"Клетка для Суккуба"

      — Детка!..       Отец вскочил со своего места, когда я вошла в комнату для свиданий с папкой для документов. Я с улыбкой рванулась навстречу, проваливаясь в его объятия. Почему-то именно сейчас мне стало невероятно спокойно. Всё-таки с отцом мне всегда было лучше, чем с матерью. И сейчас я искренне надеялась на то, что ему удастся пересилить многолетний брак, который фактически распался много лет назад, но еще не оформлен как разрыв в документах.       Папа дрогнул, когда ощутил под рукавами моей одежды очередные бинты. Меня торопливо выпустили из объятий. Он резко дёрнул рукава моего свитера и, кажется, за одно мгновение постарел на десяток лет.       — Сара… какого чёрта… Боже… — отец встряхнул меня за плечи, — Дочка, ну зачем?!       Я уткнулась лбом в его плечо, стараясь не хныкать. С отцом я оставалась маленькой слабой девочкой, которая любила аттракционы и сладкую вату в летнем парке. И сейчас, даже будучи за решёткой, он всё равно волновался, пожалуй, даже больше, потому что ни на что не мог повлиять. И ему стало страшно за меня. Снова…       — Пап, всё позади. Мне… помогли. И больше я точно этого делать не стану. — я тронула руку отца. — Обещаю.       Он покачал головой. На шее колотился пульс со скоростью почти неадекватной. В глазах столько тоски и ужаса, что хотелось поёжиться, упасть на колени и просить прощения за все свои прежние косяки.       — Милая, умоляю… Не стоит всё это твоего… Дьявол… — он потёр руками лицо и снова стиснул меня в объятиях, поглаживая по волосам, — Всё образуется. Я позвонил адвокату. Помощь будет. Я надеюсь, что меня отпустят…       — Пап, процесс может затянуться… — я отстранилась из его объятий и кивнула на стол, прикрученный к полу: — Давай присядем, нам есть что обговорить.       Отец кивнул:       — Хорошо.       — Прежде всего, я привезла тебе кое-какие вещи. Думаю, не будет лишним. И пару книг детективами. — я чуть улыбнулась, отметив грустную усмешку на отцовском лице. — Ну и, собственно, вторая и основная причина моего приезда… Приходили из службы опеки. Мама приедет за мной через две недели… И должна будет забрать в Сентфор. Собственно, потому я и пыталась опять…       Лицо отца дёрнулось, словно он пытался сдержаться от того, чтобы поморщиться. Его до сих пор мучила совесть за то, что я оказалась в той дыре по его вине в прошлый раз. Заслуженно, но ту ошибку я ему простила, когда он не стал меня прогонять обратно, когда я приехала в декабре прошлого года в Балтимор и дрожащая, зарёванная ждала своей участи на вокзале. Тогда мне очень повезло оказаться в городе в день его приезда из очередной командировки. Я даже представить боялась, что было бы, не будь его дома.       — Закономерно, Линда второй… опекун, — отец всё же сморщился.       Я кивнула и открыла папку:       — Мне нужно, чтобы ты написал ей характеристику, чтобы я могла отказаться от опеки. Ты как муж. Как мой отец. То, что ты знаешь, что своими глазами видел. Мы ведь оба понимаем, что, если я туда уеду… это будет крах. — подтолкнув к отцу бумагу и ручку, я выжидательно посмотрела в его лицо: — Я готова жить в интернате, в приюте. Времени до совершеннолетия осталось не так уж много. Я потерплю. Но даже это будет предпочтительнее возвращения. Если получится найти среди знакомых опекуна, готового… взвалить на себя ответственность за… — я вздохнула, прикрыла глаза и твёрдо проговорила, — за трудного подростка — всё будет более чем прекрасно. Но, пап, прошу. Мне нужна эта бумага. И заявление о разводе с… Линдой.       Я впервые назвала свою мать по имени. После вчерашней ночи дочерних чувств не осталось. Совсем. Я просто вылезла из неё. Матерью она не была для меня слишком давно. Даже не старшей сестрой, даже не подругой. Просто той, кто меня родил, но не озаботился даже подумать обо мне после цирка, после Сентфора. Не попытался быть рядом, когда начались проблемы.       Мысли стремительно носились в голове, пока я разглядывала отца, взирающего в оцепенении на чистый лист перед собой и шариковую ручку. Я могла его понять. Почти. Он прожил с ней почти двадцать лет. Видел, какой она была прежде, какой стала после. Для него это было сродни предательству. Ему сейчас было сложно переступить через воспоминания, поставив только трезвый расчет и мою безопасность в приоритете над собственными чувствами.       — Ты даже… Почему по имени?.. Она ведь твоя мать… — проговорил отец чуть хрипло.       Я поджала губы. Не хотелось мне это говорить, да и сейчас мало что поменялось. Но, чёрт побери, кажется, это осталось единственным козырем в моём рукаве. Надеюсь, он сумеет простить мне эту боль.       — У неё была… попытка сойтись с шерифом. С тем, чьего сына она сейчас воспитывает. Понимаешь? — я твёрдо взглянула на отца. — Она осталась там с ним, с бедным осиротевшим мальчиком, совершенно не желая найти со мной хоть какой-то маломальский контакт. Линда давно перестала быть мне матерью. Скорее мне приходилось быть для неё матерью большую часть времени до побега. Это немного ненормально, ты не находишь?..       Отец прикрыл глаза. Пульс на его шее снова забился с безумной скоростью. Мне было стыдно, что пришлось использовать эту информацию. Но, видит бог, я не хотела этого говорить. И почему-то была уверена, что сейчас всё как раз максимально удачно складывается для того, чтобы я смогла всё-таки остаться в Балтиморе, не уехать, избежать продолжения кошмаров.       Отец мотнул головой, взял ручку в пальцы, нажимая на кнопку со скоростью автоматной очереди. Он нервничал. Но вот, ручка коснулась бумаги, и слова стали появляться на чистом листе.       — Если ты не против, я бы хотел еще написать ей письмо с копией заявления о разводе. — тихо проговорил отец, не отрываясь от бумаги. — Полагаю, всё это следовало провернуть прежде, чем дошло до проблем.       Я мрачно кивнула:       — Кто мог знать, что станет так паршиво? — я сглотнула. — Пап, прости, что пришлось так давить. Я просто не смогу выжить там. И тем более с ней. А так есть хоть какой-то призрачный шанс остаться. Да и удобнее будет тебя навещать по выходным.       Он криво улыбнулся, продолжая писать:       — Это было ожидаемо. Она красивая женщина. Когда мужа долго нет поблизости, вполне закономерно появляются мужчины, готовые… скрасить женское одиночество.       Я сморщилась:       — Это не оправдание. Вообще измены никогда не будут иметь оправдания. Не для меня так уж точно. Да и в остальном, полагаю, я бы уже и сама неплохо жила, поверь, если бы не законы, вынуждающие дожидаться официального совершеннолетия, нашла бы работу после школы и даже не стала тебя беспокоить. — нервно сглотнув, я посмотрела на полуисписанный лист. — Никсон погиб в ту ночь, когда я сбежала. Линда могла бы поехать следом, вернуться к нам. Но не стала. Мне кажется, это весьма показательное отношение. Более того, я всё больше понимаю, что для неё эта поездка была лишь поначалу в тягость. Но ладно, бог ей судья… Я и так растрепала более, чем следует.       Папа оторвался от характеристики, чуть улыбнувшись:       — Правда может ранить, детка. Но иногда она же и исцеляет.       Я вскинула бровь, оценив его высказывание. Отец иногда представал для меня в образе какого-то мудреца, как бы смешно это не звучало. Когда всё было в сравнительном порядке, он невероятно много читал. И уже примерно лет в пятнадцать мне удавалось вытрясти из него немного времени для общения. Просто обо всём. О людях, событиях, отношениях. Он был всегда усталым… как… как Рихтер…       Я невольно прикрыла глаза, стараясь прогнать вновь подступающие к горлу слёзы. Было невероятно болезненно. Я понимала, что завтра увижу художника. Два часа буду издалека наблюдать за ним, смотреть на выверенные отточенные движения рук, кистей в длинных пальцах, которые поглаживали меня еще неделю назад, стремясь стереть из головы и памяти страхи и ужасы, панику, душащую от мысли о возвращении в Сентфор. И понимала, что поступила правильно, выставив его, выгнав из своей жизни.       Вот только мне всё еще было невероятно больно…       — Детка, как ты добралась сюда?.. — продолжая писать, поинтересовался папа.       Я вынырнула из мыслей:       — Тайлер привёз. Он ждёт на парковке. Миранда, он и ты — единственные, кто у меня остался теперь. И, по правде сказать, меня это более чем устраивает. Меньше токсичных людей, токсичных отношений. — я вздохнула. — Это ведь хорошо, да?       Отец улыбнулся, поднимая на меня глаза:       — Лучше, чем кажется на первый взгляд.       Я ответила такой же улыбкой.       Через час с лишним бумаги были у меня в папке, отцу принесли проверенную сумку с вещами из дома, и мы смогли попрощаться. Я неторопливо брела по коридорам пункта временного задержания, прижимая к себе документы, как спасательный круг. В сущности, именно им они и были. Теперь оставалось проехаться по ближайшим интернатам и приютам, составить список и просто ждать. Я искренне надеялась, что будет не тупая передача моей тушки под опеку матери, а суд. Стоило заранее озаботиться бланками приютов с запросом о зачислении меня в список учащихся.       Перспективы жить в толпе подобных мне «сирот» определенно не радовали. Как и не радовало то, что после поступления туда прервётся терапия, и Рихтера я больше не увижу. Разве что на билбордах с рекламой выставки. В Уолтерс мы так и не съездили. Что ж, может оно и к лучшему. На одно приятное воспоминание меньше. Я и так за проведённое вместе время привыкла к нему излишне сильно.       Тайлер курил, облокотившись бёдрами о капот своего Бьюика. Я невольно залюбовалась. Он был приятным, прямо скажем, парнем. Тем, с кем можно и посмеяться, и поплакать. Словом, быть собой. Но… не Дамиан. Увы. Это я понимала болезненно и отчётливо. Как и то, что сколько бы я на него не смотрела, как бы не пыталась представить себя в отношениях с ним — это невозможно. Друг детства, брат подруги, просто хороший парень, невзирая на распространение наркотиков. И всё. Не больше и не меньше.       Тай отбросил докуренную сигарету щелчком пальцев в кусты, окружающие парковку вокруг изолятора:       — Как успехи?       Я неуверенно улыбнулась, взмахнув папкой:       — В норме. Всё написал и подписал. Поехали отсюда.       Он кивнул, садясь в машину.       — Тяжелый разговор был?       Я хмыкнула:       — Да уж, не из лёгких. Пришлось раскопать грязное бельё и выдать ведро справедливых помоев в адрес Линды. — я осеклась, понимая, как для Тайлера отвратительно звучит такое обращение к моей собственной матери. — Поверь, это заслуженно.       Он покачал головой:       — Меня это совершенно не касается. Главное, чтобы тебя не увезли.       Я благодарно сжала его запястье и отвернулась к окну. Снова роились мысли в голове. Как будет выглядеть остаток времени до выпуска? Что я буду делать? Станут ли меня отпускать для встреч с отцом, позволят ли ребятам меня навещать? И самое главное — как я буду там нюхать?.. За два дня дозировка почти вернулась к прежней норме. Это пугало. До завершения процесса мне требовалось срочно слезть. Иначе вместо интерната меня ждёт лечебница от наркотической зависимости. Разумеется, отцу я о своих пристрастиях ничего не рассказала. Ему и так сегодня пришлось выслушать с избытком откровений о собственной жене. Разочарования во мне он не переживёт. Ранить его больше, чем пришлось сейчас, я точно не хотела. Равно, как и пытаться уничтожить остатки доверия между нами…              В студии в понедельник было тихо. Я привычно забилась с мольбертом в свой угол, вырисовывая последнюю ипостась Писадейры. Ту самую, человеческую, с младенцем на руках. Она была совершенно не страшной, но почему-то мне захотелось изобразить и это. Быть может, как напоминание о том, что нет дыма без огня. И не всё «зло» стало таковым с рождения.       Её история меня в какой-то мере тронула. Я не считала себя красоткой, но, памятуя рассказ монахини монастыря о ней, знала, что девушка была далеко несимпатичной. Хотя образ с младенцем не казался хоть сколько-нибудь непривлекательным. Быть может… быть может, она просто не была счастлива до появления сына?.. Говорят ведь, что после рождения ребёнка женщина преображается. Я слабо верила в это, но всё-таки понимала, что и этого может быть более, чем предостаточно. Быть симпатичной для своего ребёнка.       Моя мать — красивая женщина. Для своих лет она прекрасно выглядит. И, если бы у меня были какие-то фотографии, уверена, она бы смотрелась органично и до меня, и после моего рождения. Счастливица с красивым лицом и телом. Удачно вышедшая замуж, до последних лет любимая и оберегаемая отцом. А дальше… дальше инфантилизм и полное неприятие ответственности. Она была хуже ребёнка, хуже подростка…       — Сара, задержись пожалуйста, — проговорил Дамиан от своего мольберта.       Я прикрыла глаза, понимая, что спорить сейчас бесполезно. Только когда участники кружка реабилитации уйдут. Кивнув ожидающему ответа Рихтеру, я вернулась к изображению. Он не подходил ко мне, не касался, не пытался говорить до этого момента. Умом я понимала, что контактировать нам так или иначе придётся, но это было тяжело. Я перестала коситься на него с женским любопытством. Только смотрела с какой-то едва ли понятной мне самой тоской. Как на того, с кем у меня был болезненный магнетизм, но кому я не желала зла. Возможно, впервые за долгое время не хотела делать кому-то больно, а не плюнуть и забыть к чертовой матери о всех связанных с ним моментах, как после ссоры.       Возможно, потому, что без моих косяков мы так и не ссорились ни разу.       Участники курса расходились по завершении занятия, сдавая работы на просушку и чтобы Рихтер потом мог разложить их по папкам. В этом плане у него было педантичное упрямство: у каждого своя большая папка, строгий порядок, опись рисунков, выдача в конце месяца работ тем, кто хочет их забрать. Уничтожение с теми, кто, как и я, избавлялся от воспоминаний. Нередко в присутствии психологов. И, даже если ему это не нравилось, он никогда не показывал недовольства.       Сложив своё барахло в сумку, я подошла к его мольберту, выжидательно склонив голову.       — Как ты себя чувствуешь?       Я пожала плечами, натягивая на запястья свитер:       — Терпимо. Прости… простите, что вам пришлось это наблюдать и ликвидировать последствия, — я почему-то решила вернуться к официальному тону хотя бы со своей стороны.       Он заметно напрягся от моего обращения, кажется, даже замер на несколько секунд. По студии прокатился почти разочарованный вздох, но на этом всё закончилось, и его голос снова стал сухим:       — Ты обещала мне позволить написать свой портрет.       Я сглотнула, втягивая голову в плечи:       — Не думаю, что это хорошая идея. Мы ведь уже всё прояснили…       Он наконец оторвался от мольберта, отложил кисть на чистую ткань и протёр пальцы салфеткой, переведя взгляд на меня. Серая сталь была пронзительно манящей. Я с трудом удержалась от желания хотя бы обнять его. Но выбор был сделан и отступать от него мне теперь было нельзя. Я лишь опустила голову вниз, снова созерцая собственные ботинки.       — Это всего лишь портрет. Я не прошу больше ничего. — он потянулся рукой к моему лицу, привычным жестом планируя поднять голову за подбородок, но словно опомнился, сжал пальцы в кулак и опустил её. — И не собираюсь возвращаться к тому, что было, раз ты решила оборвать…       Он умолк, и я резко дёрнулась назад к сумке:       — Прости…те… я пойду.       — Подумай насчет портрета, Сара. Пожалуйста…       Я кивнула, снова стараясь не смотреть на него. Ноги двигались на автомате. Я невольно бросила взгляд на коридор, ведущий в лофт, и стремительно дёрнула ручку входной двери, вываливаясь на улицу. Воздуха не хватало. Я нервно забежала за угол и устало прислонилась к стене старой фабрики. Грохочущее внутри сердце вопило о том, чтобы я вернулась и осталась с ним. До утра, до конца жизни,. до чего угодно. Просто не уходить никогда и никуда. В противовес сердцу, мозг хвалил и гладил по голове, убеждая, что всё так, как надо. Он должен быть свободен от моих придурковатостей.       Всхлипнув, я отлепила спину от стены и поплелась к остановке автобуса. Сложно было признаваться себе, что всего за два дня я снова сорвалась в бездну. В ту же самую пропасть одиночества и тоски. Рихтер каким-то чудом избавил меня от кошмаров, подарил надежду. Которой я не воспользовалась. Снова просрала её, без права повернуть назад. «Его слишком опасно любить, для него же самого опасно…» — отбивалось в голове.       Я запрыгнула в автобус, даже не взглянув на номер. Почти на ходу. Замелькали улицы, вывески магазинов, подсвеченные окна чужих домов. Окна меня… приводили в еще большую тоску. В моих свет не горел до тех пор, пока я не приходила домой. Меня там больше никто не ждал. Даже я сама себя там больше не ждала. Просто место, где можно поесть и переночевать. И всё. Мёртвые гнетущие стены, отвратительная продавленная мебель, вечно дребезжащий холодильник.       «А ведь раньше меня это едва ли беспокоило…» — подумала я.       Я ушла в себя, продолжая рассматривать улицы, не обращая внимания, что автобус идёт совсем не в том направлении, куда мне нужно. Просто бесконечное движение. Как вечный двигатель. И внутри было спокойно. Ведь даже в такой ситуации жизнь не останавливалась. Всё продолжалось. Я продолжала жить. Продолжала любить отвергнутого мужчину. Пыталась вывернуться из ситуации с отъездом. И всё больше думала о том, что хотела бы помочь отцу как можно скорее выйти из тюрьмы. Правда, мало понимала, как именно и чем я могу ему помочь.       Автобус остановился в промзоне на другом конце города. Я удивленно вытаращилась на окружающее пространство. Сюда меня еще не заносило. Пришлось поинтересоваться у водителя, когда будет обратный автобус. Как оказалось — только через час. Я со вздохом поплелась обратно. Закурила. Привкус табака был мерзким. Бросив в прошлый раз, я снова начала курить, почти не чувствуя и не различая вкусов. Сейчас, кажется, рецепторы ожили, и эта мерзость даже жгла губы. Но я всё равно жадно затягивалась, пытаясь этим привкусом вытеснить из памяти абрикосы с молоком. Получалось хреново.       Периодически уточняя маршрут, я наконец добралась до дома к половине второго ночи. Устало поднявшись на свой этаж, обратила внимание, что в коридоре на лестничной клетке нет света; сжав ключ в кулаке на манер клинка, спокойно прошла по коридору и открыла квартиру. Кажется, у меня паранойя.       На плечо легла рука с запахами растворителя и красок.       Я резко обернулась, взирая на Рихтера:       — Что ты тут делаешь?.. — удивляться сил не было, я просто немного испугалась.       — Ты села не на тот автобус. Но, пока я завёл автомобиль, уже не знал, куда уехала. — он замялся, — прости, занервничал, что ты опять попадёшь в переплёт.       Я устало кивнула, заходя внутрь и пропуская его в квартиру:       — Если устал — диван в твоём распоряжении.       Он чуть улыбнулся, шагнув следом и закрывая за собой дверь. Кажется, ему понравилось, что мы снова перешли на «ты». Я же всеми силами делала вид, что мне плевать. Внутри слишком многое сейчас было в диком напряжении.       — Давай я сменю повязки на руках и поеду к себе, — спокойно проговорил Дамиан, направляясь в ванную к шкафчику с медикаментами.       Я стянула куртку и посмотрела на бинты с чуть проявившейся кровью. Помощь в этом деле мне точно не повредит. Сама я замотать нормально не смогу. Невольно покосившись на Рихтера, раскладывающего по журнальному столику медикаменты и перевязочный материал, я почти с тоской отметила, что это «расставание», если его таковым можно было назвать, по нему ударило не меньше, чем по мне. Осунулся и тени под глазами. Еще более усталый, чем я привыкла замечать.       Подавляя порыв обнять и не отпускать до утра, я шагнула в комнату, вынимая пижамную футболку из-под подушки. Потом переодеваться будет не с руки, поэтому я решила, что следует озаботиться этим сразу. Потом только штаны натянуть, и можно спать. И в сущности… в сущности, теперь мне до вынесения вердикта всё равно больше нечего будет делать. Пить, долбить кокс и так по кругу, пока деньги не кончатся. В заначке оставалось чуть больше сотни баксов. «Видимо, кокс снова придётся делить на дозы поменьше. Иначе жрать будет нечего…» — вяло подумала я, выходя в гостиную.       Рихтер сноровисто срезал бинты, намочил антисептиком марлевые тампоны, осмотрел порезы, словно разбирался в этом. Так же сноровисто нанёс ранозаживляющий раствор на бинт и всё плотно перемотал. Я только успевала следить, как порхают длинные пальцы с остриженными ногтями.       Тёплые ладони скользнули по обнажённым предплечьям, выше, к плечам. Поглаживая. Я прикрыла глаза и сглотнула. Ему невероятно сложно было сопротивляться. Мне самой хотелось невероятно, чтобы всё продолжилось. Безумно хотелось, чтобы этот сильный взрослый мужчина был рядом. Оберегал так, как умеет и может только он один. Но я…       — Не отталкивай… — прошептал Рихтер, притягивая меня на свои колени.       Я замотала головой, глотая слёзы:       — Да как ты не поймёшь…       — Понимаю больше, чем тебе кажется. Гораздо больше, — губы прочертили влажную линию от шеи до мочки уха.       Тело расслабилось, мягкое поглаживание. Успокаивающее, уничтожительно нежное. Он всегда был в каких-то крайностях. Либо болезненная животная страсть, либо эта всеобъемлющая нежность. До краёв, до упора. До той черты, когда отказаться почти невозможно. Почти…       — Езжай домой… Или, если хочешь, я дам тебе постельное и переночуешь здесь… — прикрыв глаза, проговорила я, пропуская через себя разряды электричества от тёплой ладони, скользнувшей вдоль позвоночника под футболкой, — Так продолжаться не может. Я тебя на дно тяну, Дамиан…       Он чуть улыбнулся в мой висок:       — Плевать. Выберемся со дна вместе. Не привыкать.       Я сглотнула, пытаясь подняться из его объятий. Не выпустил. Молниеносное движение, и я лежу на диване спиной. Ладони придавлены над головой. Запястья не тревожит - знает, что больно и опасно. Снова влажная дорожка поцелуев по ключицам. Скольжение ладони по бедру, сквозь джинсы, которые я не сняла, сменив только верх.       Рихтер потянулся к губам. «Я курила…» — пронеслось в голове. Затаив дыхание, я запрокинула голову, уворачиваясь, стараясь, чтобы он не касался лица, пахнущего табаком:       — Ух…уходи… — я сглотнула, когда его губы проскользили по линии подбородка, требовательно, нежно, — Я так не могу…       Он уткнулся лбом в мою шею, отпуская руки. Пальцы непроизвольно легли на его затылок. Это было уже слишком похоже на рефлекс. Я всхлипнула, поглаживая его голову, чувствуя на себе приятную тяжесть тела, уютно устроившегося между бёдер. Органично, правильно, как будто в сотый раз, а не всего пару, которая нам удачно выпадала. Губы невольно скользнули по его виску.       — Иди. — я сглотнула, чувствуя, что сейчас разревусь, как в последний раз в жизни. — Не мучай меня и себя.       Рихтер отстранился, продолжая нависать надо мной, заглядывая в глаза:       — Мучительнее будет, если всё оборвётся. Тебе ведь не легче, чем мне, — он снова склонился, пытаясь меня поцеловать.       — Я снова курю… Ты будешь недоволен…       Вместо ответа грубый болезненный поцелуй, разрывающий губы. Удушливый, страстный, словно пару сотен лет он не касался своими губами никого прежде и сейчас судорожно пытается наверстать это упущение. Язык медленно и властно обвёл моё нёбо, вынуждая запустить ногти в его плечи от смеси паники и наслаждения. Я задыхалась в его страсти. Задыхалась в том, что он с каким-то брезгливым после табака наслаждением исследует мой рот. В своей манере, просто потому, что ему так хочется.       Ловкие движения пальцев, и джинсы улетают куда-то за диван, стянутые с моих ног. Снова плавное ласкающее движение губ. Мир улетает куда-то невероятно далеко. «Зачем он делает это со мной?.. Ему ведь противно…» — носится в голове. Опускается ниже, скользя губами по телу, задирает футболку, не обделяя лаской грудь. Язык пробегает по коже живота, чуть задевает резинку хлопкового белья. Дамиан слегка прикусил выпирающую тазовую кость, и я вскрикнула, дёрнув рукой от неожиданности.       Боль в запястье отрезвила. Я задёргалась, понимая, что не хочу сейчас ничего. В глазах Рихтера отразилось непонимание:       — Ты ведь хотела этого…       Я всхлипнула, баюкая начавшее кровоточить запястье:       — Ты этого не хотел, пока я не буду «чистой»… Уходи… пожалуйста. Сейчас я еще более загажена, чем была прежде.       Рык в пространство, он сжал голову руками. Словно пытаясь унять боль внутри. Волосы растрепались, серые глаза, кажется, вырезали на моём лбу какое-то ругательство. Он порывисто вскочил, подходя к двери. Ладонь легла на дверную ручку.       — Я согласна на портрет… — почти шепотом проговорила я.       Он замер, уткнувшись лбом в дверной косяк:       — Хорошо.       Замок щелкнул, когда дверь за ним захлопнулась. «Собачка» щелкнула, отрезая меня от остального мира квартирной дверью.       На столике под вазой лежали деньги. Двести баксов.       Я торопливо завернула задницу в плед, злясь на Дамиана, и рванулась вслед. Но шуршание шин под окнами оповестило, что я опоздала.       — Я тебе шлюха что ли?! — переставая жалеть себя, рыкнула я. — Козлина… Ну я тебе завтра устрою!              Я догадывался, что, оставляя ей деньги, попаду под раздачу. Не рассчитывал, правда, что до такой степени. Полыхая праведным гневом, Сара хмуро рисовала всё занятие. В голове мельтешили все доступные кары и наказания для меня. Некоторые совершенно не вязались с привычным ангельским образом защитницы и борца с Сентфорской нечистью. Я старался не беспокоить её сверх необходимого, но всё равно исправно получал испепеляющий ненавистью и обидой взгляд, способный убить на месте кого угодно.       С некоторой опаской я ждал завершения занятия. Кажется, вчерашний визит стоило сократить минимум на попытку повторно сблизиться.       За последним участником группы терапии захлопнулась дверь студии, и меня развернули лицом. Гневная фурия, не особо церемонясь, влепила мне звонкую пощёчину, швырнув вчерашние деньги в лицо:       — Я тебе не потаскуха подзаборная! — прошипела мне в лицо Сара, тыча пальцем в грудь, — Хотел девочку снять? Для этого можно и на улице к проституткам обратиться, а не переть через полгорода ко мне в полвторого ночи!!..       Свирепый взгляд цвета аквамарина без чтения мыслей сообщал мне все эпитеты, которые вертелись на её языке. Щека горела после знакомства с узкой, маленькой, но довольно-таки тяжёлой ладонью. Я едва удержал иллюзию на собственном лице, чувствуя, что начинаю закипать. Но в то же время на дне голубых глаз поднимался тот самый сгусток маленькой тьмы, первозданной, глубокой, что привела её ко мне, а меня к ней.       Пальцы привычно сомкнулись на тонкой шее. Она даже не дрогнула, продолжая кривить губы в гневе и жечь ледяным взглядом. Внутри что-то сбивалось. Отвратительный запах табака. Близкие губы, ярость, гнев, злость. Головокружение от этой маленькой ненависти, грозящей вот-вот снести всё и вся на своём пути. Плотно сжатые зубы, раздувающиеся от злости крылья аккуратного носа, на бледности лица проступили яркие веснушки.       — Мне не нужны твои подачки, Дамиан Рихтер. — почти по слогам проговорила маленькая мегера. — Сама как-нибудь справлюсь, без умных и охуительно богатых!..       Она дёрнулась, чтобы отступить из захвата.       — Я всего лишь хотел помочь, — прорычал я, борясь с весьма противоречивыми желаниями.       Хотелось сию секунду содрать с неё одежду и сотворить нечто невообразимое. Вместо привычного ехидства и яда получить столь сильные сводящие с ума волны ярости было сродни афродизиаку. Тело требовало продолжения. Невероятно скачущие из крайности в крайность мысли. «Если я её сейчас не отпущу, всё рухнет…», — пронеслось в голове. В воздухе удушающе разливался запах желания. Я едва удержался от того, чтобы вскинуть в удивлении брови.       Её тоже возбуждала ситуация. Не меньше, чем меня самого. Из-под гнева вынырнула похоть, взирающая на меня снизу-вверх из-под аквамариновой чистоты. Не удержался, дёрнулся вперёд, впиваясь в эти губы со вкусом табака. Она тихо вскрикивает, откидывая голову, когда её спина впечатывается в стену студии. Губы открываются шире, будто она пытается не задохнуться от напора, но спустя секунду растерянности тонкие пальцы тянут меня за волосы, заставляя отвести голову назад. Подхватываю её под ягодицы, знакомо придавливая лопатками к кирпичам, чтобы уравнять разницу в росте.       Ловкий язычок скользнул по моей шее, вызывая судорогу наслаждения и заставляя спешно подавлять реакцию тела, которая готова была вот-вот разорвать меня в лоскутки. Зубы сомкнулись на ключице, и я едва не зашипел от удовольствия, вжимая Сару пахом в стену. Она отстранилась тяжело дыша. Ярость, похоть, радость, что вытряхнула от меня столь явную реакцию на себя. Почти насмешка… Снова рассыпающаяся под поцелуем.       — Поставь меня на ноги. — прорычала она мне в губы. — Немедленно…       Я повиновался, глядя на неё встрёпанную, раскрасневшуюся, пахнущую страстью на пределе моего терпения. Маленькая дьяволица, которая уже начала показывать свой истинный облик. В последний раз припечатав меня взглядом, она шагнула к своим вещам.       Прикрыв глаза, я едва не рыкнул от перевозбуждения. Хотелось продолжить… «Нельзя…», — запротестовал разум. Вынужденно согласившись с ним, я шагнул к девушке:       — А если это будет зарплатой?.. Тогда согласишься без истерик и скандалов? — развернув её к себе лицом за плечо, почти прошипел я.       Сара с любопытством покосилась на мой пах и с усмешкой вернулась к глазам:       — На острые грабли наступаешь, Рихтер… решил убедить меня, что я шлюха?.. — припухшие от поцелуев губы изогнулись в ядовитой насмешке.       Я понял, что сказал что-то не то. Голова катастрофически отказывалась работать и мыслить рационально после этого порыва гневной страсти. Пришлось сосчитать про себя до пяти, чтобы не придушить её собственными руками.       — Я имел в виду твои навыки готовки. Три раза в неделю. Готовить. Продукты я буду покупать по твоему списку сам, чтобы не таскала тяжести…       — Охуительная забота… — фыркнула Сара, но в аквамарине появился смех, ей ситуация казалась не менее нелепой, чем мне самому.       Она неожиданно расхохоталась, сложившись пополам и держась за живот. Я опешил от неожиданности, не зная, как реагировать. Смех, а под ним снова поднимающаяся истерика, которую я не мог предотвратить. Она задышала глубже, старательно осаживая подступающие слёзы. Прикрыла глаза и уткнулась лбом в колени. В мозгу металось, что ей страшно оставаться со мной так близко и долго, но трезвомыслие напоминало, что без денег не выжить.       — Хорошо, Дамиан. Кухарка так кухарка… — она вскинула на меня болезненный взгляд, в котором я распознал вспышку абстиненции, — Но если ты мне еще раз свои бабки в карман сунешь как шлюхе последней, предупреждаю первый и последний раз — я сверну твою сексуальную шею…