"Клетка для Суккуба"

      Вот о чём уж точно не могла подумать, что меня так порывисто разденут, засунут в постель и не выпустят из неё до утра… так нихрена и не… Но, погладил, да… по голове. В такие моменты я ненавидела Рихтера. Его привычка доводить меня до исступлённого воя в надежде добраться до чего-то свыше ласк становилась подобной спорту. Ему было невероятно любопытно, кажется, наблюдать, как я, почти скуля, дёргаюсь под одеялом от каждого прикосновения. И причем свой стояк он не очень-то скрывал.       В школу я уползла в абстиненции и с надеждой, что у Ми будет с собой хоть немного порошка. Художник заботливо обеспечил завтраком, даже нашел аспирин по мою душу. Порывался отвезти, но это бы смотрелось уже перебором. Я и так ходила по слишком тонкому льду, позволив ему вчера полностью выдернуть из моей головы сами мысли о том, что всё пора прекратить, оставив только в плоскости платонических отношений. Я и так сегодня, возможно, дам повод для пересудов, приехав на другом автобусе. Не факт, конечно, что этот момент кто-то так уж пристально будет бдеть, но с той же Клодии станется, чтобы закрепить позицию своей теории о моей связи с Дамианом.       Миранда резво затащила меня в туалет, втюхивая несколько маленьких упаковок с коксом. Деньги сноровисто исчезли в её сумке. Я блаженно втянула порошок и растеклась по унитазу, чувствуя, как волной отпускают спазмы. В голове тревожными молоточками отбивалась мысль о том, что это ненормально, это мерзко, грязно и убого. В школьном сортире, с порошком на коленке ловить приход от дозы… «Ниже некуда… И ведь я продолжаю себя оправдывать, сейчас. Без кошмаров…» — подумалось мне.       С более или менее ясной головой удалось отсидеть все уроки. Дамиан был предупреждён, что в студию я приду чуть позже. Нужно было переодеться. Вторые сутки в одной и той же форме уже делали из меня нечто слишком агрессивное. До дома решено было добираться на автобусе для экономии времени. Я устало плюхнулась на свободное место, созерцая в окно улицы родного города, чувствуя, что вчерашний вечер провёл какую-то незримую черту во всех моих противоречиях. Да, Рихтер определённо решил взяться за меня всерьёз. Раньше это только раздражало. Но не теперь. Зачем ему это было нужно я всё еще не очень хорошо понимала. Но в то же время осознавала, что уйти просто так в несознанку он мне не даст. Не позволит опять сорваться. И, если всех проблем удастся избежать… Я готова была… почему то, готова была остаться с ним, если он этого захочет.       Тем смешнее было утром наблюдать за моими сборами в школу. Заспанный художник с какой-то уже привычной усмешкой следил за тем, как я варю кофе, грею завтрак и параллельно пытаюсь одеваться. Картина была невероятно органичной и уютной. Мне даже стало как-то смешно… вопросы ушли на второй план. И ещё перестали окончательно терзать мои нервы совместные ночёвки. Если бы мне кто-то сказал по возвращении в Балтимор, что через неполный год я буду спать… именно невинно (ну, почти невинно), спать в одной постели с одним из преподов своей школы, я бы подумала, что меня перепутали с Мирандой.       Но, как говорится, имеет место быть.       Я с каким-то восторгом чувствовала обнимающие себя руки, испытывая тот уровень безопасности, который и в детстве не получала, когда родители ещё ладили и после обычных детских кошмаров можно было бы забраться к ним в кровать, получить поцелуи в лоб, объятия, успокаивающие шепотки о том, что все монстры уже сбежали. С ним это выходило как-то само собой. Просто потому, что мне хотелось отдыха, а ему, кажется, приходилось учиться… заботе? Пожалуй, самый правильный термин. Для того, кто, по его словам, никогда не получал заботы, для того, кто ей не был обучен опять же… он создавал целый мир для двоих. И я в нём занимала немаловажную роль. И даже не бесило больное желание готовить, чтобы этот говнюк не отравился своей спаржей, какими-то непонятными грибами, десятком видов каких-то соусов… Словом, тем, что он загрузил в свой холодильник, не считая куриных яиц и индюшатины, как в прошлый раз.       Начинал накрапывать дождь, и я торопливо выскочила на своей остановке, направляясь к подъезду почти бегом. Зонт я забыла в студии и тихо радовалась, что у куртки есть капюшон. У двери квартиры стоял полицейский и какая-то женщина в строгом костюме. Я нерешительно вылезла с лестничной клетки, когда коп в очередной раз постучал в дверь. Поздно сообразив, что стоило бы вообще не высовываться до тех пор, пока они не свалят, я всё-таки пошла навстречу:       — Добрый день. Могу вам чем-то помочь?       Парочка обернулась ко мне, внимательно оглядывая с ног до головы.       — Сара О’Нил? — сухо поинтересовалась женщина.       Я кивнула, на всякий случай не приближаясь, чтобы успеть слинять в случае, если Клодия всё же обратилась в полицию после мордобоя в переулке. Едва ли это могло бы хоть как-то всё разрулить, но я надеялась.       — Мисс О’Нил, мы могли бы поговорить? — уловив мою нарастающую панику, женщина заговорила несколько мягче.       Я выпустила воздух сквозь сжатые зубы. Неотвратимость пиздеца оказалась просто грандиозной. Поковырявшись в сумке, я открыла дверь в квартиру, судорожно пытаясь упомнить, не воняет ли моими «грешками» в помещениях и не оставила ли я какого-то компромата вчера. Посетители прошли следом, выжидательно оглядывая меня и гостиную.       — Итак?.. — я вскинула брови, ставя сумку в кресло.       Коп шагнул вперёд:       — Мисс, вам лучше присесть, — я послушно опустилась на край кресла, и он продолжил: — Ваш отец арестован по подозрению в присвоении финансов двух компаний, в которых вёл бухгалтерскую отчётность.       Я обвела взглядом убогую квартиру, истерически хихикнув:       — Эм-м-м… Вам не кажется, что это как-то… странно звучит в такой убогой атмосферке? — но в душе уже что-то надломилось, и я старательно задавила в себе порыв разреветься сию секунду.       Коп вздохнул:       — И тем не менее. Разбирательство начнется на следующей неделе. В данный момент он находится в отделе досудебного задержания. Объявления предъявлены по… — я мало что слышала и еще меньше понимала, что теперь делать; то, чего я боялась, случилось даже раньше, чем я окончательно слезла с кокса.       — Мы вынуждены проинформировать вашу маму и школьный совет попечителей об этом, — как можно мягче проговорила женщина, подходя ближе. — Миссис О’Нил сообщила, что ближайшее время приехать не мо…       Я замахала руками:       — Давайте начнем с того, что последний почти что год я с матерью не общалась вовсе. И опеку над собой я не стала бы ей доверять и в адекватном состоянии, — я набрала в грудь больше воздуха, чувствуя, что начинаю дрожать. — Более того. Последний учебный год. Я не могу переводиться из школы в школу, у меня здесь психиатрическая терапия после нападений, произошедших в Сентфоре. Я не готова возвращаться… Надеюсь, это будет учтено?       Полицейский и соцработник переглянулись:       — Не думаю, что это возможно, мисс. Единственный опекун… — проговорил полицейский.       — Да вы услышите меня или нет? Она не опекун! Её саму опекать надо! Год почти она не интересовалась мной… Такая себе опека… — я сложила на груди подрагивающие руки, — Более того. Она увезёт меня туда, где не будет психолога, не будет кружка реабилитации. И всё заново.       Женщина кивнула:       — Хорошо, давайте откроем вашу характеристику, — она присела на краешек дивана и открыла папку, которую прежде держала в руках: — В Сентфоре неоднократные попадания в полицию…       — И ни одного обвинения, — жёстко парировала я.       — Тем не менее… Здесь, в Балтиморе, задержание в клубах, распитие алкогольных напитков в общественных местах, сопротивление сотрудникам полиции при задержании… Реабилитация, нарушение школьной дисциплины, неоднократные прогулы, срывы уроков, употребление запрещённых веществ… и это далеко не полный список, — она хмуро посмотрела на меня: — Как вы думаете, мисс О’Нил, кто-то, кроме вашей матери, готов взять на себя ответственность за трудного подростка?       Я едва не задохнулась от злости, но понимала, что эту яму вырыла себе сама. И угодила в неё с треском, свёрнутой шеей и едва ли имея возможность выбраться на поверхность, не закопавшись еще глубже. Стало действительно страшно. При этом я понимала, что опека мне в сущности не нужна. Я уже настолько привыкла обретаться в квартире одна, что могла бы прожить на какие-то пособия, субсидии, саму себя обслуживая и закончив школу. Даже готова была публично принести извинения администрации школы. Только бы не вернуться в Сентфор, только бы снова не окунуться в кошмары.       — Это действительно обязательно? Мне осталось доучиться всего ничего. Меньше года до восемнадцатилетия. Я в состоянии заботиться о себе… Даже… даже готова работу найти, чтобы не болтаться на шее отца или своей так называемой «опекунши», — нервно дёргая манжеты школьной блузки, я невольно засветила шрамы, оставленные в прошлом декабре лезвием; это не укрылось от внимания копа. — Мне нельзя возвращаться, понимаете? Дайте мне какой-то испытательный срок, прошу. Я исправлю и поведение, и успеваемость… да что угодно сделаю, только бы не ехать туда.       Соцработник покачала головой:       — Невозможно. Законодательством запрещено до достижения восемнадцати лет…       Я прикрыла глаза:       — Послушайте, я вернулась сюда одна. Проделав немалый путь. Я научилась всему, чтобы держать быт и не зависеть ни от кого и ни в чём, к сожалению, не финансово. Но и это я смогу решить ближайшее время, — я потянула воздух, ставший невероятно удушливым, носом, пытаясь успокоиться. — Вы готовы взять на свою совесть мою жизнь, которой запросто могут меня лишить по возвращении в тот ублюдочный городок у чёрта на рогах?       Коп вздохнул:       — Мисс, к сожалению, выбора нет. Если бы ваш отец мог дать показания, что миссис О’Нил не занималась вашим воспитанием и последний год не интересовалась судьбой, и, если появится совершеннолетний опекун, готовый нести ответственность за вас, проблема может быть решена. В противном случае — интернат, — коп помолчал, задумчиво оглядывая меня, — я сам оттуда. И поверьте, лучше вернуться в Сентфор.       — Нет, — я решительно поджала губы. — Итак, как я понимаю, мать оповестили, в ближайшее время она не приедет по каким-то своим причинам, если вообще приедет. Я могу увидеть отца?       Полицейский кивнул:       — Да, я оставлю вам координаты участка, где находится пункт задержания. До приезда матери требуется уладить все проблемы. И, поверьте, я искренне и настоятельно рекомендую вам постараться найти опекуна, — коп твёрдо ответил на гневный взгляд представительницы соцслужбы. — Полагаю, мисс О’Нил действительно в состоянии о себе позаботиться. Судя по данным, отца не было дома почти всё время. Я не вижу препятствий в том, чтобы патронажная семья просто позволила ей до совершеннолетия проживать у себя, — он снова посмотрел на меня. — Ваша мать обещала приехать через пару недель.       Я вздохнула. Пара недель — не так уж плохо. Если… если действительно удастся, всё будет хорошо. Только вот кого попросить? Родители Миранды и Тайлера даже по старой дружбе не станут со мной связываться.       Выпроводив полицейского и соцработницу, я заперла дверь, чувствуя полное опустошение. Стены давили. Удушающая паника разливалась в воздухе, и я расплакалась. В голове никак не желало укладываться понимание ситуации. Я ждала этого исхода, но всё равно, будто земля из-под ног ушла. Если бы был шанс, что мама останется в Балтиморе… всё было бы проще. Но, увы. Она сейчас еще и опекун Дерека. И что-то мне подсказывает, что приёмный сын сейчас имеет для неё первостепенное значение, чем родная дочь. И меня просто увезут силком в город моих кошмаров. Не особо интересуясь пожеланиями.       Я тоскливо всхлипнула, чувствуя, что начинаю задыхаться.       Я вышла из дома. Дождь продолжал поливать улицу. Первой мыслью было пойти к Рихтеру. Но почему-то я застыла, едва повернувшись к улице, ведущей к старой фабрике. Не могла. Не хотела погружать его в это дерьмо окончательно. Ноги понесли меня сами. Медленно, едва двигаясь. Куда-то подальше от дома. На меня натыкались люди, я сама в кого-то врезалась. Слёзы душили так, что я не видела толком ничего. Чуть не угодила под колёса проезжающей машины, вывалившись на красный свет с тротуара на проезжую часть.       В голове стремительно проносились кадры пребывания здесь. В Балтиморе. И плохое, и хорошее. И драки, и Миранда, и Дамиан… сколько всего произошло… и всё это рухнуло. Всего девять месяцев до моих восемнадцати. Девять месяцев, которые придётся провести в Сентфоре. С матерью, которую я ненавижу, с Дереком, который наверняка ушёл в свой убогий мирок и попытки оправдать случившиеся кошмары, смерть своего отца…       Почти не соображая, я купила в киоске пачку сигарет и зажигалку. В голове было пронзительно тихо. Ни единой мысли, никакого понимания — куда двигаться дальше, что делать? У кого просить помощи?.. Я забрела в парк, уже мокрая насквозь, продолжая брести на автопилоте по дорожкам из кирпичной крошки. Нарастающее беспокойство и внутренняя опустошенность — было уже, ещё тогда, когда я в первый раз ехала в проклятый город. Без права выбора. Больше года назад. И я снова его не имею. Вынуждена вернуться, должна остаться там, выжить каким-то чудом. Удержать себя, продолжить… карабкаться…       «А ради чего?.. Ради кого?..» — прошептало в голове. И действительно, Рихтер останется здесь, единственные друзья тоже. Настоящие друзья… А не тот сброд, что достался мне в ублюдочном городе.       Я запнулась, падая коленями в лужу. Стало ещё обиднее, и я просто разревелась. Взахлёб, так, что в голове предательским колоколом забилась возвращающаяся абстиненция. Кулаки ударили по луже, по крошке, разрезая рёбра ладоней. Боль была непередаваемой, а я продолжала и продолжала бить, надеясь заглушить ей страх, панику и накатывающие воспоминания о том, к чему вскоре придётся вернуться. Сил не оставалось совершенно. Всё, чего удалось достичь, разлеталось вдребезги, уродуя остатки сознательности, адекватности. Ломая то, что я успела восстановить в себе к сегодняшнему дню.       — Сара?..       Я, кажется, сквозь пелену услышала своё имя, но, продолжала выть, исступлённо колотя ни в чем неповинную лужу. Вода окрасилась красным уже не только от кирпича. Гольфы и колготки пропитывались, как и края юбки школьной формы, куртки.       — Сара! — меня дёрнули за плечи.       — Пиздец… — всхлипнула я.       Прохладные влажные пальцы приподняли моё лицо за подбородок:       — Сара, посмотри на меня…       Я с трудом навела резкость, размазывая разбитыми руками слёзы, смешанные с дождевыми каплями, по лицу. Передо мной на корточках сидела Ванда. Удивление, испуг, паника. Такой она меня ещё не видела. Я опять всхлипнула и выдала новую порцию воя. Теперь еще и от стыда, что позволила кому-то из знакомых увидеть себя в таком состоянии.       — Кроха, вставай… — Ванда потянула меня за плечи, вынуждая подняться из лужи, — Что стряслось?..       Я замотала головой так, что вымокшие волосы хлестали по лицу. Вой не хотел убывать. Было непередаваемо мерзко.       — Уходи… — я всхлипнула, делая шаг назад, — я… у меня… блять…       Но она резко сделала шаг вперёд и невзирая на всю покрывающую меня грязь, стиснула в объятиях, успокаивающе поглаживая по спине. Тихий шепот, успокаивающие общие слова. Какие-то обычные: всё хорошо, всё наладится… Я почти бы поверила. Почти, не будь всё действительно дерьмово. Но от этих объятий внутри всё же лопнул сосуд со слезами, выдавая всё, что накопилось. Еще больше. Обжигающе горячие, крупные слёзы. Нос забился, дышать стало решительно нечем, я стояла, широко открыв рот и продолжая орать, как полоумная. Лёгкие начало печь от нехватки кислорода, ноги почти не держали. Я стояла вертикально только благодаря Ванде. Иначе бы снова рухнула.       Дождь усилился, словно назло, словно разделяя моё состояние. Упругие холодные капли били по голове, лицу, плечам. Охлаждали разум...почти. И всё… всё закончилось. Будто кто-то повернул выключатель. Я застыла, чувствуя, что внутри больше нет ничего. Пустота. Кости вынули, мясо вынули, чувства вынули. Пустая оболочка. Бесполезная кукла. Марионетка.       Меня куда-то вели. Снова на автомате. Я лишь краем глаза зацепила движение сбоку и чуть внизу. Ванда была с кем-то. Но это уже не имело никакого принципиального значения. Сейчас вообще ничего значения не имело. Только этот заполняющий заново всё изнутри вой. Который почему-то застревал в горле, разрывая моё нутро. Хотелось продолжить бессильно орать в ярости, в беспомощности. Но я даже это не могла сделать…              Глаза открывать не хотелось. Было тепло и уютно. И пахло оладьями и чаем с имбирём. Я невольно вздрогнула, молясь о том, что всё приключившееся было простым кошмаром. Не более того. Но мозги уже выстроили всё произошедшее в логическую цепочку. Ванда, мальчик, я, лужа, истерика, ливень, путь пешком через два квартала. Стягивание мокрой грязной одежды. Тёплая вода из лейки душа, какое-то успокоительное, тёплые руки Ванды, вытирающие мои слёзы, поглаживающие голову в очередной, сотой попытке успокоить и унять панику.       Я резко села на диване в чужой гостиной, бешено озираясь по сторонам. Уютная комнатка. Почти такая же, как в нашей с отцом квартире. Только стены светлые. Множество фотографий в рамках на всех поверхностях. Кофейный столик, полки с игрушками, телевизор и магнитофон. Диван, на котором я валялась полудохлым грузом, казался каким-то деревенским. С моих ног свалился плед, и я резко вздрогнула, чувствуя, что меня успели нарядить в пижаму на пару размеров больше, из которой я вываливалась.       — Проснулась? — Ванда появилась со стороны кухни. — Кроха, ты меня перепугала до чёртиков. Что случилось?       Я вздрогнула и втянула голову в плечи, чувствуя, что снова подступают слёзы, и замотала головой. Не хотелось говорить… но надо было. И было ещё страшнее от того, что я мудрый, мать его, советчик, который советовал Ванде излить душу, а сейчас не могла заставить себя выдавить хоть слово.       Послышался топот, и я резко затянула ноги на диван. Из соседней комнаты пушечным ядром выскочил мальчишка с взлохмаченными каштановыми волосами. Неуловимо похожий на Ванду. Я икнула, глядя, как он стиснул её талию руками, получил поцелуй в лоб, улыбку и что-то показал пальцами. Девушка ответила ему тем же и указала глазами на меня. Мальчишка обернулся, оглядывая меня с ног до головы. Широкая улыбка, он торопливо сделал ко мне несколько шагов и сел рядом, обняв меня за талию. Я нервно подняла руки, не совсем понимая, что стоит сделать, как реагировать.       Опять подступили слёзы, и я опустила руки на спину мальчика, обнимая его как живого плюшевого медведя. Он оторвался от моей талии, снова улыбнулся и постучал себя пальцами по уголкам губ.       — Улыбнись ему, — подсказала Ванда.       Я послушно выдавила судорожную улыбку, стараясь удержать всхлипы. Мальчишка резко сорвался и унёсся обратно в комнату. Тихо, молча… Что-то сказав Ванде… на языке жестов.       — Он говорит, что ты красивая, когда не плачешь, — она улыбнулась, подсаживаясь ко мне. — Сара, что случилось?..       Снова икнув, я подтянула колени к груди, вглядываясь в темноту за окном:       — Меня скоро увезут. Добивать, кажется…       Ванда вскинула брови, за подбородок поворачивая моё лицо к себе:       — Эй, кроха, давай-ка по порядку…       Я глубоко вздохнула, прикрыла глаза, пытаясь опять не разныться:       — Отец в тюрьме. За мной должна приехать мать, которая не горела со мной общаться всё время с тех пор, как я сбежала из… не важно… из города своих кошмаров, — я всхлипнула, чувствуя вновь натягивающиеся струны паники. — Не хочу туда… там страшно…       Ванда сжала моё запястье пальцами:       — Это после него ты те ужастики рисовала на курсе у мистера Рихтера? — я кивнула, — Нельзя тебе туда возвращаться.       Я усмехнулась, смахивая очередной поток слёз:       — Выбора нет. У меня одна неадекватная опекунша… И той не нужна.       Ванда задумчиво погладила мою ладонь тонкими пальцами:       — И совсем никаких родственников больше нет?       Я замотала головой. Не было никого. К бабушке на Аляску меня хрена с два кто-то отправит. Может, действительно, согласиться на интернат? Так хотя бы уезжать не придётся. Но мать может забрать мои документы в обход желаний. В голове начали панически метаться мысли, что предстоит ещё уговорить отца, чтобы дал ей самую убогую характеристику. Её должны лишить родительских прав. Иначе…       — Бабушка слишком далеко. Да и в силу возраста ей меня уже никто не отдаст. И мать тут не останется, — предвосхищая следующий вопрос, я потёрла виски пальцами, головная боль накатывала очередными волнами. — Спасибо тебе, мне очень неловко, что ты всю эту картину застала… я… мне пора.       Я вяло выбралась из-под пледа, когда Ванда насмешливо потянула меня назад:       — Я перестирала всю твою одежду. Пока не высохнет — придётся побыть тут. Вот что… Пойдём-ка в кухню, ты, должно быть, чертовски голодна после того, что было. Да и шесть часов в беспамятстве…       — Сколько? — я квадратными глазами вытаращилась на неё. — Рихтер меня убьёт.       — Не убьёт. Я позвонила в студию и сообщила, что ты… ну, в общем, Дамиан обещал забрать тебя завтра и отвезти домой. Так что, сегодня тебе придётся заночевать тут, — Ванда потянула меня за руку в маленькую уютную кухоньку, тоже в деревенском стиле, — Располагайся. Я сейчас всё подготовлю.       Я только подтянула спадающие штаны и устроилась за столиком.       — А мальчик — это…       Ванда нервно улыбнулась:       — Мой сын… и того… — она поджала губы, и я поняла, что дядюшка наградил её ещё и ребенком, помимо целого букета фобий. — Лиам… родился с отклонением из-за кровосмешения. Это поправимо. И я пытаюсь заработать ему на операцию. Он сейчас слышит, но очень плохо.       Я покосилась на дверь, ведущую из кухни в гостиную. И я ещё жалуюсь ей на свою дерьмовую жизнь, на какие-то едва ли существенные проблемы, которые можно пережить и перетерпеть. Снова волна стыда.       Перед носом выросла стопка горячих оладий и большая кружка с чаем. Я благодарно прижала к бокам прохладные от чего-то пальцы.       — Пей. Сейчас тебе нужно немного восстановить силы и согреться. Мы достаточно долго шли от парка. И ты основательно продрогла, — Ванда погладила меня по голове, сложила еще одну порцию оладий и, видимо, понесла Лиаму в его комнату.       Я послушно отпила чай, чувствуя привкус имбиря, который деранул горло. Да, прооралась я знатно. На всю оставшуюся жизнь. Видимо, накопленное говнище требовало выхода. И я его дала. Скользнув глазами по рёбрам ладоней, я вздрогнула. Разбила основательно. Вплоть до запястий. Колотила, не жалея. Пыталась заглушить одно другим… что ж, у меня получилось. Правда, руки теперь болели беспощадно.       — Перед сном я всё обработаю. Придётся поспать в гостиной. Тебя это не смутит? — поинтересовалась вернувшаяся Ванда.       Я помотала головой и подняла на неё глаза:       — Не смутит. Спасибо тебе огромное. Я… я просто не представляю, как отблагодарить. У тебя и так забот полным-полно, а тут ещё я со своим дерьмом…       Она чуть улыбнулась:       — Не переживай. Я последовала твоему совету, когда мы сидели в кафе. Выговорилась, и мне действительно стало легче. И жду того же от тебя самой. Не держи. Если есть что сказать — я выслушаю, — она сжала моё плечо, садясь рядом и запуская зубы в поздний ужин: — А теперь давай по порядку…       Я послушно кивнула и начала свой рассказ о приключениях уже здесь, в Балтиморе. Без утайки. Без скрытия зависимостей. Лишь немного опустив события, связанные с Рихтером вне обучения и кружка рисования. Впрочем, по лукавому блеску в глазах уже было понятно, что после телефонного разговора она и без моих рассказов всё почувствовала. Я невольно покраснела и продолжила вываливать всё это дерьмо, надеясь, что история не поставит в её жизни всё с ног на голову.       Выговариваясь, становилось легче. Даже пульсация в голове прекратилась немного. Я пила чай, изливая душу. Оладьи убывали с арифметической прогрессией. Кажется, я действительно была до одури голодна. Смолотив все, что было на тарелке, я в благодарность помыла посуду и снова устроилась за столом, взирая на хмурую женщину.       — Вот такие дела. Сейчас, после истерики, в голове выстраивается какой-то расплывчатый план действий на ближайшее время, но что-то мне подсказывает, что это всё как слону дробина. Нужно найти того самого мифического опекуна со стальными яйцами, готового потерпеть, пока я слезу с кокса, — я вздохнула, глядя в окно на светящуюся вывеску магазина.       Ванда со вздохом посмотрела на меня:       — Я могла бы, но моей зарплаты недостаточно для того, чтобы по документам хватало на содержание двоих несовершеннолетних. Даже с учётом компенсаций и доплат этого будет мало… и тебя не отдадут. Да и условия тут… — она окинула кухню взглядом: — спартанские почти.       Я хихикнула:       — Ты просто у меня дома не была. Мрачная пещера на четвёртом этаже самого дешёвого квартала, — я подумала о том, что было бы здорово просто жить самой, если бы закон шёл навстречу в моих ситуациях. — Да вот только… Жаль, что всё это теории, которые никогда не реализуются. Максимум, что мне светит — приют сиротский на остаток года до дня рождения.       Ванда покачала головой и кивнула в сторону двери:       — Иди укладывайся. Завтра что-то наверняка будет понятнее… Утро вечера мудренее, как говорится.       Я кивнула и поплелась в гостиную. Диван мягко обволакивал, и я довольно-таки быстро провалилась в сон…              Она молча села в автомобиль. Сонная, словно не спала вовсе. Белки глаз красноватые из-за полопавшихся сосудов. Школьная форма немного измята, и не все пятна, судя по всему, отошли. Но это было даже не особенно важно. Важнее было то, что в её голове хороводом мелькали мысли, которые вводили меня в ступор. Согласие на что угодно, лишь бы не возвращаться в Сентфор. Интернат, приют, даже совершенно бредовые мысли о борделе, которые она обдумывала с саркастичной инерцией.       Аквамарин безучастно взирал на улицы, проносящиеся за окном автомобиля. Я не лез с расспросами, анализируя её мысли и пытаясь подобрать наиболее удобный план действий. Разговор предстоял не самый приятный и невероятно долгий. И только ей было решать, говорить ли мне всё или что-то скрыть. Ломка не добавляла настроения, и Сара прикрыла глаза, периодически смахивая с щёк срывающиеся слезинки.       Я не испытывал неловкости. Мне просто нужен был выход. И я его обязательно найду. Двух недель мне должно хватить. Только бы не перемкнуло в голове у моей юной протеже.       — Спасибо, — она вытащила из кармана ключи и собиралась так же безучастно покинуть автомобиль.       — Погоди… — я перехватил её запястье, — я могу подняться?       Сара неуверенно посмотрела на мои пальцы, сжимающие её руку. Аквамарин переместился к моему лицу. Она кивнула и выскользнула из салона на улицу. Лестница, четвёртый этаж, знакомая дверь. Она отпирает замки и входит, придерживая дверь для меня. Снова щелчки. Всё без эмоций. На полном автомате.       — Подождёшь? Я очень сильно хочу принять душ, — интересуется Сара.       Я молча киваю, устраиваясь на диване.       Она уходит в спальню, и я морщусь от звука втянутого через колпачок порошка. Тянет выбросить все заначки, но тогда она сломается окончательно. В текущей ситуации этого делать нельзя. Не сейчас. Она проходит через гостиную и исчезает в ванной с ворохом чистой одежды и полотенец. Я вяло обозреваю пространство вокруг. Иногда мне кажется, что цирк живее и адекватнее, чем эта квартира. Слишком гнетущая, слишком давящая атмосфера. Душит невыносимо, даже меня, привыкшего не к жизни, а к существованию. Угнетающая обстановка, которую даже ремонтом не оживить.       И от чего-то хочется немедленно забрать её со всеми необходимыми вещами и увезти в лофт. Но, если сейчас так поступить, я понимаю, что поставлю её под удар не меньше, чем самого себя. До совершеннолетия закон не будет разбираться о том, какие цели я преследую. Да и такие ли они благие, если признаться хотя бы себе?.. Отнюдь, нет… Попытка переломить чью-то жизнь для того, чтобы разбавить собственное выживание. Я даже испытываю уколы стыда, которые, кажется, давно позабыл. Эмоциональные встряски, проблемы миниатюрной дьяволицы с глазами цвета аквамарина заставляют меня быть живым. Максимально живым, чувствующим и понимающим её и себя. И это удивительно… Обратное превращение из Человека в… человека.       Она в ванной слишком долго. Это настораживает. Только шум воды из крана. Пытаюсь подслушать мысли — тишина. Перед глазами пролетает воспоминание о тонких белёсых шрамах под моими пальцами, и меня окатывает волной ледяного ужаса. Рывок двери в ванную комнату, к счастью, не запертую.       Для двадцати минут крови слишком много. Запястья на сей раз резала не поперёк, вдоль. «Умнеет», где не надо. Отталкивая поднимающуюся злость, стремительно извлекаю тонкие бледные руки из тёплой воды, туго заматывая полотенцами. В голове панически мечется попытка уловить хоть какие-то мысли в её разуме — тщетно. Будто бы спит. Но…       Я никогда не думал, что вспомню, каково это — плакать. Что меня вообще когда-то, после пожара, после предательства Аннет вновь посетят слёзы. Но теперь влага на щеках и вскользь брошенный в зеркало взгляд показал, что контроль упал и шрамы снова покрывают лицо. Но Сара уже без сознания. И я едва ли сейчас в силах вообще следить за своим видом.       Хрупкое невесомое тело в руках повисает безвольной куклой. Тонкая сетка сосудов на смеженных веках даже не трепещет, и почти бескровные губы приоткрыты. И нужно как-то остановить кровь, но как?.. Я знаю, как забрать жизнь, но как её вернуть? Удержать?.. Обнажённая, тонкая, почти призрачно-прозрачная кожа, пока красная после воды. Полотенца пропитываются кровью слишком быстро. Ток крови слишком ускорен от тёплой воды. Биение сердца я не ощущаю…       — Нет… не оставляй… только не теперь… — прошу я, поглаживая прохладную щёку с проступившими до яркости веснушками, — не теперь, Сара… пожалуйста…       Со столика хватаю маленькое зеркальце. Не запотевает от дыхания. Не хочу… не могу позволить себе сдаться… Зрение перестраивается. Ток крови едва заметен. Сердце сокращается из последних сил, замолкает на считанные секунды, и жизнь утекает, как песчинки из верхней чаши часов. Пальцы ложатся на бледную грудь с четко обозначенными под кожей рёбрами. Импульс силы. Сердце сбивается с ритма, но стучит чуть быстрее. Полотенца пропитываются интенсивнее. Второй импульс. Заживление ран ускоряется. Третий импульс. Она глубоко вздыхает, выгибаясь на постели, аквамарин освещает спальню и прячется, закатываясь вверх…       Хриплое обрывистое дыхание, но оно есть. Бледность немного розовеет, я торопливо возвращаю иллюзию, не питая особой надежды на то, что она сию секунду вернётся в сознание. Нет… всё не может быть так просто. Ей нужно время, чтобы жизнь закрепилась в теле.       Второй раз сумасшествие прокатывается по мне от понимания, что на сей раз я мог потерять её навсегда. Но пальцы бегут по бледным щекам с этими манящими проступившими от нехватки крови веснушками. В её голове появляются мысли. Вялые, едва ощутимые. И в уголках глаз появляются бриллианты прозрачных слезинок. Они скатываются, теряясь в волосах. Заворачиваю её в одеяло, слушая тихие всхлипы.       — Зачем?.. — тихо спрашивает она, — я не хочу жить. Не хочу назад…       — Чш-ш-ш… поспи. Позже поговорим.       — О чём?.. Дамиан, оставь меня… я уже мертва. Слишком давно. И все эти попытки изобразить жизнь — это пытка… Уходи… Отпусти меня…       Всхлипы переходят в тихий болезненный вой. Сара сжимается в клубок, дрожа и пытаясь исчезнуть, кажется. Привычное объятие. Маленькое тело сжимается ещё сильнее, пытаясь отпрянуть, но сил у неё пока нет. Не хватает на то, чтобы сбежать, встать с постели.       — Уходи… — повторяет она.       — Нет. Не сегодня…       «И никогда…».