность за мою задницу. Даже на остаток учебного года. — девчонка потёрла ладонями лицо, смахивая слёзы, — Господи, тут времени-то осталось всего ничего… а дальше восемнадцать. И всё… свобода. Хоть на улице жить, но не там… не в Сентфоре.       Я чуть улыбнулся:       — Ты прекрасно знаешь, что здесь всегда найдёшь себе и кров, и пищу. Я не позволю тебе оказаться на улице. Почти… из принципа.       Она поджала губы, оборачиваясь и глядя на меня исподлобья:       — До этого еще следует дожить…       — Ты можешь доучиться там, приехать сюда и остаться…       — Я. Туда. Не. Вернусь! — прорычала Сара, стремительно проносясь мимо меня в сторону выхода из студии…