"Клетка для Суккуба"

      Я хмуро рассматривала свои туго забинтованные запястья, периодически переводя взгляд на бледного осунувшегося Дамиана. Полночи он слушал мой вой. Полночи чуть ли не силой держал в постели. Даже в туалет отвёл за руку и деликатно стоял за дверью, пока я справляла малую нужду. Опасался, что снова вскроюсь. Но порыв прошёл, оставив мне на память два новых шрама, бледность и полное непонимание — как я вообще выжила.       В голове носились мысли о том, что мне было… хорошо. Тёплая вода, головокружение, отступающая боль от порезов, всё заканчивалось. Я тогда подумала, что Сентфор всё равно меня прикончит. Так что я теряла? Абсолютно ничего. Так лучше уж умереть здесь, чтобы наверняка, без магии, без мистики, без упыря в маске. Просто самой сдохнуть. Так сказать, «по-хорошему».       — Уходи, прошу… — десятый, наверное, раз за утро проговорила я.       — Чтобы ты завершила начатое?.. — устало спросил художник.       Я покачала головой:       — Нет. Но и… Дамиан, да пойми, тебе не нужно всё это. Ты просто тратишь своё время. Бесполезно тратишь, — я откинулась в постели, с тоской глядя на поднос с нетронутым завтраком. — Меня так или иначе заберут из Балтимора, если не появится опекун. А его нет. Уходи… просто уходи.       Рихтер успел сбегать в супермаркет, пока я умудрилась задремать. Что-то состряпал с марафонской скоростью, смахивающее на глазунью с колбасой и сыром. Но аппетита не было. Завтрак так и стоял, распространяя по комнате вкусный запах, который кроме дурноты у меня ничего не вызывал. Вообще, всё больше хотелось принять дозу и спать. Просто спать. Крепко и долго.       — Сара, послушай меня, — он опустился на край кровати, чуть перебирая пальцами мои волосы, заправляя их за уши. — Я не оставлю, не уйду и не предам. И я придумаю, как твою проблему решить. Из Балтимора ты не уедешь. Я обещаю, что прил…       — Рихтер, проваливай… — перебила я, глотая очередную порцию слёз, — не хочу тебя видеть. Не хочу знать… пожалуйста, уходи.       Он вздрогнул, будто я его ударила.       — Не могу, — спокойно проговорил он, убрав руки, разглядывая меня, словно одно из своих полотен. — Давай переберёмся в лофт, пока ты не окрепнешь?..       Я истерически расхохоталась:       — Да ты, блять, издеваешься?! Что я не ясно сказала??? У-хо-ди!..       Рихтер замер, опустив голову. Напряжённая поза, напряжённое лицо. Бледный, как простыня. Хотелось влезть к нему на коленки, обнять и долго-долго гладить, плакать и так по кругу. Но мне надоело, что он разгребает мои косяки, не отдавая себе отчета в том, зачем ему это вообще нужно. Мне не хочется, чтобы его карьера рухнула с высоты птичьего полёта из-за меня. Он не заслужил такой подлянки, которой в моём исполнении он едва ли сможет избежать. Не заслужил каждый раз меня спасать, тратя силы и нервы.       — Хорошо, — он решительно поднялся. — В понедельник я жду тебя в студии. Раз ты так решила — отныне просто реабилитация. И не пропускай.       — Нет, — я покачала головой. — Мы не должны видеться. Иначе всё продолжится. Я… я не смогу так… я тебя… — внутри что-то хрустнуло, и я хрипло проскулила: — Уходи…       — Занятия продолжатся, — твёрдо ответил Дамиан. — Они тебе необходимы и назначены психологом. В понедельник. В три часа. Не опаздывай.       Сказав это, он вышел из комнаты. В гостиной громыхнула входная дверь. Я подтянула к груди колени, проваливаясь в тоскливый вой. Он мне нравился. Не просто нравился. Я любила. Это было ещё страшнее, чем если бы мы переспали, и всё пошло дальше своим чередом, будто ничего не произошло. Это было хуже, чем если бы он поимел меня накачанную алкоголем или наркотиками. Внутри осыпалась вера в себя. Девочка, которая выщёлкивала с боем монстров, сдалась под напором страхов и собственных чувств. И мне стало страшно. Страшно тянуть его следом.       Я с трудом подавила желание бежать за ним. Схватить его за руки, орать благим матом, что люблю, что только с ним ожила. За каких-то два месяца стала живее, чем пыталась это делать еще по возвращении. Угробив на это хуеву кучу времени и не добившись ровным счетом ни-че-го. И тут появился он, встряхнул, показал что-то… показал уголок жизни, который вынудил меня раскрыть какие-то мифические крылья за спиной и попытаться… хотя бы попытаться взлететь. И я пыталась. Как чайка, которой обрезали маховые перья, которые наконец отросли… И она бы улетела, взмыла в небо, ловя восходящие потоки ветра… но она боится. Потому, что уже взлетала, потом падала, разбиваясь, ударяясь, ломаясь, собираясь заново.       — Прости меня, Рихтер… прости… — я свернулась в клубок, продолжая хныкать, — прости…       Вернулся сон. Какие-то кошмары. Не такие яркие. Не такие вязкие, как те, что были навеяны морозником, как сказал мне Человек. Нет. Обычные, те из которых можно выйти просто вздрогнув. Мне снилось возвращение в Сентфор. Снова старая «компания», которую я уже ненавидела, презирала и сама бы с удовольствием отдала упырю в его цирк. Всех, включая собственную мать. Своими же руками и не жалея об этом поступке ни секунды. И мне это снилось. Снилось, как я просто отдаю их и ухожу, слушая крики боли и страха, летящие в спину. И мне… плевать.       Сон изменился. Это снова были шатры. Спокойные, пустые. Я со вздохом прислушалась к себе. Пусто, тихо, никого. Даже Человека не было. Ничего из того, что прежде пугало. Я шла по переходам. Нет, выход не появился… Бесконечные петли, ведущие в зрительский зал. Пустой. Под куполом болтается обруч. И сцена абсолютно сухая, без всякой крови, без всякого кошмара, запахов, трупов, без всего… просто… сцена.       Черное платье, уже почти родное. И в нём даже удобно. И почему-то мне кажется, что Человек прав. Во время ужина в цирке я впервые ощутила себя в безопасности. А потом… потом перепугалась и сбежала. И оказалась права. Да, у него была моя мать, которая вот-вот утащит меня в эту ебучую преисподнюю, он едва не уничтожил кучку полудурков, которую я считала друзьями… Надо было просто в тот день собрать чемоданы и свалить. И всё. Я бы просто ушла. Вот так легко и просто. Предала бы, как меня предали теперь они, отказываясь верить в произошедшее, отказываясь себе признаваться в этом. Отказываясь признать, озвучить и позволить это отпустить.       Вообще стоило бы еще до встречи с Писадейрой свинтить. Уехать с отцом.       Я взобралась на сцену, разглядывая зрительский зал. Каким был бы мой номер?.. Что я могла бы показать? В чем моё уродство?.. Наркотики, выпивка, вожделение к Дамиану. Я с усмешкой обхватила себя руками, чувствуя, что даже в цирке была бы бесполезна. Как и в обычной жизни. Но в цирке я была бы в маске, верно? Она могла бы изобличить страхи. Пугливая девочка с кудряшками и куклой подмышкой. Как мать, только настоящий ребёнок. Наивный голубоглазый взгляд и наркотическая ломка в заострившихся чертах лица.       — Где ты?.. — крикнула я, в надежде, что Хозяин покажется.       Тщетно. Я до такой степени опустилась, что даже ублюдок в маске не желает отвлекаться на пустопорожний трёп с животным. Тишина шатров пугала лишь немного. Захотелось услышать музыку. Стоило только подумать, и заиграла та самая мелодия, что играла бесконечно в цирке. Та, что снилась мне поверх смеха… Человека или всё же Фавна в его обличии?.. Я уже не могла быть уверена.       Ноги начали двигаться сами. Почти ёбаная балерина. Только поломанная. Я не занималась балетом и танцами с четырнадцати лет. Это перестало быть интересным. Я просто перестала ходить в кружок, выбросила чешки и трико. На память остались только чуть искривлённые косточки на пальцах ног и редкие боли в икрах, когда мне снилось, что я танцую. Мышцы напрягались во сне, а потом проходила судорога, сковывающая их, и приходилось по полночи растирать сведённые ноги, пытаясь унять боль.       Движения были ломкие, скомканные, неуверенные. Я прикрыла глаза, пытаясь представить себе полный зал. Зрители Сентфора. Я балерина убогого цирка. Туфли улетели куда-то в кулисы. Босые ноги двигались по дощатому покрытию, подстраиваясь под аккорды, выписывая какие-то до автоматизма заученные еще в детстве танцевальные па и движения. Я улыбалась от чего-то. Ведь во мне сохранилась мышечная память. Что было бы, не ленись я, не забрасывай всё едва начатое на полпути? Не забрось я танцы — могла бы сейчас поступить в хореографическую академию. Не уедь я из Сентфора и встреться со всем дерьмом лицом к лицу — не было бы больше цирка…       …Если заброшу рисование… В голове всплыл образ Рихтера. Ярко, контрастно с цирком. Серые глаза, из которых почти пропало отвращение. Почти не осталось пренебрежения. Их вытеснила жалость. А потом уверенность. Радость, что у него получается вытащить меня, переделать в то, что способно выжить даже после всего случившегося дерьмища. И теперь я буду видеть в них лишь отстранённую холодность. Ведь я выставила его. Вынудила уйти. И пусть он даже понимал мои мотивы… я сделала ему больно, как делаю это всегда. Рефлекс. Защитная реакция, привитая Сентфором — сделай больно прежде, чем сделают тебе. Иначе умрёшь.       Я застыла на месте. Музыка продолжала играть, замкнутым кругом трогая воспоминания, запуская их цепочкой. Жоззи, близнецы, Эрик. Мама уходит в кулисы с Человеком в маске, Мордогрыз, ужин, загадочный мужчина, совершенно буднично говорящий со мной так, словно мы тысячи лет знакомы, словно я не имею выбора, где мне находиться, с кем быть и что делать. Словно он знает, что стоит лишь поманить меня пальцем, и я откликнусь на его зов, на его желания, на его… любовь?.. Ведь он говорил, что любит?.. Но что это за любовь, которая ведёт к смерти? К уничтожению препятствий…       Моя любовь к Дамиану. Такая же… нелепая и ироничная. Оттолкнуть и уничтожить препятствие в лице себя самой.              Сон оборвался от звонка телефона.       Я вяло поднялась на локте, оглядывая комнату. Состояние было никакущее. Руки дёргало от боли. Вроде, провела всего по одной линии… А больно так, словно сунула их в мясорубку. Бинты пропитались кровью и через пару часов их стоило бы заменить.       Я со вздохом с трудом встала на ноги и побрела к телефону:       — Алло…       — Сара, ты в норме? — без приветствия поинтересовался Тайлер.       Я вскинула брови:       — Почти. А в чем дело?       Тай замялся:       — Ну, тут такое дело. Ваш препод по рисованию позвонил Ми, она к тебе поехала. Я решил предупредить, — он умолк.       Я устало потёрла лицо рукой, костеря про себя Дамиана на все лады:       — Тай, ты можешь тоже приехать? Надо поговорить. И купи что-нибудь горючего. И порошок. В мои запасы. Деньги я найду…       Тайлер удивлённо подвис, но согласился. В трубке раздались короткие гудки. Я опустила её на рычаги, чувствуя, что теперь хочу есть. Пришлось вернуться в спальню. Завтрак от Рихтера так и стоял на прикроватной тумбочке. Расковыряв яичницу, я отправила первый кусок в рот. Вкуса почти не ощущалось. Только какое-то насыщение. Просто набить желудок. Без цели получить удовольствие. Когда поднос опустел, я вспомнила, что на мне даже трусов нет. Не говоря обо всём остальном…       Перебрав свой шкаф, я нырнула в бельё и натянула платье с открытыми предплечьями. Стало немного уютнее. И теплее. Я втянула полную дозу кокса и привычно ухватилась пальцами за край стола. Мир качнулся сильнее обычного, и руки стали болеть в разы меньше. Вся боль вообще становилась эфемернее. Приятная лёгкость в голове, едва ощутимая тошнота. Больше, скорее, потому, что завтрак еще не успел осесть.       В дверь заколотили, будто хотели вынести её нахрен. Я уже знала, кого увижу. Как и знала, что сейчас по моим мозгам пройдутся с особой жестокостью, не церемонясь в выражениях и действиях.       Я отперла замки и распахнула дверь.       Ми с порога влетела внутрь, сгребая меня в охапку и всхлипывая в плечо. Я немного растерялась от такого поворота. Ожидалось светопреставление, а получилась встреча двух истеричек. Впрочем, перестав дрожать, Миранда отстранилась от меня, оглядывая перебинтованные руки и вкатила мне смачную затрещину:       — Ебанутая...       Я согласно кивнула, пропуская её в дом:       — У меня нет сил спорить. Спасибо, что приехала…       Подруга вкатилась в квартиру, активно жестикулируя и грозя мне всеми известными карами. Было бы смешно, не будь так грустно. Я с тоской выслушивала поток брани. Равно, как и хвалебную оду в адрес Рихтера. Который попросил за мной приглядеть до тех пор, пока я не восстановлюсь. Ми сноровисто сменила перевязки, с непониманием глядя на моё осунувшееся лицо:       — Как, блять, ты опять на это решилась? Ну, подумаешь, отъезд! Не угрохает тебя твой Сентфор-хуентфор! Господи, О’Нил, с тобой дружить всё равно, что попытаться молотком вскрыть мину времён Второй мировой! Ебанёт так, что костей не соберёшь… — она закрепила милыми бантиками бинты и снова притиснула меня к тщедушной груди. — Реви, детка, если есть чем после вчерашнего.       Я послушно взвыла, чувствуя, что наконец-то могу не притворяться. Тонкие пальчики Миранды бегали по моим волосам, успокаивая и снимая перманентную боль от рыданий. Сейчас я получала то тепло, ту его часть, что была необходима, от человека, который знает всю историю от и до. Она понимала мои опасения. Абсолют того, что возвращение в Сентфор — это опаснее, чем вскрыться здесь. Она могла говорить что угодно, но проблемы — основной проблемы это не отменяло.       Повторился стук в дверь:       — Кого там, блять, еще принесло?! — рыкнула Ми, поднимаясь, чтобы впустить визитёра.       — Тайлер, скорее всего, я его тоже позвала. Вы мне сейчас оба нужны.       Миранда вскинула брови, но ничего не сказала.       Через несколько минут мы уползли за стол. Разговор пришлось начать с самого начала. Пояснить причины и резоны, свою бестолковую попытку откинуться. Причем я совершенно не понимала, почему не дождалась ухода Рихтера, чтобы свести счёты со своей поганой жизнью наверняка. Неужели надеялась, что спасёт? Где-то в подкорке верила, что он мне этот шаг сделать в пропасть не позволит… И не позволил. Вытащил с того света, даже не бросил дома одну, опять весь исстрадался на моей узкой кровати, не позволяя уйти в штопор.       В заначку полетело несколько пакетиков с порошком. Бурбон, который приволок Тай, наполнил стаканы, и я поставила жариться крылышки на закуску. Сейчас мне нужно было мнение со стороны и получить примерный план дальнейших действий. Я уже представляла, что делать, сравнительно чётко, в голове привычно, как в старые добрые времена, вырисовывались задачи, требующие первостепенного решения. Но в большинстве из них мне нужна будет помощь. Не потому, что я одна не справлюсь. Нет, просто рука на плече, которая позволит притормозить и подумать.       — У меня есть адрес, где держат под стражей отца, — я положила на стол листок из блокнота полицейского. — Это в пригороде. Надо передать ему шмотки и поговорить о том, чтобы он выдал на мать такую характеристику, с которой ей даже собаку не отдадут в приюте доживающих последние дни, — я вздохнула, чуть хмуро глядя на ребят: — И мне нужно будет, чтобы вы по необходимости это подтвердили. Ну, какие-то эпизоды, как в тот раз, когда я у вас ночевала в девять лет, когда мать забыла меня из школы забрать…       — Хорошо, — Тайлер кивнул. — В тот участок я тебя отвезу. Не думаю, что стоит мотаться на общественном. Такая себе поездка, зато ты точно хуйни не натворишь.       Я поморщилась:       — Нет уже желания творить… хуйню. Успокоилась. Как не смешно. Кровопускание, очевидно, позволяет расставить всё по полочкам. Уже подумываю селфхармом заняться… — Ми отвесила мне звонкую оплеуху. — Шучу… Так, дальше… Дальше если отец согласится на такую характеристику — подобрать адекватный интернат… Опекуна мне не светит найти.       — Я попробую поговорить с родителями. Уж год мы как-то можем быть сдержаннее, не косячить и не…       Покачав головой, я отпила из стакана и раскурила косячок:       — Они не станут брать на себя ответственность за кокаиновую наркоманку. И я им сама того не желаю, — со вздохом, я тоскливо посмотрела в окно: — Как это убого, оказаться сиротой при живых родителях…       Ребята переглянулись. Ми ободряющее сжала мои пальцы. В голове спешно носились мысли о том, чтобы собрать монатки и скрываться до своего совершеннолетия по стране. Более тупой была только идея с борделем. Но, как говорится, нет предела совершенству, деградируем, как только можем. Я криво усмехнулась от этих мыслей и посмотрела на бинты на руках.       — Завтра есть возможность смотаться? Рихтер… — я запнулась, чувствуя подступившие к горлу слёзы, — запретил бросать реабилитацию. Так что, в понедельник, в три часа, нужно быть в студии.       Тайлер кивнул. На его поясе запищал пейджер. Прочитав сообщение, он вскинул брови и начал собираться. Либо в их команде что-то не то, либо «товар» надо было забрать. Меня, к слову, всегда удивляло это: ни он, ни Миранда не имели острой зависимости. По сути, Тай с лёгкостью мог отказаться от закупок. Но, как говорил Маршал: «Это Балтимор, детка! Ты сидишь на дури, а потом дурь сидит на тебе. И ты ещё можешь с неё соскочить, а вот она с тебя — никогда…». Фраза в прошлом мне очень не понравилась, однако же сейчас я начала её понимать. Барыги были на вес золота. Особенно с чистой репутацией и семьёй, без приводов в полицию и существенных косяков за плечами. Тай был именно таким…       Когда я закрыла за Тайлером дверь, Миранда строго вперилась в меня:       — А теперь — что произошло между тобой и мистером Рихтером?..       Я со вздохом откинулась на спинку стула, раскуривая косячок и крутя в пальцах стакан с бурбоном:       — Вчера… точнее, сегодня утром, я осознала, что не хочу тянуть его на дно следом за собой. Я его люблю… и наблюдать, как он безрезультатно корячится… Такое себе удовольствие. Он не должен страдать из-за моих решений.       Ми устало потёрла виски руками:       — О’Нил, я говорила, что ты ебанутая, но даже не догадывалась, в какой мере… Кто тебе сказал, что безрезультатно?.. Кто тебе сказал, что он не готов нырнуть за тобой в это самое дерьмо, чтобы вытащить, отмыть и…       — Зачем?.. — я устало подняла на неё взгляд, — Он — известный художник. Я — нарколыга, которая сознательно рушит собственную жизнь, ища оправдание употреблению дури. Сначала — кошмары. Там, да… повод был капитальный… не словишь приход — выебут во сне пальцем, членом или ещё чем-нибудь. Теперь стрессом. Я не соскочу, Ми. Уже не смогу. Я возвращаюсь в свою колею. Раз мне не дали сдохнуть вчера — буду растягивать это «удовольствие».       Миранда глубоко вздохнула, пытаясь унять нервы. Мы обе понимали, что в моей голове сейчас всё перестроить едва ли возможно. Да и вообще уже, скорее всего,пути назад нет. Как и желания… «Что ж, возвращаемся к исходникам: кокс, я иду к тебе!», — подумалось мне. Даже без горечи.       — Хочешь, я останусь на ночь? — Миранда допила бурбон из своего стакана. — Мне кажется, тебе лучше не оставаться сейчас одной…       Я устало отмахнулась:       — Не нужно. Я буду жить дальше столько, сколько отведено. Не думаю, что очень много, но кто знает. Да и в остальном… Опекать меня, как ты сама знаешь, бесполезно. Свинья везде грязь найдёт, — пожав плечами, я убрала со стола грязную посуду.       Ми засобиралась домой. У меня оставалось еще полбутылки бурбона, пустая квартира и отвратительное настроение. Выпроводив подругу с очередным потоком клятв больше не пытаться самоубиться, я перемыла посуду и ушла к себе. Время едва перевалило за десять вечера. Сна не было ни в одном глазу. Я опустилась за свой рабочий стол и с тоской покосилась на альбом с набросками.       Руки сами пролистали зарисовки до портрета Дамиана. Перехватив пальцами карандаш, я принялась исправлять работу. Полностью переделав всё, кроме усталых глаз. Получилось ещё более похоже. Работа определённо была лучшей из всего, что я рисовала. Вырвав лист, я прикрепила его рядом с газетной вырезкой и снова занесла руку над альбомом.       — В сущности, сейчас у меня страхов не так уж много. Остаточное явление, — хмуро пробубнила я, размечая очередное лицо. — Так отчего бы не выпустить свои реальные страхи. Текущие… А ещё лучше страхи и ненависть… И, дайте-ка я угадаю, кого я ненавижу сейчас более всего?..       Кривая усмешка и бесперебойное скольжение грифеля по бумаге.       Через пару часов у меня были вполне узнаваемые образы. Целых четыре образа. На удивление органично выглядящие даже не в цвете, даже не учитывая особенностей. Быть может, просто я знала этих людей. Быть может, потому они казались мне достоверно похожими. Перехватив свои рисунки пальцами, я взяла со шкафа зажигалку, пачку сигарет, бутылку воды и вышла из дома.       В переулке за домом одиноко болтался фонарь. Я с ухмылкой подошла к мусорному ведру и чиркнула зажигалкой, закуривая. Никотин потёк в лёгкие, голова с непривычки закружилась. Два месяца не курила. Почти два. И всё заново. А ещё я пыталась снизить дозу кокса… И тоже — заново. «Я слабачка, каких не видывал свет…».       Ветер рванул волосы, и я вспомнила, что начало ноября, а я стою в домашнем платье и кроссовках на улице. С забинтованными руками и выражением лица, свойственном начинающим социопатам-убийцам. Впрочем, вполне вероятно,так оно и было. Ведь никто не знает, что я начну творить, если вернусь в Сентфор… Когда я туда вернусь…       Пламя яростно взметнулось в урне. Почти выше меня. Кто-то успешно бросил туда бумажный пакет, радостно вспыхнувший после знакомства с зажигалкой. Я с усмешкой перебрала свои рисунки.       — Прощай, мамочка…       Первый портрет полетел в огонь. Я не ненавидела её. Я её презирала. И теперь всё более уверена была в том, что не хочу иметь детей. Такие, как она, как я, не должны размножаться. Даже встретив своего человека. Просто потому, что мы — дерьмо. Бесполезное, бесчувственное, не понимающее, как жить дальше. Она стала матерью только на словах и по документам. На самом же деле — «даже не кукушка… птенец», как сказал Человек в маске. Хуже птенца. Хуже любой матери, какую я только могла получить. Полное нежелание хоть как-то изменить, переделать свою жизнь, стать лучше, сильнее. Просто вовремя оказалась под отцом, вовремя родила меня, вовремя встретила Никсона… И в итоге лишилась всего от начала и до конца.       — Гори в аду, Дерек…       Второй портрет присоединился к первому, и пламя начало жрать лицо младшего Никсона. Моего приёмного братца. Мамулиного любимого сына, которого она предпочла родной дочери. Но ненавидела я его не за это. Нет… Скрытый трус, привыкший своим недовольным ебальником строить надменный образ недоверия. Что ж, после того, как папуле свернули шею, пришлось поверить. Спрятаться и дрожать. Зная, что он следующий. Зная, что на сей раз отвертеться не получится. Это было, как бы он не отпирался.       — Надеюсь, ты будешь гнить, Кэнди…       Третий портрет вспыхнул радостно, будто стремясь побыстрее порадовать меня белёсым пеплом. Светлые кудряшки, слащавая улыбочка, ссыкливая крысиная натура, которая позволила этой твари попытаться связать мои руки. Извечная тряпка, истеричка и бесполезный кусок дерьма, который стоило бы скормить Писадейре добровольно, на блюдечке с голубой каёмочкой. И приятного аппетита от души пожелать.       — Бобби-Бобби… — я со вздохом посмотрела на последний портрет.       Что он сделал мне? Ничего. Отказывал ли он мне в помощи? Нет. Да, я подцепила яд, вытаскивая его из цветов. Но он не был виноват в том, что попал в ту историю. Ненавидеть его за действия Майкла? Всё равно, что ненавидеть солнце за жару, но любить за то, что хотя бы днём светло. Глаза скользили по рисунку дебильно постриженного парнишки в очках, обмотанных на переносице изолентой. Рука с листком дёрнулась к бочке. Бобби не был виноват. Просто его дружба была не менее отравляющей, как сказал мне Дамиан недавно, чем у всех остальных.       Бумага весело полыхала, оседая пеплом на дне урны. Когда последний портрет догорел, я вскинула глаза и посмотрела на хмурое небо между крышами проулка. Крылья за спиной не появились. Как и рога с копытами. Да и легче, в общем-то, не стало… почти.       Просто теперь я могла вернуться в Сентфор. Вернуться, храня в себе образы их горящих лиц, которые жрёт пламя. Беспощадно и безвозвратно. Внутри надломилось что-то достаточно важное. Я искренне надеялась, что это был сук, на котором болталось моё доверие к кретинам, вступающим в мою жизнь широким шагом.       Бычок докуренной сигареты полетел в догорающее содержимое урны. Я залила всё это водой из бутылки и ушла домой.       Осталась ровно половина страхов…              «Дамиан…».       Голос внутри сводит с ума. В нём переплетаются интонации, в нём переплетаются чувства и желания. В нём почему-то есть взгляд, дыхание, тысяча забытых мною чувств. Похороненных под злостью, ненавистью, отвращением к себе и людям, что могут жить… полноценно жить, а не существовать определённый кусок времени вне сонной петли, вне леса, вне шатров. Голос, в котором переплетаются две женщины. Из прошлого и из будущего…       «Дамиан…».       Голос вынуждает, почти нарушая правила вождения, нестись по городу, чтобы быстрее вернуться на фабрику, скинуть морок, исполнить волю зовущей, кто бы из двоих не был его хозяйкой. Подчинение, которое не оставить, и, как бы я не отбрасывал имя из своего прошлого, предпочитая обращение, придуманное для цирка, для убогого шапито… Только настоящее, только это болезненное имя, утраченное в веках, вынуждает меня чувствовать больше, чем сможет прочувствовать кто-то другой.       «Дамиан…».       Почти с придыханием, с какой-то сводящей с ума мольбой, то ли в слезах, то ли от страсти. И разобрать, понять интонацию не представляется возможным. Голос ломкий, почти срывающийся. Он зовёт упасть в сон, в котором я не знаю, кого увижу. Аннет? Сару? Кого? Это сводит с ума. И разум понимает, что едва ли Аннет способна сделать это после своей смерти. Едва ли мёртвые не одно столетие губы могут снова меня звать, выдёргивая из колеи привычного существования именем, которое не одну сотню раз я слышал от неё, когда она дарила мне себя, прежде чем на милом лице отразилось отвращение и ужас при взгляде на мои рубцы…       «Дамиан…».       В голове крутится тысяча мыслей о том, что я хотел бы сказать, сделать, почувствовать с любой из них подле себя. С первой из них я прожил бы обычную ничем непримечательную жизнь, полную событий, едва ли завораживающих чем-то необычным. Со второй смогу прожить целую вечность, став только сильнее, если ей хватит сил признать и полюбить не только обманчивый свет иллюзии, но и тёмную, скрытую суть того, что нас связывает. Я любил и люблю их обеих. Первую, на грани с помешательством, любил до тех пор, пока ветер не развеял её прах по улице и пока крик, засевший болезненной занозой в памяти, не перестал терзать разум. Вторую на грани с той любовью, когда ты просто смирился с тем, что кто-то этот выбор сделал уже за тебя и не пытаешься оглядеться по сторонам… мой «маяк».       «Дамиан…».       И я знаю, что попытка оттолкнуть не продиктована ненавистью или отвращением на сей раз. Ведь Сара не умеет испытывать отвращение. Ни к кому, кроме себя. Ни к кому, кроме предателей, кроме тех, кто всадил в спину нож. Я знаю, что найду выход, и знаю, что всё вернётся на круги своя, только бы слышать своё имя, снова срывающееся с этих полных маленьких саркастично изогнутых губ. С придыханием ли страсти, или в гневе — не имеет значения. Я снова буду касаться её всё отпущенное время, бесконечно наблюдать за крепким сном, задумчивым взглядом, направленном на белый лист, удерживаемый мольбертом, чувствовать дыхание кожей и бессчётное количество её поцелуев на губах…       «Дамиан…».       Автомобиль оставлен в гараже, и ноги стремительно несут меня в спальню. Туда, где постель ещё пахнет ею, где осталась её энергия, где аквамарин взрезал потолок в страхе и в страсти. Иллюзии падают, оставляя меня наедине с собственным уродством, с зовущим извне голосом. С желанием оказаться там, откуда она зовёт меня. Я знаю, что увижу, и хочу хотя бы понять, увидеть почему... почему она зовёт… Ведь прошло невероятно мало времени… Невозможно полюбить столь быстро, но иначе я бы не слышал её… Выходит, Аннет?..       «Дамиан…».       Объятия сна выталкивают меня в цирке. Шатры с бесконечными переходами. Обитель моего десятилетнего отдыха между циклами. Бесконечные лабиринты, в которых я даже не перемещаюсь, лишь сижу в одном и том же шатре, скрытом от Сары, от любой, кто могла бы вторгнуться в этот сон. Создаю маски… создавал маски. Но на сей раз времени сна не хватает, а заниматься прежним увлечением, позволив Саре бывать в лофте — опасно. Всё станет понятно слишком рано, слишком быстро. Она не готова, не готов и я. Правда уничтожит нас, вновь раскидает во времени, помешает сойтись, стать фильтром для нечистот человеческих душ.       — Дамиан… Дамиан… Дамиан… — шепчет голос в шатрах, в переходах, гонимый лёгким, доселе не забредавшим сюда ветром, — Дамиан… Дамиан…       Играет музыка в зрительном зале. Маска на лице, и я наблюдаю из-за кулис за обманчиво ломким танцем сильной девушки. Своей маленькой возлюбленной, маленьким демоном моей души… Она считает себя слабой и сломленной, как прежде считал я. Но только этот внутренний стержень так просто не сломать. Он бесконечен, лишь сгибается, чтобы вновь выпрямиться, чтобы снова вернуться в исходное состояние. Её глаза закрыты и музыка ведёт тело сама, словно вынуждая двигаться.       В разуме танцующей во сне девушки мелькают сотни мыслей, образов, чувств… Я не знал, что она умеет танцевать… Не знаю ещё многое о ней, но это поправимо. Это прекрасно в ней. Жаль... жаль, что это искусство ею заброшено, жаль, что было лень. Но сейчас под бесконечным тюлем юбок движутся стройные ноги с чуть выпирающими после нескольких лет обучения косточками на пальцах. Она отчего-то улыбается, но тут же хмурится, замирая в движении, застывая на сцене с закрытыми глазами…       — Дамиан…       Я вздрагиваю и она пробуждается...