"Клетка для Суккуба"

      — Кроха, ешь пожалуйста, — Ванда поставила перед моим носом тарелку с каким-то супом. — Тебе силы нужны.       Я кивнула, орудуя ложкой:       — Спасибо, — подняв взгляд на подругу, сидящую напротив в моей кухне, — Ты ведь не обязана это делать… но я…       Она чуть улыбнулась:       — У тебя сейчас перестройка жизни. Сложная. И куда более действенная, чем прежде. И, судя по тому, что я вижу, а также потому, что Дамиан освободил тебя временно от терапии, она выкачивает из тебя остатки сил. Так что давай, ешь. А то скоро будешь при ходьбе костями громыхать…       Я вздрогнула. Неделю меня преследовало воспоминание о страницах журнала с фотографиями женщин. Три пути моей жизни. Развилка, показанная Рихтером. И я сделала выбор. Снова. На сей раз лишив себя права повернуть назад. Жалела ли?.. Быть может. Даже если художник от меня отвернётся, я всё равно буду благодарна ему за эту встряску. Правда, первые пару дней после этого я была на полном автопилоте. В голове был предательский сквозняк.       Это сказывалось на всех. На Миранде, опасавшейся, что я опять выкину что-то, на Тайлере, заставившем перепроверить последнюю партию порошка своих ребят из лаборатории, решивши, что это не самый адекватный приход от дури. На Ванде, которая действительно испугалась, когда я чуть не свалилась после занятий по реабилитации от истощения, на отце, который весь час нашего свидания в тюрьме просто держал меня на коленях и укачивал, словно маленькую. И на Дамиане, наконец. Он, как и я, превратился в тень. Ища ответ в безответном и пытаясь встряхнуть меня, он пытался поймать хоть какие-то эмоции, не давая мне просто времени на то, чтобы обдумать увиденное.       А думать было над чем. Спиться? Сторчаться? Жить? Разумеется, последний вариант был предпочтительнее. Мне снова дали шанс, перед этим ткнув носом в дерьмо, которое я совершила с самой собой. В тот вечер я осознала самое, пожалуй, сложное — я слишком много придумала оправданий собственному уничтожению. Кошмары? Их уже нет. Сентфор? Позади… или впереди, как посмотреть. Оправдания кончились. Надо учиться жить без допинга. И теперь я это понимала явно, как никогда.       Я покосилась на заветную папку с копиями документов, которые дал отец. В голове уже выстроилась речь для суда, если он будет. Впрочем, если и не будет… надеюсь, в опеке сидят не окончательные кретины. Если не будет принято во внимание моё нежелание ехать с матерью, я уже запаковала часть вещей в чемодан. Сбегу из города. Денег, которые выплачивал Рихтер, хватит примерно на пару недель и билеты. Помотаться каких-то восемь месяцев, и больше меня никто никуда не отправит.       Из размышлений вывел стук в дверь.       Я отложила ложку и пошла открывать. Сегодня ожидался визит службы опеки. Так что особо я не паниковала. Воспринимала это, пожалуй, больше как необходимость подтверждения своего статуса жизнеспособного адекватного своему возрасту и навыкам человека, который в состоянии позаботиться о себе даже без опекуна.       Словом, я расслабилась. А зря.       Дверь открылась, и я с трудом подавила желание захлопнуть её перед носом матери.       — Сара, детка, здравствуй! — она влетела в квартиру, ароматизируя цветочным парфюмом покруче освежителя воздуха в общественном сортире. — А я только с поезда. Надеюсь, ты собрала ве…       — Я с тобой никуда не поеду, — спокойно и твёрдо проговорила я.       Весь задор, азарт и милый флёр с матери слетел, словно и не бывало. Взгляд стал колючим и отвратительно скептическим. Я прямо увидела, как она сблизилась с младшим Никсоном. Такой же недоверчивый, такой же мерзко отстранённый и уверенный в своей правоте. Да, чёрт возьми, даже её осанка из живенькой и подвижной змейки стала как столб с перекладиной.       — Детка, кажется ты не поняла… Выбора нет. Твой папаша…       Я прикрыла глаза, втянув носом воздух:       — Еще одно слово про отца, и я спущу тебя с лестницы, — мрачно выдавила я. — Я. Никуда. С тобой. Не поеду. Что из этих слов не произнесено достаточно внятно?       Мать прижгла меня взглядом:       — Сара, у меня нет времени на твои закидоны. Что бы ты там не придумала себе, я тебя люблю и думаю, очередной шанс…       Я расхохоталась, хватаясь за бока и покачиваясь, чувствуя весь комизм ситуации, всю эту липкую мерзость её потуг казаться любящей мамулей, которую я уже лет семь как не помню. Разогнувшись и утирая слёзы, я с едкой улыбкой вернула ей взгляд сторицей.       — В общем, так… Я объясню всё раз и навсегда. Ты выслушаешь и, надеюсь, напряжёшь не выбитые Жоззи в цирке извилины, сделав необходимые выводы. Ты мне давно уже мать только по крови, но никак не по действиям, поступкам и желаниям. Ты сделала свой выбор, пожалев щеночка Дерека, хотя могла бы взять его с собой и поехать за мной следом. Сюда. Но ты предпочла остаться там…       Мать сморщилась:       — Там могила Джонатана… Тебе ли не знать…       Я усмехнулась:       — Я не всё сказала, Линда… — мать дёрнулась от того, что я назвала её по имени, лицо стало каменным. — За прошедшее время с моего отъезда ты не позвонила мне ни разу. Прекрасно зная, в котором часу я бываю дома, прекрасно зная мой режим и что вечерами я не сплю допоздна. Такая себе «материнская любовь», не находишь?.. Когда тебе звонила моя психолог, ты сказала, что мне всё привиделось, что ничего не произошло и всё это плод моих фантазий, верно? Очень мудрое решение, врубить режим ебучего страуса и сунуть голову в песок, чтобы отбросить болезненные воспоминания. Да вот только кто убил шерифа Никсона? Кто, Линда? Чем ты оправдала его смерть? Тоже богатым воображением? Или всё-таки правдой???       Её глаза бегали. Я вынуждала возвращаться к воспоминаниям. Да, чёрт побери, чтобы причинить ей боль, чтобы она наконец включила свои куриные мозги и попыталась думать. Но, видимо, это было выше сил инфантильного существа, которое не умеет жить и цепляется за чужих людей, чтобы оправдать собственную беспомощность.       — Джонатан упал с лестницы… — прошипела мать, — и не смей…       Я рассмеялась:       — Хорошая была лестница, которая на тебя маску натянула. Понравилось в наморднике, а, мамуль? Или всё-таки что-то пошло не так? Как ты считаешь? — я сложила руки на груди. — А ведь теперь я до страшного жалею, что спасла тебя. Такая трогательная сцена воссоединения была… но ты права была тогда. Даже Атлатонин оказалась умнее, чем ты… Она произнесла просто потрясающую фразу: «Плохие матери порождают плохих матерей». Ты не далеко ушла от бабули. Но та хотя бы глаза заливала и тем оправдывала свою несостоятельность и гниль внутри. А ты? Чем ты себя оправдать можешь?..       Я совершенно забыла, что за спиной стоит Ванда, которая всё слышит и может понять меня превратно. Мне сейчас было абсолютно плевать на всё. Я выплёскивала всё скопившееся, даже не чувствуя стыда и жалости. Меня мать не жалела никогда. А если такое и случалось, то я уже и не помнила. Когда мне нужна была забота, максимум, что я могла получить — чашку чая. Перелом рёбер — пей чай. Наебнулась с лестницы — чай. Температура — снова чай. Я подозревала, что больше она не умела ничего делать в принципе.       — Ты хоть немного понимаешь, что у тебя выбора нет, Сара? — тихо и почти заискивающе произнесла мать, прищурив глаза, — Ты поедешь в Сентфор, так или иначе. Силой или добровольно — не имеет значения. И уж поверь, детка, я выбью из тебя там всю дурь, которую твой папаша тебе в голову обо мне насыпал.       Я усмехнулась:       — Отец о тебе дурного слова не сказал. И, да, еще я невероятно рада, что он наконец освободится от такой пиявки, как ты…       Щёку обожгла пощёчина. Мать снова занесла руку.       Меня толкнули в сторону, отпихивая с траектории удара. Ванда перехватила руку моей матери, серьёзно и твёрдо глядя в её глаза. Я невольно обратила внимание, что подруга превратилась из милой матери Лиама и испуганной женщины в хищницу, готовую выдернуть из головы моей мамаши пару пучков густых волос.       — Ты еще кто?.. — выдернув запястье из захвата, поинтересовалась Линда.       — Это не имеет значения. А вам лучше уйти, — стальным голосом, чуть дрожащим от гнева, проговорила Ванда. — Вам здесь не рады. Сара, кажется, дала это понять вполне ясно.       Мать вздёрнула губу, ощерившись, будто собака, у которой отняли кость, разглядывая нас, как грязь под своими ногтями. Её взгляд остановился на мне, словно мечтая, чтобы я сгорела. Воспламенялась я хреново. Как и с трудом сдерживалась от того, чтобы, как и обещала, не спустить её с лестницы. В карих глазах остро читалось, что едва я окажусь в Сентфоре — мне как минимум сломают ноги, чтобы больше не сбежала никуда и даже думать о побеге было больно.       — Детка, ты об этом пожалеешь… — проговорила мать, — Закон на моей стороне.       Я оскалилась:       — А на моей — правда. Ни единого звонка, характеристика твоей блядской натуры от папы и несколько свидетелей, готовых подтвердить то, что своих «опекунских» обязанностей ты не выполняла и выполнять разучилась. Впрочем, потренируйся на Дереке. Он же такой беспомощный… — я указала на дверь. — Уходи. Тебе здесь нет места.       Мать усмехнулась:       — Нет, дорогая, я останусь тут… Я не бронировала отель.       Я вскинула брови с приторной улыбкой:       — А это не мои проблемы. Здесь зарегистрированы только я и папа. Собственник так и вовсе исключительно отец. Либо ты уёбываешь добровольно, либо я вызываю копов, и тебя выведут взашеи… Охуительное будет пополнение опекунской характеристики, да? Вторжение в частную собственность, рукоприкладство при свидетелях, да, Ванда? — девушка мрачно кивнула, подтверждая мои слова. — Выход слева. Убирайся.       Сложив руки на груди, я агрессивно смотрела, как мать выволакивает обратно, в общий коридор, свой чемодан. В воздухе витал аромат разочарования и гнева. И ведь я даже примерно не представляла, что эта тварь может наплести в суде или при службе опеки и попечительства.       Дверь захлопнулась так, что штукатурка посыпалась с потолка.       Я вздрогнула, сползая по стене на пол и обхватывая голову подрагивающими руками. Внутри начинала подниматься волна знакомой паники. Мозг судорожно пытался отпихнуть давящую абстиненцию и сгенерировать необходимые для преодоления кризиса мысли. Ванда опустилась рядом на пол, увлекая меня головой на свои колени и поглаживая по щеке. Я не удержалась и захныкала. Непередаваемый страх.       — Кроха, я уверена, что всё наладится… — прохладные пальчики пробежались по моему лбу, — и теперь я поняла полностью твоё нежелание с ней жить… Хоть и не одобряю твою брань, но, похоже, иначе до неё бы не дошло.       Я всхлипнула:       — Знаешь, что самое мерзкое?..       — М-м?       — Я ведь действительно её спасла. И спасала всех их, кроме шерифа Никсона. Чтобы в итоге получить отторжение, недоверие, полное нежелание признавать, что произошло было. Понимаешь?       Ванда вздохнула:       — Ты права насчёт страусиных человеческих привычек. Проще спрятать голову в песок и забыть. А было или не было… каждый сам для себя решит.       — Но ведь от этого не сбежать. Гибли люди. И продолжат гибнуть. Пропадать. Минимум по одной причине… Он их не оставит. Не отпустит… — просипела я, чувствуя, что голова просто разрывается.       — Кто?..       — Человек в маске…              В лофте было тихо. Я тушила шпинат, отсчитывая секунды до того, как бухнуть приправы, соль и снять с огня сковороду. Уже было готово почти всё. Оставалось только это. Я чувствовала себя убитой окончательно. Абстиненция от нового снижения дозы путала мысли и разрывала остатки моих мозгов в мелкие тряпочки. Соль, перец, паприка, мелко рубленный чили… перемешать. Сковорода отставлена в сторону. Я со вздохом прислонилась спиной к гарнитуру, слушая как по коридору в сторону выхода из учебного зала двигаются художники.       Рихтер пришел минут через десять. В коридоре погас свет и щёлкнули замки. Я со вздохом поняла, что сегодня снова буду ночевать в лофте, впрочем, не могу сказать, что меня это сильно огорчало. Просто… просто я прислушалась к словам Дамиана… снова. И обратила внимание на то, что дома мне реально многократно хуже. Плохо соображается, сложно сдерживаться, слишком много гнетущих воспоминаний. Слишком густой воздух в замкнутом маленьком помещении.       — Закончила?.. — он осторожно тронул пальцами мою щеку, поглаживая её костяшками.       Я кивнула, откладывая утварь в раковину и закатывая рукава свитера, чтобы начать мыть посуду. Меня мягко отстранили. Он глазами указал на гостиную, и я благодарно уползла на диван. Знакомая текстура дерюги мазнула по лицу, когда я свернулась в калачик, подтягивая колени к груди. Глаза непроизвольно закрылись. Шум воды из крана в кухне убаюкивал. Хотелось уснуть. Неделя была морально тяжёлой. И следующая будет ещё хуже…       Отец настоял на суде. Присутствовать он не сможет, но почему-то очень на это упирал. Я была благодарна, но не совсем понимала причин. Что ж, так будет даже проще защищать себя. И проще настоять на интернате. Мы с Тайлером проехались по ближайшим к тюрьме, куда отправят отца после его суда, заведениям. Я набросала примерный список и собрала всю нужную информацию. Что ж, если правозащитники встанут на мою сторону… Всё будет не так уж плохо.       А еще завтра уезжал Дамиан. Как обычно, утро субботы в последнюю неделю месяца. Сумка уже лежала на банкетке в прихожей. На сей раз у меня даже не было сил спрашивать — куда, зачем. Да и какой смысл? Всё равно ведь не ответит. Только очередная нервотрёпка. Очередной переброс шутками, на которые у меня снова нет сил.       Кажется, события во время попытки написания портрета снова надломили меня до основания. Но на сей раз я была благодарна за эту боль. Правильную боль, чистую, заставившую меня думать самостоятельно, не озираясь на своё прошлое, не пытаясь отмазать себя страхами. Ведь мой самый большой страх приехал в Балтимор и сейчас обретался где-то на отшибе города в самом дешёвом мотеле. И мне даже было не жаль её.       Кажется, я задремала. Глаза открылись, когда Рихтер заботливо переносил меня в спальню. Я тихо вздохнула:       — Можно, я схожу в душ?..       — Разумеется, — он поставил меня на ноги на втором этаже.       Я кивнула, выбираясь из объятий, взяла свежую футболку, полотенца и ушла в выбранном направлении. Белые стены гостевой душевой меня немного раздражали. Но невероятно нравился сам душ с эффектом тропического ливня. Мне почему-то казалось, что эти тяжёлые бесконечные струи сбивают с меня всю усталость, все заботы. К сожалению, ровно до тех пор, пока я не покину просторную кабину со стеклянными матовыми стенами. А дальше… дальше в реальность.       Рихтер купил мне отдельный фен для сушки волос. Заботлив, как и всегда. Натянув на себя трусы от кружевного комплекта и его футболку, я включила фен в розетку и занялась своей шевелюрой. По ощущениям время уже было за полночь. Но это обманчиво. Часов десять вечера от силы. Однако, глаза закрывались и хотелось просто забраться в широкую, уже знакомую каждой мелочью постель и забыться сном. Крепким и до самого утра.       Рихтер не ругался, что я брала с собой маленькую дозу порошка для сохранения адекватности, и чтобы не ныть по утрам. На случай ночёвки заначка появилась и в лофте. И всё же я старательно бросала. Снова вылитые и выброшенные запасы спиртного, снова отказ от курения, треть привычной дозы порошка. На следующей неделе уже четверть… и держаться. Держаться, потому что образы, показанные Дамианом, меня преследовали всякий раз при приёме кокаина.       Закончив приводить себя в порядок, я погасила свет в ванной и выползла в спальню. Художник уже молчаливо вытянулся в постели. Привычные чёрные брюки для сна, хлопковая футболка, обтягивающая фигуру, доводящую меня до исступлённого желания касаться, скользить пальцами по недоступной коже. Он не позволял касаться себя под одеждой, и меня это невероятно злило. Ответ привычный: «Пока это необходимо». И на этом, как правило, всё.       Я забралась под одеяло и притиснула к себе подушку, укладываясь на живот. Казалось бы — обычный хлопок. Как у меня дома. Как большинство постельного белья. Но тут он был уютным, что в очередной раз подтверждало мысль Дамиана, что в лофте моё место. Рядом с ним, возможно. Я перестала бежать от него, прекрасно понимая, что очень скоро всё и так закончится. В интернате он сможет меня лишь изредка навещать… В Сентфор, что вполне логично, вовсе не поедет. Какого бы дьявола ему там делать?       — Ты вымотана… — он осторожно приблизился.       Я промолчала, прикрыв глаза и надеясь провалиться в сон как можно скорее. Мне было паршиво и страшно. С каждым днём всё хуже. И тем страшнее было от мысли, что сейчас поддержка моя пропадёт на неделю.       — Ты сильная, — его губы скользнули по моей щеке к шее. — Просто устала.       Я вздохнула, чуть потянувшись к его ласке. Виска коснулась знакомая улыбка. Лёгкое движение и футболка слетела с меня в темноту спальни. Одеяло сбилось куда-то в ноги, но в комнате было достаточно тепло. И еще теплее было от нависшего надо мной Рихтера. Под его одежду пролезть я уже не пыталась, поглаживая широкие крепкие плечи сквозь ткань, периодически задевая пальцами шею и ощущая его дрожь от этого прикосновения.       Глубокий, мягкий поцелуй, привычное скольжение ладони, прочерчивающей каждый изгиб. Он перестал придавливать мои ладони к постели, зная, что я не стану касаться, так как ему это не нравится. Обводящее губы движение языка, порывисто переплетающегося с моим и чуть поглаживающего. Его ответное напряжение я чувствую достаточно быстро. Он дышит глубже, чаще, обрывистее, получая какое-то своё, не совсем понятное мне удовольствие от простых поцелуев, от того, что я позволяю делать с собой почти всё, что ему вздумается.       Губы скользят по линии подбородка, прочерчивая её, словно кисти на холсте, плавно переходят к шее, лаская ускоряющуюся в своём биении ярёмную вену под кожей. Ключицы. Мягкое обведение языком выпирающих косточек, и он улыбается в мою кожу, улавливая едва слышный стон. Ещё ниже. Ласка заострившихся до безумной твёрдости сосков. Он с каким-то трепетом обводит их языком, вбирая губами навершие и перекатывая его во рту, чуть сдавливая зубами, едва уловимо, но внизу живота скапливается невыносимое напряжение. И я уже жду, когда его пальцы окажутся там, под кружевной тканью. Но, кажется, сегодня он решил упиваться моими беспомощными стонами в ожидании оргазма другими способами.       Еще ниже. Мягкие, трепетные поцелуи живота, который уже подрагивает от сбитого в нетерпении дыхания. Ладони чуть сжимают грудь. И мне почти стыдно от своей плоской ребяческой фигуры. И тем сложнее понять — отчего ему это нравится?..       Он опускается ещё ниже, и я с удивлением отмечаю, что бельё сползает с бёдер и ягодиц, оставляя меня полностью обнажённой. «Неужели решился?..» — проносится в затуманенном удовольствием мозгу. Я нервно ёрзаю, ощущая скользнувший по внутренней стороне бедра долгий влажный поцелуй. Пальцы до судорог стискивают в пригоршнях края подушки. Новое ощущение ласкающего меня умелого искушенного языка. Слова теряются, мысли. Из горла высыпаются хриплые стоны, которых я в своём исполнении и не помнила.       Спина выгибается, напряженно перекатывающиеся мышцы ног, поджимающиеся от удовольствия пальцы. Снова мягкое движение, требовательно разводящее мои бёдра шире для его удобства, чтобы получить больше доступа. Дамиан чуть сжал пальцами кожу моего живота, поглаживая её, лаская, словно прося расслабиться, довериться. Я закусила губу, чувствуя новую бурю напряжения внизу, которая уже разносила страх в щепки. Заполняющая тело волна тумана опустилась вниз, ловя каждый поцелуй.       Прочерчивающее движение языка. Внутри, снаружи, сжатая губами пульсирующая бусинка. Снова мягкое надавливание, почти пограничное с болью, он пытается пробиться глубже. И боль невероятно сладкая. Невероятно приятная. Она тает под очередным поцелуем, очередным прикосновением к распалённой ласками плоти. Я снова выгибаюсь, ощущая его почти яростную пытку губами, извиваясь на постели до искр из глаз. Кровь приливает к голове, и от шума своих стонов я уже не слышу.       Узелок внутри лопается, разливая по телу мягкую судорогу наслаждения, сводящую каждую мышцу, расслабляющуюся так же быстро. Я проваливаюсь в новое ощущение. В то, что он может мне дать. И в голове нет и грани пошлости или неправильности от того, как это может выглядеть. Правильно или неправильно… здесь нет границ. Есть эта постель в его доме и он сам. И сегодня мне этого более чем хватит.       Дамиан лёг рядом, с кошачьей улыбкой глядя в потолок. От него пахло мной. Моим телом. И даже немного стыдно. И немного неловко.       — Ты невыносимая… — почти с придыханием проговорил он.       Я разлепила один глаз, чувствуя, что пространство всё еще плывёт:       — Почему?       — К тебе тянет безумно. Сопротивляться этому… всё равно, что пытаться собрать в бутылку воздух. Вроде бы он есть в ней, а вроде и… такая глупость, — он подтянул одеяло, заматывая меня в него почти до самого носа. — Отдыхай…       Я зевнула и уткнулась лбом в его грудь:       — Спасибо… и… Рихтер?..       — Да?..       — Я буду ждать тебя…              Почти будничное утро, не считая витающего в воздухе напряжения. Сара неторопливо и наигранно спокойно перемещается по кухне, готовя завтрак. Зрелище было бы несказанно притягательным, если бы не ссутуленные лопатки и потухший взгляд. И я бы рад остаться, чтобы быть рядом, но резервы на исходе. Остаток пути шрамы я скрыть уже не смогу и придётся ехать по старым дорогам, чтобы не привлекать излишнего внимания.       И тем не менее, оставлять её одну всё ещё страшно. Невероятно страшно. Даже невзирая на то, что механизм по её спасению запущен и почти готов ко взрыву, который полностью отрежет путь к отъезду в Сентфор на весь срок до совершеннолетия. Документы почти все подписаны, и теперь всё зависит уже не от меня. И даже не от суда, в исходе которого с учетом обстоятельств я уже совершенно не сомневаюсь.       Найдено новое жильё с тремя спальнями. Ближе к школе, ближе к студии. В нормальном квартале, с нормальной планировкой и удобствами, которых она заслуживает. Её жизнь должна измениться. Нужно полностью поменять и перестроить окружение. Переделать всё так, чтобы не давили ни люди, ни стены, ни обстоятельства. Силы в ней не бесконечны, и следующая попытка закончить жизнь может быть успешной, потому что меня может не оказаться рядом, как и кого-то другого, кто способен ей помочь подняться, отряхнуть разбитые в падении колени и шагать дальше. Пожалуй, после того вечера, после того, как я забрал её от мисс Локвуд, этот страх на долгие годы станет моим спутником.       И напоминание о нём — бледные кресты шрамов на запястьях. Напоминание о том, что я был беспечен и едва не опоздал. Едва не потерял её, как и надеялся Фавн. Ублюдок действительно приложил все остатки своих сил к тому, чтобы степень её саморазрушения перешла все допустимые нормы. Я ознакомился в попечительском совете школы со всеми данными и характеристиками, что были в её личном деле. Безупречная репутация покрылась бесконечными заботами с начала этого года. С её возвращения в Балтимор. Пятнами едва ли смываемыми. Слишком много всего успела натворить за короткий промежуток времени. Слишком сильно загоняла в себя гнев, злость, ярость, которые необходимо выплёскивать наружу или копить. Она всё направляла против себя.       — О чём ты думаешь?.. — вывел меня из размышлений голос Сары.       Я дёрнулся от неожиданности, ловя себя на мысли, что едва не опустил контроль над собственным обликом:       — О том, что нужно было бы отложить поездку до тех пор, пока всё не разрешится и я не буду уверен в твоей безопасности.       Она одарила меня чуть усталой благодарной улыбкой:       — Исход уже предопределён. Либо интернат, либо отъезд. Есть третий вариант… но он будет тебе крайне не по душе… — она вздохнула, усаживаясь рядом и вяло ковыряя вилкой в тарелке с оладьями.       Я сморщился:       — Побег?..       — Я так предсказуема… — усмехнулась девушка, не поднимая глаз, — да, побег. Если я туда вернусь… всё закончится плохо. Сейчас я всеми силами пытаюсь выбраться после срыва. А там… там снова будет даже небо давить, — она едва заметно улыбнулась: — Облака — гордость Сентфора. И его проклятие… одна из частей.       Я невольно вздрогнул. В голове сложился совершенно не тот паззл, о котором она думала. Но, кажется, это уже на уровне безусловных рефлексов во мне. Сара задумчиво размешала сахар в кофе, продолжая нервно и натянуто улыбаться:       — Мне один парень показывал, как надо на них смотреть, — уловив моё напряжение, она неуверенно улыбнулась, — он пытался меня подставить. Не удалось. А облака… когда лежишь в высокой траве и смотришь в небо, они такие… разные… Белые и объёмные, как хлопок, серые и хмурые, вот-вот готовые пролиться дождём, а на закате… как вата, заляпанная свежей кровью…       Она неожиданно всхлипнула, ощущая беспомощность, шилом вспоровшую уставший от постоянных приступов боли разум. Плечи снова ссутулились, будто под ношей какой-то невероятной тяжести. Чуть отстранившись от моей попытки обнять её и успокоить, Сара смахнула слёзы, снова неуверенно улыбаясь. Но красноречивые картинки в памяти едва не заставили меня сморщиться. Сонм воспоминаний о событиях Сентфора. От чего-то обычного и крайне неприятного до встреч с проклятыми, в которые не верит никто, вынуждая её вновь и вновь вариться в этом котле из ужасов.       — Тебе надо поесть, — я почти смог удержать жалость во взгляде.       Почти…       Сара нахмурилась:       — Дамиан Рихтер, хватит смотреть на меня, как на бродячую собаку… я не заслуживаю жалости, — она почти с яростью прижгла меня взглядом, заставляя улыбнуться; по подбородку стекала маленькая капелька джема, — Я тебе клоун что ли?..       Чуть приблизившись, я тронул губами её лицо, собирая джем:       — Не клоун, но мне определённо нравится, что дома ты не очень аккуратная.       Она вспыхнула, улыбаясь уже более открыто и уверенно.       — Тебе пора ехать… время…       — Не имеет значения. Могу уехать даже вечером. Но прежде завезу тебя домой.       Она собрала грязную посуду, складывая её в раковину. Непередаваемо сексуальное зрелище. Невзирая даже на несколько потухший взгляд. Тонкая, хрупкая, миниатюрная. С такой сталью внутри, которая мне самому неподвластна. И которая лишь закалится в обрушившихся проблемах. Сделает её ещё сильнее. Еще более прекрасной в этом несовершенстве прошлого спустя много лет.       Неторопливые сборы, неторопливое прощание у её дома, в котором, я надеюсь, она остаётся последнюю неделю.       И в уме все равно всплывают только её вчерашние слова:       «Я буду ждать тебя…».