"Клетка для Суккуба"

      Первая неделя прошла спокойно. Адекватное поведение Рихтера, никаких провокаций. Кухаркой работать мне не очень-то нравилось, но выбора мне он не оставил. Находить подачки в карманах, а я почему-то не сомневалась, что он так бы и поступал, мне не хотелось. А так… я при делах, фактически работаю, хоть и без контракта. И двести баксов в неделю — не самый плохой заработок за три кастрюли супов и какое-нибудь жаркое с гарниром. Даже очень офигенный, я бы сказала. Сложности не представляло. Иногда я просто закидывала ингредиенты и уходила, оставив указание, когда выключить плиту. Впрочем, после сгоревших рулетов пришлось поумерить пыл и доводить дело до конца.       Я всячески умудрялась избегать разговоров о написании портрета. Не знаю, почему. Художник не особо-то и давил, но периодически я ловила на себе его взгляд, когда он делал наброски при разном освещении при готовке, рисовании, когда я собиралась домой. Меня удивляло — всего несколько штрихов и вполне узнаваемый образ запечатлевался на обрывке бумаги или в углу ватмана. Это было… чудом, не иначе. Его мастерство сквозило в каждом движении карандаша, кисти, чего угодно.       А еще ко мне два раза в неделю приходили из службы опеки, проверяли, не сдохла ли я с голоду, не устроила ли из квартиры филиал преисподней или бордель с наркопритоном. Однако, чистота и запах домашней жратвы, кажется, быстро убавлял их пыл поскорее сбагрить меня матери. Хорошо, что они не проверяли мои заначки. Пополнившиеся сызнова алкогольные запасы, порошок… Я вернулась в привычный омут. Так мне было… проще.       В субботу я уже сама ездила на встречу с отцом. С ядовито-саркастичной усмешкой он рассказал о своём телефонном разговоре с матерью, получившей уведомление с повесткой о бракоразводном процессе и то, что отец приложит все силы, чтобы её лишили родительских прав. На звонки домашнего телефона я не отвечала. Перепсиховавшиеся Тайлер и Миранда отдали мне старый пейджер Тайлера, на который приходило сообщение о том, что звонит кто-то из них, или отец… или Рихтер. Он тоже зачастил интересоваться моим досугом и местом обитания. Пару раз даже влетело, когда я, будучи не совсем трезвой, после смеси кокса и виски подняла трубку. Грозился приехать, но был послан в жопу и быстро сник, как мне казалось…       Я ошибалась…       На следующий день в студии меня обещали убить, наказать, посадить на цепь и ещё кучу всего, что у меня вызывало улыбку, даже невзирая на разрывающую головную боль после пьянки. Я вежливо пошаркала ножкой по полу и пошла готовить сразу после занятия по реабилитации. От дополнительного просиживания штанов на общем курсе для художников я благополучно отказалась, мотивируя это тем, что времени и так в обрез. На деле же, да… я просто старалась максимально отдалиться. Не слишком-то успешно. Рихтер не позволял мне уйти далеко, стараясь держать около себя как можно дольше. То ли всё еще верил, что не всё потеряно, то ли по инерции. Предугадать его желания и их последствия я уже не могла. Я уже не знала, что им руководствовало в такие моменты. Но было невероятно жаль, что закончилось… Если оно закончилось.       — Сара, ты идёшь? — вырвал меня из размышлений голос Ванды.       Я вздрогнула и покосилась на наручные часы. Занятие закончилось десять минут назад, а я продолжала рисовать на автопилоте. Суетливо кивнув, я уложила свой инвентарь в пенал и сложила мольберт, убирая его в общую стойку.       Краем глаза я отметила хорошенькую миниатюрную блондинку, скрывшуюся в углу для натурщиц за вешалками. Через двадцать минут должен был начаться курс для профи, пришла она позировать как раз для них. В голове закралось какое-то смутное беспокойство. Рихтер, кажется, на неё внимания вовсе не обращал, но… себя не уговорить.       Я натянула на плечи теплую куртку и чуть улыбнулась Ванде. Мы собирались в кафе за пончиками и заодно посплетничать. Она уже отметила краем глаза новые шрамы, уже почти незаметно, больше по привычке перетянутые бинтами. Я покаянно рассказала всю историю, что последовала в тот день, когда Рихтер увёз меня из её дома. Получив хмурый взгляд и очередную затрещину в воспитательных целях, я в снова пообещала больше подобной херни не творить.       — Да, идём, — я повесила сумку на плечо. — Как Лиам?       Ванда тепло улыбнулась. При разговоре о сыне она всегда словно подсвечивалась изнутри. Да и сам Лиам, невзирая на достаточно скомканное и дурацкое знакомство, был весьма хорошеньким. Особенно если не знать, кто его отец и как он был зачат. Но мальчик был не виноват в том, что его отец ублюдок. Жаль было только, что из-за этого союза у малыша проблемы со слухом…       — Как успехи в школе после каникул? — Ванда аккуратно перехватила меня под локоть, опасаясь тревожить порезы на запястьях.       Я судорожно улыбнулась:       — Всё так же. Что там изменится? Сходила в совет попечителей, получила свою характеристику — начала заикаться. Половину придумали, кажется… но нет. Я действительно эту дикость творила, — я вздохнула, чувствуя, что мне невероятно стыдно. — Короче, мысль об опекуне становится всё больше похожей на сказочку…       Ванда печально покачала головой. Я была благодарна ей за слова о том, что она бы попробовала быть моим опекуном, если бы могла. Это действительно невероятно много для меня значило. Она, почти посторонний человек, мать-одиночка, имеющая на иждивении сына с особенностями развития, готова была дать мне шанс. Это было как минимум удивительным для меня. И давало надежду на то, что я всё же смогу завести нормальных друзей, пусть и почти вдвое старше.       Начал накрапывать дождь. Я полезла в сумку. Зонт снова был забыт на стуле в студии.       — Погоди пару минут. Я сейчас… дырявая голова.        Оставив Ванду на остановке под козырьком, я стремительно рванулась в сторону студии. В зале художников было пусто, я пожала плечами и пошла к своему Вип-уголку. Зонт цвета ядовито-розовой детской жевательной резинкой болтался на спинке.       Перехватив его за петлю, я невзначай повернулась к углу для переодевания натурщиц и резко зажмурилась. Картинка не укладывалась в голове. Но увиденное из памяти так просто не выкинуть. Внутри, кажется, замерло сердце, застыла кровь и полностью отключился мозг, вынуждая меня просто открыть рот и распахнуть глаза, чтобы… чтобы…       Стоящая вплотную к художнику натурщица, полуголая, с одной набедренной повязкой и сиськами наружу, яростно засасывала поцелуем Дамиана, прислонившегося к стенке, стискивающего руками её талию. Пальцы девахи уже во всю пытались справиться с ремнём его брюк.       Зонт выпал из моих рук, громыхнув по полу. Рихтер резко дёрнулся, распахивая блаженно прикрытые глаза, деваха, стоящая так близко, словно пыталась втереть его в стенку, ехидно вытаращилась на меня, утирая слюни с уголков губ. Я истерически расхохоталась, подняла зонт и, грохоча ногами по полу студии, пошла к выходу. Внутри только что рухнул целый мир. Не просто рухнул, а, сука, еще и сгорел к хуям собачим. Порыв ветра на улице швырнул в лицо волосы и капли дождя. Я продолжала хохотать, бредя к остановке.       Ванда удивленно посмотрела на меня, потом выглянула из-за плеча. Я обернулась, уже предвосхищая, кого там увижу. На плечо легла рука Рихтера.       — Сара, я…       — Пошел нахуй… — с улыбкой проговорила я, чувствуя, как слёзы снова рванулись из глаз, — адрес забудь, телефон, вообще всё забудь. Нет меня больше. Сдохла. Во рту твоей новой мрази…       Он встряхнул меня за плечи, с яростью глядя в глаза:       — Она сама, я даже…       — Еще раз говорю: нахуй — это туда, — я махнула рукой в неопределённом направлении, — Совет да любовь, блять…       Взяв Ванду за руку, я решительно раскрыла зонт и шагнула под усилившийся ливень, размазывая слёзы рукавами куртки. Шли молча. Ванда давала мне время успокоиться, которого бы мне всё равно не хватило. Картина этих сосущихся ублюдков. «Сучара, как я на тебя повелась…» — металось в голове, — «Она сама…», — я сплюнула на асфальт, продолжая выть, пугая свою спутницу нечленораздельными звуками. Обидно было до адской ненависти. Если бы Рихтер пошел следом, я бы поколотила его зонтом. Вполне вероятно насмерть.       — Что там произошло? — осторожно поинтересовалась Ванда, когда мы уже подошли к кафе и я стала икать от слёз.       — Неважно… — я начала тянуть прохладу носом, пытаясь выровнять дыхание.       — Важно, иначе ты бы сейчас не захлёбывалась соплями.       Я рыкнула и ударила кулаком в стену кафе. Кирпич больно встретил костяшки пальцев. Внутренняя боль обрела плоть. Кажется, самоистязание помогало мне всё же сохранять адекватность. Еще удар. Ванда перехватила мою руку, сурово сверля взглядом.       — Он целовался с натурщицей, — сипло выговорила я.       Девушка сморщилась:       — Может, она и правда сама полезла…       — Так мог бы отпихнуть её нахер от себя! Так нет же! Вцепился как клещ в её шкуру! — я замотала головой, пытаясь прогнать навязчивый образ, — Она еще и полуголая… уже ремень ему расстёгивала, вот было бы круто, вернись я минут так на десять позже, а она там ему «шляпу полирует». Пиздец…       Ванда возмущённо отвесила мне затрещину:       — Не матерись. Всё будет понятно завтра. Поговорите и всё выясните.       — Да пошёл он в жопу со своими занятиями! — окрысилась я.       Она вздохнула и открыла дверь кафе, кивая, чтобы я шла вперёд.       Мы сделали заказ и устроились за столиком. Внутри всё клокотало от злости. Хотелось немедленно вернуться и оттаскать эту тварь за волосы. Сначала натурщицу, а потом и Дамиана, если попытается меня оттащить. Мозг уже красочно представил художника, с остервенением трахающего эту шмару за вешалкой. Перед глазами расстилалась кровавая пелена, и острое желание кого-то убить не покидало голову.       Я остервенело жевала пончик, представляя вместо него руку Рихтера. Внутри было такое праведное возмущение, что я уже действительно готова была вернуться в студию и кого-нибудь покалечить. «Но я ведь сама его отпихиваю от себя с такой яростью, что… Блять, ну логично, что он решил найти другую, раз уж я артачусь и никак не определюсь с тем, чего я хочу или не хочу…». Я вздохнула и прикрыла глаза, вспоминая последние несколько встреч, когда бедолага всячески пытался меня вывести на страстное долбание в дёсны. И своё пренебрежение к этим попыткам.       «Я ведь сама его оттолкнула…».       — Похуй, — я покосилась на Ванду и втянула голову в плечи, предвкушая очередной подзатыльник, но она только нахмурилась. — К дьяволу его. Пусть трахается, с кем хочет. Большой мальчик уже. Должен соображать, что Венера не дремлет. Потом будет триппер по врачам прогуливать…       Ванда расхохоталась, держась за бока. Я невольно улыбнулась, старательно давя внутреннюю боль. Что ж, всё продолжается и идёт своим чередом. Теперь точно без… без этого мудака. Столько времени вокруг меня павлином выплясывать, чтобы так нелепо спалиться?.. «Может, и правда охуел от неожиданности, когда эта мразина к нему полезла?.. А в талию её вцепился, чтобы отпихнуть, но не успел?..», — всячески пытался оправдать художника мой рациональный мозг. Да вот только сердце оправданий слушать не желало. Моё сердце — бешеный вандал. Предательств не прощало ни в чьем исполнении. Даже… даже в собственном.       Мне всё равно казалось, что он вот прямо должен теперь после того, что между нами было, хранить свою «девственность» так же, как я. Хранить верность до гроба, который ещё неизвестно, кого из нас раньше настигнет с моими привычками. Попахивало бредом, но сделать с собой я ничего не могла. Только злилась, как идиотка, пытаясь уговорить себя быть адекватной хоть капельку. Почти получалось.       «Просто теперь все его поползновения действительно получат отпор…», — сурово подумала я, чувствуя, что стало немного легче. Всего лишь капельку.       Запищал пейджер на поясе.       «Какого дьявола ты не берешь трубку?! Д.» — прочитала я на дисплее. С тихим рыком я продемонстрировала ни в чем не повинному экрану средний палец и вернулась к кофе и пончикам. Рихтер на нервах, похоже, не сообразил, что мы шли с Вандой в кафе. Девушка оценила жест и снова запустила зубы в выпечку.       — Успокоилась? — тихо поинтересовалась она.       Я сморщилась:       — Почти. До тех пор, пока он сообщение не отправил. Мудила лохматый!       Ванда хихикнула:       — У вас странные отношения. Кажется, что он не знает, как к тебе подступиться, а ты брыкаешься, как дикая лошадь, словно тебя оводы одолели.       Хмыкнув, я допила кофе почти до гущи:       — Он тонкая творческая натура, застрявшая в веке манерности и культурности. А я — местное быдло, которое увлекается опасными развлечениями и веществами. У нас нет шансов на совместное будущее. Да и мне… Семнадцать… А ему?.. — я неожиданно запнулась. — Боже, я кроме фамилии и имени не знаю про него нихрена. А, ну ещё студия, выставка и школьные уроки. И всё, понимаешь?..       Ванда чуть улыбнулась:       — Ему тридцать пять. Он родился в Европе, кажется, где-то в Швеции. По крайней мере из того, что я читала в интервью для городского еженедельника, когда узнала о занятиях для группы риска. Раньше писал репрод…       — Знаю, репродукции, а потом на свои картины переключился и сделал выставку… — я перебила, не заморачиваясь вежливостью, — это мне уже рассказывали. А прежде? Что прежде было? О нём же нихрена неизвестно, Ванда! Просто вылез из-под земли.       Она пожала плечами:       — Удачный взлёт. Попал в струю на каком-то конкурсе или скопил достаточно денег для того, чтобы арендовать залы в галерее, которые окупили своё создание в первые же пару выходных. Мы можем гадать сколько угодно, толку от этого нет. Всё равно он очень многого добился за короткий срок. Я просто им восхищаюсь, но не более того… — она ободряюще улыбнулась: — Идём по домам. Думаю, вы успеете побеседовать завтра, да и не только. Просто позволь ему объясниться до того, как начнешь закапывать труп в ближайшем газоне.       Я расхохоталась, но идею оценила…       «Долго копать придётся. Он же высокий…» — задумчиво сгенерировал мозг.              Из школы я сразу поехала в студию. Даже не переодеваясь. Уж очень любопытно было послушать долгую оправдательную речь Рихтера. В том, что она последует, я сегодня даже не сомневалась. Было невероятно любопытно, чем всё это закончится. А также, я уже точно знала, что, если увижу эту блядушку, которая его целовала, из её волос можно будет свалять фетровую игрушку. И, вполне вероятно, не одну. При любом исходе событий. И что-то мне подсказывало, что художник понимал это не хуже меня самой.       В студии было тихо и мирно. Учащиеся уже были на местах. Я хмуро прижгла Дамиана взглядом, проходя к своему месту, и приветливо махнула рукой Ванде. Сегодня еще предстояло постоять у плиты, дабы порадовать своего «работодателя» очередным кулинарным шедевром. И я всерьёз подумывала добавить в процессе неслабую дозу слабительного. Но, как и сказала Ванда — пусть сначала выдаст свою оправдательную речь.       Я закрепила чистый лист на мольберте. Сегодня я начинала рисовать фавна. В голове выстраивались образы. Фавн и Человек… морозник. К горлу подкатил комок, который я спешно сглотнула, чувствуя, как в памяти поднимаются образы случившегося во сне на ступеньках цирковой сцены. Я попыталась выдернуть из этого образа упыря в маске, оставив только хозяина леса. Получилось еще страшнее. Особенно от воспоминаний, как он толкался в меня уже далеко не пальцем. Перестало хватать воздуха. Я прикрыла глаза, откидываясь на спинку стула и катая в ладонях карандаш. Нужно было успокоиться.       Но это мне. А вот Рихтеру, кажется, наоборот, хотелось меня вывести из себя:       — Курса для профессионалов сегодня не будет. И ты не готовишь. Начинаем портрет. — проговорил он над моим ухом.       Я поджала губы, не подавая вида, что он застал меня врасплох. Я смутно представляла себе, как это вообще будет происходить. Впрочем, художник суетливо начал крепить на рейки фоновые драпировки на подиум для позирующих, притащил из кладовки что-то на манер маленькой банкетки со спинкой. Я сглотнула, предвкушая, как буду пытаться устроиться на ней каждый раз. Портреты писались долго. Далеко не за одно занятие. Иногда по паре недель, не меньше. И поза часа на два-три минимум с коротким перерывом на туалет и перекурить-перекусить для тех, кому нужно.       Внутренне содрогнувшись от мысли, что придётся раздеваться, я зажмурилась. Он, конечно, видел меня всякой, равно как и касался уже абсолютно везде… Но почему-то казалось, что это куда интимнее, чем любой секс. Сближает больше, позволяет подметить идеальные детали в неидеальном образе, открыть для себя что-то новое. Созерцание, запечатление на уровне куда более высоком, чем фото.       И еще страшнее становилось от мысли, что этот портрет полетит в галерею и будет выставлен на обозрение. Я нервно покосилась на суетящегося с драпями Дамиана и поняла, что, если он не дай боже включит картину в список экспонатов — я оторву ему голову нахер, и никто мне ничего за это не сделает. Сверкать телесами публично я не собиралась. Даже ради него.       Когда дверь закрылась за последним участником курса арт-терапии, я нервно запаковала своё барахло и решила потихоньку свалить следом. Уже почти выскользнула из студии, как вышедший из лофта Рихтер вернул меня с небес на землю:       — Куда?..       Я сглотнула:       — Прости, забыла, что сегодня начинаем.       Он криво усмехнулся, протягивая мне свою чистую рубашку. Я удивлённо покрутила в руках белую хлопковую одежду и вскинула на него глаза:       — А так, как есть, не подойдёт что ли?       — Нет, — Дамиан поджал губы и ушел в класс для живописи. — Переодевайся. Сними всё. Полностью… только рубашка. И сотри косметику.       Я сглотнула, чувствуя, что начинаю пунцоветь, и пошла следом, волоча сумку по полу:       — Я что, голышом позировать буду?!       Он уже раскладывал краски и прочую приблуду по столику для начала работы, прикидывая, какой размер холста стоило бы использовать:       — В рубашке.       Я поджала губы:       — А потом мои сиськи будут мелькать на выставке?!       Рихтер прикрыл глаза, стараясь успокоиться, кажется, чтобы не убить меня сию секунду:       — Этот портрет для моей личной коллекции. Никакой галереи, — он сложил руки на груди, разглядывая меня, — довольна таким уточнением?.. Если да — где переодеваться, ты уже знаешь.       Я хмыкнула:       — О да, знаю теперь, где ты потрахиваешь своих натурщиц. Удобно устроился. И самый кайф, что и студия, и жильё — всё в одном месте. Надоело здесь — ушли в постель, — я окрысилась и пошла к вешалкам: — Мне даже любопытно, скольких ты поимел в той кровати, прежде чем я в ней оказалась для того, чтобы просто поспать…       Художник замер, стараясь не выдать раздражения. На лице были написаны все адреса, куда он хотел бы меня, кажется, послать. Но культурный же, весь правильный, манящий… только очень уж тащится от шлепков по женской заднице. Я невольно покраснела от воспоминаний. И тут же в мозгу всплыло, сколько у него за тридцать пять лет таких идиоток было, как я. Тихо рыкнув про себя, я ушла в уголок для переодеваний.       Прежде я сюда не заходила. Трюмо в полный рост с маленьким подиумом, как в костюмерной, столик с косметикой, штук пять вертикальных стоек с одеждой и драпировками, шарфами и прочим барахлом для создания образов. Фурнитура: лавровые венки, муляжи фруктов, посуда и еще куча всего, что едва ли укладывалось в моём понимании — накой ляд оно вообще может быть нужно для художника.       Я хмуро плюхнула свою сумку на стул и принялась раздеваться.       Школьная форма смятым комком шлёпнулась поверх багажа, следом колготки, бельё. Я неуютно покосилась на себя в зеркало… Вне дома без одежды было до страшного неуютно. В голове предательски носились образы того, что портрет всё-таки кто-то, кроме Рихтера, увидит. Схватив со столика лосьон для снятия макияжа и ватный диск, я смыла свою и без того весьма скромно наложенную косметику и накинула на плечи рубашку Дамиана…       Почему-то, стоило коже соприкоснуться с белым хлопком… стало спокойно. Я неуверенно потопталась босыми ногами по напольным плиткам. Чесать через весь зал голышом, да еще и по полу, где люди в обуви ходили…       — В чём дело? — Рихтер заглянул в угол.       Я стянула на груди и животе рубашку, замотавшись в неё, как в халат, и сдула выбившуюся из пучка прядь, гневно сверля его глазами:       — Сам как думаешь?..       Художник оглядел меня с ног до головы. Что-то решил подправить. Запястье покинули наручные часы, стянул резинку для волос, рассыпав мою шевелюру по плечам и чуть взбил её пальцами. Снова пристальный взгляд. Мне протянули бальзам для губ с лёгким красноватым оттенком.       Когда все процедуры были завершены, не заморачиваясь удобством, он спокойно взял меня на руки и потащил к банкетке. Я только успела пискнуть, пытаясь прикрыть задницу рубашкой. Уже был установлен свет, разложены инструменты и задёрнуты все жалюзи, чтобы с улицы не было видно происходящее. Я нервно вздохнула, когда ноги коснулись подиума и драпировок, скрывающих его.       — Прими удобную позу, — скомандовал Рихтер.       Я уселась, продолжая судорожно прикрываться рубашкой и чуть ли не забившись под неё с головой. Художник закатил глаза, складывая руки на груди, с выражением лица, очень доступно транслирующим: «Что за дичь ты творишь, больная?..». Хмыкнув, я завалилась набок, согнув одну ногу в колене, а вторую свесив с подлокотника. Голова стукнулась о деревянный подлокотник с противоположной стороны. «Довыделывалась…» — хихикнул внутренний голос. Зато глаза Рихтера полыхнули явным интересом. Открывшееся тело явно требовало от него невероятных усилий сдержаться и не устроить очередную феерическую хрень, за которую он сегодня наверняка словил бы пару звонких затрещин.       Несколько секунд созерцая мой раскоряченный облик и недовольную физиономию после встречи затылка с подлокотником, он вздохнул и приволок маленькую подушку, полностью скрывшуюся под моими волосами, но позволившую действительно удобно устроиться для долгого сохранения позы.       — Руки… — Дамиан снова задумчиво покосился на меня: — Придумай что-то с руками.       Подумав, я свесила ближайшую к нему к полу, а вторую закинула за голову, чуть приподняв волосы. Поза действительно вышла удобная, соблазнительная и вполне комфортная для долгого удержания. Кажется, художник остался доволен.       Несколько шагов, он чуть поправил сбившуюся под моей поясницей рубашку, закатал манжеты, поправляя и расправляя некоторые складки, создавая объём. Я вздрогнула, когда его пальцы чуть скользнули по животу. Соски мгновенно приподнялись. Рихтер удовлетворенно улыбнулся. Я злобно покосилась на него:       — Это естественные реакции.       От злости тело мгновенно вырубило всё рефлексы, и грудь пришла в норму. Его губы тронула ощутимая усмешка. Я нервно сглотнула от чуть хриплого голоса Дамиана:       — Неужели?..       Тёплые длинные пальцы скользнули почти невесомо от ямки между ключиц по длинной линии между грудей, обвели впадинку живота, чуть задевая пупок, и оторвались от кожи почти у самого лобка. Я задышала чаще, чувствуя рванувшиеся в стороны мурашки. Соски вздыбились и уже не опускались, равно как и гусиная кожа, покрывшая всё тело.       Рихтер чуть наклонился к моему уху, шепча, будто нас могли подслушать:       — Это естественная реакция, ты права, но только на меня…       С самодовольной улыбкой он поднялся на ноги и ушёл к своему мольберту, устанавливая его для удобства и так, чтобы не слишком мотать головой, запечатлевая детали.       — Как и у большинства твоих блядей на холстах… ничего нового, Дамиан. Да вот только реакции реакциями, — я осеклась, чувствуя, что сейчас начнется скандал. — Короче, плевать.       Он пожал плечами:       — Плевать так плевать…       Я поджала губы. А ведь надеялась на оправдательную речь. А с другой стороны — я ему не жена, я его отшила… С чего бы ему держать член в штанах. Но всё равно было чертовски обидно. И причины этой обиды я себе объяснить не могла никоим образом.       — Мог бы подождать, пока я наверняка уеду… — буркнула я.       Он выглянул из-за мольберта:       — Если бы ты немного притормозила и дала мне объясниться, то знала бы, что я… — он умолк, потом махнул рукой в каком-то картинном жесте: — Да какого дьявола я оправдываюсь?!..       — И правда, — едко ввернула я, — зачем оправдывать то, что ты можешь своим членом потыкать в кого угодно, но при этом брезгуешь мной.       Художник прикрыл глаза, снова пытаясь успокоиться. Я задевала какие-то больные для него темы. В голове крутились непрошенные картинки наподобие вчерашней. Тошнотворные, мерзкие, отвратительные. И ведь объяснить себе, что это норма, что он взрослый мужчина со вполне естественными потребностями, не выходило. Я зажмурилась, пытаясь загнать очередные несвоевременные слёзы обратно.       — Брезгую, ты права, — он снова скрылся за мольбертом, сообщив этот факт. — И любой адекватный побрезгует.       Я опешила, злобно покосившись на него:       — Только тронь меня, в таком случае, ещё раз… брезгливый мудак.       Он рыкнул, подлетая к банкетке и стряхивая меня с лежбища за руку:       — Идём.       Я как флажок на демонстрации полетела следом, болтаясь позади и обжигая ноги о холодный пол. Толчок в лопатки на подиум для примерки. Я замерла, глотая слёзы, чувствуя, что начинается пиздец. В голове тревожно метались мысли. Рихтер рванул с моих плеч рубашку, оставляя совершенно голой, я попыталась прикрыться, но руки были заведены за спину. Он выглянул из-за моего плеча, сверля неприязненным взглядом:       — Нравится?.. Смотри на себя, — дыхание обожгло лопатку. — Посмотри внимательно. Юность, молодость, нежность, красота… Не так ли?.. Ты потрясающе красива в своей невинной нежности, невзирая даже на то, что изо рта вылетают гадости хуже, чем из помойной ямы… Ты себе нравишься, Сара О’Нил?.. Посмотри и ответь, девочка… Правду.       Я послушно посмотрела на себя в зеркало. Длинные ноги, пропорционально сложенное тело с мелкими шрамиками и родинками, багровеющие пока еще шрамы на запястьях. И поперечные, пересекающие их белёсые старые, похожие на кресты в сочетании. Выпирающие от худобы кости таза, рёбер, ключиц. Я… я не помнила себя на столько худой. Бледная, почти прозрачная кожа обхватывала будто бы скелет. Не булимия… просто болезненная худоба. Из-за наркотиков, из-за кошмаров, из-за постоянного нервяка. Я перестала есть. Почти не готовила, а если и готовила, то вся жратва портилась почти нетронутой.       Взгляд переместился на лицо. Волосы потускнели — мочалка. Безжизненная, сухая, хоть и довольно аккуратная. Она обрамляла такое же похудевшее лицо с чётко выделяющейся линией подбородка, скулами под впавшими щеками. Тёмные круги под почти запавшими глазами, из которых уже непрерывно текли слёзы. Полопавшиеся сосудики создающие кровавую сетку вокруг голубой радужки с… нормальным перед абстиненцией зрачком. Когда-то полные губы почти сдулись в нитку и болезненно поджаты, дрожат от снова подступающих слёз. В семнадцать лет у меня уже весь лоб в морщинах.       Я провела пальцами от линии роста волос до переносицы, надеясь, что это искажение от зеркала… нет. Это действительно морщины. В семнадцать чертовых лет… Сглотнув, я прикрыла глаза, чувствуя, что начинаю дрожать. От отвращения к себе.       Рихтер словно кивнул своим мыслям и вышел из-за ширмы, послышался треск разрываемой бумаги. Словно кто-то выдрал страницу, следом ещё раз, шум отсоединения клейкой ленты. Вернулся, отложив бумажки со скотчем на столик с косметикой. От движения воздуха по телу поползли мурашки, и грудь снова собралась поднявшимися сосками.       — Не так всё плохо, верно?.. — снова обжигая дыханием моё плечо проговорил художник. — И даже это можно желать, любить, превозносить и бояться опоганить нечистыми действиями. В отличие от тебя, я ценю твоё тело и твою нежность, невинность, больше, чем ты сама, — его пальцы пробежались вдоль линии моих боков вниз, обвели бёдра, — Я не хочу делать тебе больно, не хочу, чтобы ты жалела спустя время. Меня это… убьёт…       Лёгкий невесомый поцелуй в лопатку. И я поплыла. Слёзы продолжали течь, но желания вытесняли страх, обиду и отвращение. Оставалась только острая потребность ощутить его кожей, полностью, всего. Но, похоже, он преследовал другую цель…       Со столика был взят первый листок, и Рихтер приклеил его на зеркало слева.       Я дрогнула.       Пропитое лицо. Блондинка. Опухшая, отёкшая. Черты даже близко не похожие. Или похожие, но после алкоголя… кто знает… кто… знает?.. Я зажмурилась, но лицо продолжало мелькать даже за смеженными веками. Оно невольно подстраивалось к образу моего тела. Словно я вижу себя с этой, будто к чудовищу Франкенштейна пришитой головой.       — А красиво ли это, Сара? — тихо спросил Дамиан. — Это можно любить, желать? Хотеть касаться? С ней можно жить? Искать будущего?..       Я всхлипнула, распахивая глаза и снова глядя на фотографию из журнала, чувствуя дрожь. Внутри что-то разрывалось. И треск вырванных Дамианом страниц в моей памяти делал это почти физически ощутимым. Я видела себя. То, чем я уже сейчас становлюсь. И в голове тревожным звоном разворачиваются спирали моего будущего. Такого же убогого, одутловатого, с неадекватным мутным взглядом.       — Нет… — прошептала я.       — Умница… — снова поцелуй в плечо, словно поощрение.       Он взял второй листок. Я уже знала, что там увижу. Уже боялась этого.       Тощая бледная наркоманка. Как дитя концлагеря. Паучьи тонкие конечности, редкие волосы, не менее редкие оставшиеся во рту зубы. Стало дурно. Я захныкала, закрыв лицо руками. В голове болезненным шилом мельтешил образ. Синюшная кожа, кости, мутный взгляд, в котором порошка больше, чем в моей заначке на неделю. Снова треск рвущегося сознания. В лоскутки, в тряпочки. На мелкие частицы моего понимания: «Что со мной сделали кошмары? Что сделал Сентфор?.. Что я сделала с собой?..».       — А это, моя нежность? Это красиво?       — Нет… — сипло выдохнула я, не имея сил говорить внятно.       — А теперь посмотри перед собой, на себя нынешнюю, — Дамиан поднялся на подиум позади меня, касаясь грудью ссутуленных лопаток, вздрагивающих от беззвучных слёз. — Я не готов переступать через свои принципы, желать заведомо мёртвое создание. Какой бы красотой оно не обладало. Я всё еще вижу тебя живой. Но… чем дальше, тем меньше.       Тёплые руки легли на мои плечи, чертя кончиками пальцев вдоль линий рук до самых пальцев теплую волну. Я всхлипнула, понимая, что он хотел донести, опустила голову, почти морально чувствуя его к себе отвращение в остром тандеме с какой-то пока нам обоим непонятной любовью. Острой, как та бритва, которой я не так давно резала вены. Болезненной, как оставленные этой бритвой шрамы, которые еще дёргало, стоило задеть рукой что-то, удариться. Мягкое объятие. Делящееся теплом со мной, дрожащей от припадка. И я бы могла психануть как прежде, разозлиться, начать орать. Оттолкнуть, влепить пощёчину. Только смысла в этом не было… «Он просто не хочет спать с трупом…», — метнулось в сознании, — «А я и есть труп».       Я развернулась спиной к зеркалу, чувствуя, что сейчас просто не хочу себя видеть. Не могу и не желаю. Лоб уткнулся в грудь Рихтера. Тело скручивало, словно я уже становлюсь наркоманкой со снимка из журнала. Лицо горело от слёз, опухая, как у алкоголички. Стыд, отвращение. Впервые нет желания перебить этот поток эмоций дозой. Впервые мне хотелось сгореть сию секунду на месте, вспыхнуть.       — Прости… — я отстранилась, растирая обжигающе горячие слёзы по лицу, — я… я не готова к портрету. Не сегодня. И пока это… — я махнула в сторону снимков рукой, — не окажется позади. Я п-пойду…       Рихтер не стал спорить, лишь приподнял моё лицо за подбородок:       — Возьми вещи, иди в лофт и ложись спать. Где что лежит, ты знаешь.       — Я хочу домой… — захныкала я.       Дамиан покачал головой, глядя в мои глаза:       — Это плохая идея. Там стены пропитаны твоими кошмарами. Они давят и уничтожают. Я не просто так предлагал тебе перебраться сюда, даже с оглядкой на незаконность связи и какую-то устаревшую мораль. Здесь тебе лучше, — он очертил большим пальцем мою нижнюю губу, — Сделай сегодня вид, что твой дом здесь. И отдохни. Дай себе посмотреть на свою жизнь под другим углом. Завтра я отвезу тебя в школу и высажу за остановку до пункта назначения, чтобы не давать поводов.       Я поняла, что спорить бесполезно, и кивнула, прикрыв глаза.       Рихтер был прав слишком во многом…              Её сон беспокоен. В голове мельтешат увиденные сегодня образы. Но уже заложено понимание, которое я должен был дать и показать изначально. Я жалел её прежде. Но не стал жалеть теперь. Причина проста — её жизнь ценнее моей. И, бесполезно загубленная, уничтожит больше, чем сможет спасти и возродить.       Спутанные светлые волосы, мокрая от слёз подушка, ломкая тонкость в одеялах, смеженные подрагивающие веки. Ею можно любоваться. Ведь пока она жива. Со мной и для меня. Сегодня, завтра… вечность, если всё же сможет стать сильнее и оставить пристрастия, уничтожающие её. Спит крепко. Ссора её вымотала, если то, что произошло сегодня, можно было бы назвать ссорой. Просто… просто я понял, что её любовь к человеческой стороне меня уже обрела разрывную ревность. Которой, увы, не получит та, что принадлежит вечности. Она и привела сегодня её ко мне. Ревность. И лишь потом любовь.       Засыпаю, чувствуя уткнувшийся в свои лопатки лоб. Улыбаюсь, зная, что это лишь начало. Моя юная нежность учится принимать нас обоих. Медленно, болезненно, но учится. И я бы мог помочь принять всё быстрее, но не сейчас. Слишком нестабильна пока. Слишком много проблем на столь хрупких плечах. Я заберу часть из них, решу, помогу и сделаю так, как будет для неё лучше, без оглядки на все прежние конфликты. Просто потому, что ей не стоит быть столь взрослой, сколь приходится. Слишком много свалилось для едва поднимающего голову подростка.       — Дамиан… — тонкая ладонь скользит по спине утром, — Я приготовила завтрак. Вставай.       Привычка спать лицом в подушки имеет свои преимущества. Спать с ней рядом — больше недостатков. Я слишком быстро к этому привыкаю, рискуя выдать свой секрет и не успеть скрыть шрамы. Мычу что-то невнятное, стягивая резерв сил к лицу. Иллюзия скрывает всё, что необходимо.       Моя юная протеже уже одета в свою школьную форму, застёгивает кардиган, рассматривая меня в зеркале. Аквамарин непроницаем. В нём слишком много льда и почти нет прежней жизни. От её усталости, перекрывающей все эмоции и подступающей абстиненции, мысли читать не выходит. Она выходит из спальни. Слышны шаги на лестнице. И в голове мечутся мысли: «А не сделал ли я вчера хуже?».       Завтрак в молчании, без прикосновений, без ничего. Отстранённая холодность. Нет неловкости, словно она изнутри погибла всё же. И хочется взвыть, заставив её хоть что-то ощущать.       — Я зайду вечером и приготовлю на два раза. Думаю, мне нужно решить проблемы. Ты был прав. Я уже почти не жилец. И что-то с этим надо сделать как можно скорее…       «Либо завершить начатое, либо выбраться…» — заканчивает она в мыслях. Впервые подумав достаточно чётко, чтобы я сумел это ощутить.       Чуть обнимаю за плечи, утягивая в объятия, надеясь отогреть, словно замёрзшую бабочку. Снова безучастность, режущая без ножа. Она не стала ждать, покидая студию и направляясь к автобусной остановке. Худенькая ломкая фигурка в куртке теперь уже на два размера больше. Под несоразмерно большим зонтом. И мне следует сорваться, догнать, не пускать. Мне страшно. Я боюсь, что из двух возможных действий она выберет совсем не то, что следует.       В школе болезненно бледная. Миранда встревоженно крутится вокруг, не зная, чем помочь. В голове подруги хоровод мыслей и опасений, которые я уже ощущал утром: «Только бы больше ничего не совершила с собой…». В её сознании находиться всё сложнее. Его нет. Сейчас она как кукла. Выполняет необходимые, требуемые действия. Слишком пусто у неё внутри. В аквамарине, который я ловлю на перемене, в её глазах нет даже растерянности.       Киваю на пустой класс изобразительных искусств, приглашая зайти. Молча плетётся, опустив голову.       — В чем дело? — спрашиваю я, — Тебе плохо?..       — Нет. Всё нормально, — голос такой же безучастный и пустой; она смотрит в пол. — Я просто… выдохлась. А вчера…       И снова тишина. Разрывающая тишина. Она меня мучает. И тем страшнее, что вскоре мне придётся покинуть город. Подпитка по расписанию. Проблемы необходимо отсечь за оставшееся время. Но едва ли я успею. Не думаю, что выйдет. Если бы не вынужденный перерыв, всё было бы проще. Но,.       — Сара, посмотри на меня, пожалуйста, — мягко приподнимая её лицо за подбородок, заглядываю в полумёртвые аквамарины. — Не делай глупостей, прошу…       — Хорошо, — она вздыхает, — я могу идти, мистер Рихтер?       Склоняюсь, касаясь прохладных пересохших губ. Мелкие трещинки царапают кожу. Она вздрагивает, но не отстраняется, как и не делает попыток ответить. И страхи всё выше во мне. Её страшно оставлять одну. Но… необходимо. Увы, это необходимо. По щекам скользят прозрачные усталые слезинки. Она прикрывает глаза, отстраняясь. Уходит из класса, оставляя за собой шлейф непередаваемого холода.       Вечером в студии вновь безучастна. Заканчивает рисунок, вяло общаясь с мисс Локвуд. Ванда улавливает тревогу. Однако, я чувствую, что женщина за Сару волнуется. Когда моя юная протеже удаляется в лофт, собираясь приступить к запланированной готовке, прошу её подругу задержаться. Женщина сжимается даже от моего голоса. Неудивительно с учётом её прошлого и общих забот. В ней тоже непонимание происходящего. То же беспокойство.       — Быть может, на следующей неделе приезд её матери, — тихо произносит Ванда, сидя напротив меня. — Волнуется… Для неё отъезд хуже смерти, как я понимаю.       Я согласно киваю, едва сдерживаясь, чтобы дать несколько пояснений о поведении матери Сары. Мне ли не знать, что это за женщина, неслучайно попавшая в цирк почти год назад. Инфант, в котором ума и совести едва ли больше, чем у годовалого ребёнка, неспособного обслужить себя, не говоря уж о дочери.       — Есть ли какие-то сподвижки в поисках опекуна? — тихо интересуюсь я, опасливо глядя в сторону коридора лофта.       Ванда покачала головой:       — Прошлое Сары накладывает отпечаток на желания гипотетических опекунов, — женщина смотрит на часы. — Простите, мистер Рихтер… У меня дома маленький сын… Мне пора.       Я киваю, вежливо прощаясь. Когда она уходит, в моей голове уже созревает достаточно оформившийся план спасения. И я надеюсь, что всё удастся за оставшееся время…