"Клетка для Суккуба"

      Пятница, утро. Головная боль. Кокс вчера закончился, и я поняла, что это знак. Пора было покончить с этим дерьмом раз и навсегда. Боль рвала на куски. Я судорожно стискивала пальцами голову, готовую разлететься на мелкие кусочки. Ванда заботливо принесла обезболивающее, которое не помогало.       — Это просто надо пережить… перетерпеть… гос-с-споди… — я всхлипнула, скручиваясь в клубок на своей постели, — как же больно…       — Кроха, терпи. Нужно.       — Я не могу… Лиам не должен… — по телу прошел спазм, и я закусила край подушки, чтобы не заорать, — не должен видеть.       Ванда погладила прохладными пальцами мой лоб:       — Он в школе. И мне скоро на работу, кроха, только продержись, умоляю.       Я застонала, пытаясь удержать кости в своих суставах. Всё тело выкручивало. Внутренности спутались в убийственный узел. Хотелось пустить пулю себе в лоб, только бы всё это прекратилось. Как можно скорее. Попытки уснуть прерывались очередными спазмами, вынуждая лезть на стену, потолок, и выть-выть-выть внутри себя, как безумной, потому, что вслух нельзя. Лиама нельзя пугать сводной сестрой в таких дичайших отходняках.       За Вандой закрылась дверь, и я почти ползком направилась к шкафу, захлёбываясь слезами. Торопливо запихав в рюкзак чешки, пару комплектов сменной одежды и чистое бельё с носками. В голове пульсировало так, что даже моргать было больно. Зубная щётка из ванной туда же, в рюкзак, каждое движение отдаётся в спину, в голову, в конечности. Бесконечная тошнота. От раската грома за окном буйство вспышек боли перед зажмуренными глазами. Я заорала, покачиваясь, будто в трансе, вцепляясь пальцами в голову.       Ключи от студии. В голове мечется только то, что мне нужно попасть туда и дождаться Дамиана. У меня уже нет сомнений, что он сможет меня вытащить. На худой конец — пусть отпилит мне голову или добьёт. Судорожно натягивая на себя одежду, я грохнулась на пол, чувствуя, что ломка переходит просто все границы. Обезболивающее лишь немного притупляет вспышки, но не даёт нужного релаксирования.       Из дома я вышла в кроссовках. Сил зашнуровать ботинки не было. Для середины ноября удивительным был снег. Быстро таящая на волосах и лице снежная паутина. Каждый сигнал клаксона, шум колёс — исступлённый вой. Вспышки перед глазами от мигающих светофоров больно режут нервы. Я успела позвонить в школу, чтобы сообщить о необходимости пропустить несколько дней. Даже почти плевать было, что влетит, что вылезут проблемы с опекой. Только бы всё это кончилось…       Я долго не могла попасть в замочную скважину ключом. Руки припадочно дрожали. Дверь распахнулась перед носом. Рихтер уже был дома. Немного запыхавшийся, нервный.       — Помоги… — я с трудом разлепила пересохшие от напряжения губы, сморщившись от собственного голоса, болезненно отозвавшегося в черепной коробке.       Он втянул меня в прихожую. Я дрожала на банкетке, пока художник снимал с меня куртку и кроссовки. Тёплые пальцы пробежались костяшками по щеке:       — Ты мне доверяешь?       Я всхлипнула и согласно дёрнула головой — снова вспышка.       Крепкие руки подняли меня вверх. Осторожно, предельно деликатно, чтобы не тревожить голову, готовую разорваться в любую секунду. Размытый слезами взгляд улавливает гараж, лестницу вниз. Подвал. Длинный коридор, освещённый кварцевыми лампами, болезненно отдающиеся в нервах своим трещанием. Дверь. От удара ручки о стену снова череп в осколки. Я застонала, и Рихтер торопливо уложил меня на постель. Вопроса, откуда в подвале кровать, я не задавала. Мне вообще сейчас было интереснее сдохнуть.       — Не уходи… — прошипела я сквозь зубы, изгибаясь в постели от очередного убийственного спазма, — пож… пожалуйс-с-ста-а-а…       Пальцы пробежались по вискам, немного снимая пульсирующую тупую боль:       — Потерпи. Я вернусь через десять минут. Нужно всё подготовить.       Я заскулила, откатываясь к стенке и вжимаясь лбом в шершавый холодный бетон. Послышались шаги, отбивающиеся в каждом нерве. В комнате невероятно… тихо. Ни шума с улицы, ни треска ламп, ничего… абсолютно ни-че-го. Тишина, наконец-то. Только раздражающее собственное дыхание, собственный беспомощный скулёж от выкрученных невидимым великаном конечностей и органов.       Но от тишины я провалилась в сон. Урывками, мучительными попытками продержаться. И невероятно хочется снова ощутить качнувшийся от дозы мир. Снова втянуть порошок, чтобы всё это закончилось. Но дозы не будет. Не теперь. И судороги протекают по телу, как электроразряды. От них не укрыться, не спрятаться. Только боль, тупая, острая, разрывающая — весь спектр. Её вспышки до дурноты выводят меня, заставляя извиваться в спазмах на постели.       И я едва чувствую сжимающие меня руки, пытающиеся пригвоздить к постели, чтобы я не свернула шею. Больно. Снова больно. Крепкое объятие. Скорее даже просто борцовский захват. Переплетённые руки и ноги, которые невозможно отцепить от себя никак. Абсолютно никак. Я жмусь спиной к груди Дамиана, пытаясь подстроить стук своего отчаянно сбивающегося сердца, бьющегося с перебоями, словно заплетающийся в собственных ногах пропоица, к его стуку. Ритм рваный, я пытаюсь, но ничерта не выходит.       Снова спазм. Тело сжато руками, и я вижу, кажется, звёзды через потолок, через лофт. Слёзы уже разъедают кожу лица, их больно вытирать, их невозможно остановить. Только бесконечная влага. Горячая, как вулканическая лава.       Подкатывает дурнота. В подвале есть маленький санузел.       — Выпусти… быстрее…       Спотыкаясь и шатаясь, иду туда, мутным взглядом обводя маленькую едва освещённую комнатку. Спазм, рвота, желчь… непрерывно гудящая голова. Рихтер заботливо держит волосы, пока я мечтаю сдохнуть. Позывы продолжаются даже когда я могу лишь скулить и пытаться не выблевать собственные внутренности.       Холодный, как мне кажется, душ. Вода колет иглами, смывая пот, смывая кокаиновые токсины. От меня, кажется, несёт собаками и мертвечиной. Перед глазами снова картинка той наркоманки. Те паучьи руки и ноги. Я смотрю на свои, забившись в угол душевой. Пальцы подрагивают, вынуждая меня пытаться сфокусироваться — не выходит. Снова спазм. Акустика в душе охренительная. Мой собственный крик разрывает голову в клочья.       Снова руки Рихтера. Снова постель. Одеться я уже не могу. Высушить голову тоже. Он растирает мои волосы полотенцем, не рискуя пользоваться феном. Снова спазм — крик, разрывающий комнату, меня, мир. «Господи, как же больно…», — мечется в том, что осталось от сознания. Подступающий озноб, конвульсии, снова выворачивающиеся конечности, тошнота…       И так по кругу.       День? Или всё же ночь? Здесь всегда темно и прохладно. Пока, кажется, всё затихло. Надолго ли. Я снова прижата к груди Дамиана, словно к единственной опоре. Тело расслаблено. Пока или вообще — я не знаю.       — Можно воды?..       Он спокойно поднялся и помог мне сесть. Стакан, соломинка ткнулась в губы:       — Легче?       Я прислушалась к себе:       — Не знаю пока. Не могу определить… Может, передышка…       Он осторожно обвёл пальцами моё лицо:       — Пятый день. Точнее, пятая ночь. Завтра вечером нужно будет вернуться к Ванде. Приедут представители органов опеки. Переждать несколько часов и вернуться сюда.       Я наконец более адекватно оглядела комнату:       — Странное место…       Он усмехнулся:       — Обычный подвал, который пришлось немного подправить под своего рода наркотический «карцер». Здесь хорошая бесшумная вентиляция и достаточно места.       Карцер… действительно. Полутораспальная постель, тумба и мой рюкзак в углу. Примерно восемь на восемь шагов. Кафельный пол. Тихие лампы на потолке. Не яркие. Свет не раздражает. Дверь с замком и щеколдой. Наверняка запирается снаружи.       Я перевела взгляд на осунувшегося Дамиана, сидящего в изножье постели. Землистое лицо, усталость в каждой черте, заострившейся до безумия. Тёмные круги под глазами. Растрепавшиеся волосы выпадают из привычного хвоста. Но всё же он немного улыбается. Неуверенно. Кажется, кризис миновал, но какого-то явного облегчения пока нет. Только разрывающая боль притупилась до приемлемого уровня.       — Может, если всё позади, я вернусь домой?..       Он покачал головой, забирая стакан из моих пальцев:       — Нет. Пока рано. Период вывода токсинов при низкой дозировке, которую ты принимала последние одиннадцать дней — две недели. Пять прошло, — он вздохнул: — ещё хотя бы пять, чтобы закрепить результат. И лучше всего — здесь. Раздражителей нет, и абстиненция проходит легче.       Я устало прикрыла глаза, словно прежде и не спала вовсе. Тело само сползло в горизонтальное положение. Я с трудом подавила желание свернуться калачиком. Рихтер молчаливо устроился рядом, сгребая меня в охапку, словно опасался, что тело снова выгнется дугой. Но всё же, кажется, оставалась только общая вялость и слабость. Я обессилено закинула ногу на его живот. Послышался тихий язвительный смешок:       — Уже явно лучше, чем было.       Я вздохнула, уткнувшись лбом в изгиб его шеи:       — Прости, что приходится переживать со мной всё это дерьмо. Ты не заслуживаешь быть участником этого кошмара…       Он промолчал, поглаживая пальцами мою коленку. Я только сейчас обратила внимание, что переодета в леггинсы и его футболку. Кажется, вещи пришли в полную негодность. Интересно, что я с ними делала?.. Однако, все вопросы начали медленно растворяться, когда пальцы Дамиана переместились на мой затылок, поглаживая. Я благодарно заскулила, прижимаясь к нему ещё крепче. Уютное положение, и почти сразу пришёл крепкий сон без всяких сновидений.       Только это жизнеутверждающее поглаживание. Только уверенный стук сердца под щекой, одеяло, укрывающее ноги и ощущение безопасности. Снова. Я не отдавала себе отчёта — почему с ним так спокойно. С самого начала так было. И я даже почти не злилась на его слова о том, что мною он брезговал. Я и сама бы собой брезговала на его месте. Но, кажется, сейчас всё станет проще, легче и понятнее. Я буду чище. Останется пропить препараты, выводящие токсины, и по возможности прокапаться в клинике растворами для очистки крови от остатков продуктов распада кокса.       Сон снова оборвался, вытряхнув меня в шатры. Пустынные, тихие. Я прислушалась к ощущениям. Быть может, Человек был не так уж не прав, когда говорил, что мне может пригодиться личный шатёр. Ноги понесли сами по направлению к зрительному залу. Я не стала подниматься. Это всего лишь сон. Здесь я могу танцевать, как угодно. Удачно, успешно, и всё помню. Но не в реальности. Нет. Там мышцы забыли слишком многое. И я даже на шпагат сесть не могу. Растяжка не та, всё не то. Нужно больше практики. Только не здесь. А там… В реальности.       — Ты пунктуальна, — насмешка обладателя маски.       Я резко обернулась, вглядываясь в прорези. Цвет глаз не определить, слишком темно. Но сетка шрамов вокруг провалов беспокоит, и почему-то это очень страшно и больно. На языке сотня вопросов. Бестактных, несвоевременных. Таких, которые заставят его раскрыться до того уровня надлома, когда я не смогу смотреть на него иначе. Он должен оставаться врагом. Должен быть той частью моего прошлого, которая покажет мою обратную сторону. Изнанку меня — наркотики, алкоголь, нереализованные желания убить, уничтожить тех, кто меня надломил или кто этому посодействовал.       — Стараюсь соответствовать твоим ожиданиям… «любовь» моя… — ядовито выговорила я.       Он вздрогнул, но покачал головой, опуская её:       — Не бросайся словами, которые причиняют боль прежде всего тебе самой.       — Мне не больно. Я не испытываю к тебе никаких чувств, кроме… кроме…       И ложь готова бы сорваться с языка, но я молчу. Я просто вижу его. Сейчас — обычного. Без крови, без трупов, без толпы уродцев вокруг. Я опустилась на одну из зрительских лавок, потирая лицо ладонями. Невероятно хотелось просто побыть одной, понять себя. После абстиненции, после всей боли, что была в реальности, сейчас, кажется, я была пережёвана и выплюнута.       Прошелестел плащ, и мужчина устроился на лавке позади меня. Всего один ряд, бесконечная даль и такая близость, что заставила меня нервно сжаться, готовой сорваться пружиной. Но ничего не происходило. Просто тишина, просто он — мой кошмар, сидящий за спиной. Даже дыхания не слышно.       — Ты думала о шатре…       — Да. Думаю, ты был прав, он нужен мне.       Хозяин цирка неторопливо поднялся, протягивая мне распахнутую ладонь. Знакомые кольца. Когда-то эта рука душила меня, после того, как я приложила его сковородой. Я сглотнула и перевела взгляд с этих пальцев на маску. Мурашки поползли по спине стремительно и без остановки.       Проигнорировав предложенную ладонь, я поднялась на ноги, стянула туфли, перехватив их за пятки, и выжидательно посмотрела на Человека. Кажется, он усмехнулся:       — Ты неисправима…       — Иначе ты бы за мной не охотился, верно?..       — Возможно… Итак, раз тебя постоянно притягивает в столовую, полагаю, следует сделать переход здесь, — он отодвинул полог, пропуская меня в шатёр первой. — Выбери стену.       Я обогнула стол, придирчиво разглядывая клетку, в которой когда-то довелось посидеть моей дражайшей мамочке. Чем меня привлекла стена позади неё, я не знаю. Может… может, это просто моё ощущение, что кошмары сначала придушат того, кто будет охранять мой покой, обитая в этой самой клетке. Человек коснулся прутьев пальцами, и клетка растворилась в воздухе.       — Мне необходимо касаться тебя, чтобы продолжить. Ты будешь создавать то, что хочешь, просто представляй перед своим внутренним образом то, что хотела бы увидеть. Подумай…       Я поёжилась от мысли о его прикосновении. И не от отвращения.       — Я хочу комнату, а не шатёр. Это возможно? С окнами… с дверью… — мозг генерировал какой-то бред.       — Да будет так.       — Тогда тебе нет нужды касаться меня, — я в упор посмотрела на него: — воссоздай комнату, свою мастерскую из прошлого.       Он дрогнул. Руки непроизвольно сжались в кулаки:       — Почему именно её?.. Тебе доставляет удовольствие причинять боль?       — Ты ведь причинял её и продолжаешь причинять, утягивая меня во сне сюда…       Снова вздох под маской. Прикосновение длинных пальцев с золотыми кольцами к стене шатра, и та пошла рябью. Начали проявляться очертания двери. Старой, массивной, с металлическими петлями, тяжеловесными и, на вид, скрипучими. Показалась выпуклая ручка в форме медного цветка. Ключ с кисточкой, болтающейся в петле, засевший, кажется, слишком глубоко в замке.       Хозяин цирка замер, тяжело дыша, созерцая творение и не решаясь повернуть дверную ручку. Я сделала над собой усилие и аккуратно обхватила пальцами его запястье. От прикосновения по его телу прошла дрожь. Рука под моими пальцами напряглась, кажется, я каждую жилу под его кожей ощутила. Как и несколько мелких шрамов под подушечками пальцев. Таких, которые глазами не увидишь. Только наощупь. Подтянув его руку к двери, я положила ладонь на дверную ручку, обернув своей.       Вздох под маской, как шелест листвы в осеннем лесу.       Ручка провернулась, и в открывшемся дверном проёме показалась комната со светлыми стенами и дощатым полом, покрытым лаком. Небольшой уютный камин, рабочий стол и стул. Множество масок, развешанных по стенам и лежащих на полках.       Немного замешкавшись, мужчина сделал шаг вперёд, впервые оставив вежливость где-то в закромах сознания. Шаги гулко раздались по помещению. Он прошел к столу, скользнув по ребру деревянной крышки кончиками пальцев. Я несмело вошла следом, почти бесшумно ступая босыми ногами по полу. Рука Человека непроизвольно дёрнулась к маске. Он, кажется, собирался её снять, но упрямо одёрнул, оборачиваясь ко мне. Почти с яростью, почти с гневом:       — Надеюсь, ты довольна, — процедил он сквозь зубы, стремительно проходя мимо меня, чтобы вернуться в шатры.       Снова порыв: пальцы смыкаются на мужском запястье… повторная дрожь, и он замер, тяжело дыша, опираясь свободной рукой о дверной косяк.       — Я довольна… А ты?       — Я ненавижу это помещение, — коротко бросил Человек. — Оно сгорело. Слишком… давно.       Со вздохом я подтянула его к столу, повторяя движение. Пальцы встретились на крышке стола. И, кажется, пробежала какая-то невидимая искорка. Какой-то странный импульс. Он поднял руку, чуть касаясь кончиков моих волос. Я прикрыла глаза. Для меня это было почти так же, как ему — снова оказаться в этой комнате. Болезненно и страшно. Но в отличие от него я не могла быть уверена, что за свой проступок не получу боли. Я сдержалась, подавляя попытку отстраниться. Длинные пальцы прочертили овал лица, заправляя выбившиеся пряди за левое ухо.       Знакомое предательски наэлектризованное прикосновение. Химия на пределе смеси какого-то болезненного, почти интимного желания, страха, убийственной паники и необходимости посмотреть на то, что под маской. Снова ощутить, коснуться. Зачем?.. Я сглотнула, зажмурив глаза, и тронув край маски пальцами.       — Не нужно делать это из одолжения, — ладонь мягко обернулась вокруг моего запястья, отнимая пальцы от края личины. — Отвращение мне ни к чему.       — У меня нет отвращения, — почти раздражённо проговорила я, распахивая глаза. — Я даже не понимаю, какого хрена меня так тянет касаться тебя.       Тихий смех под маской:       — Ты позволишь касаться себя?       — Сейчас или вообще?       — Как пожелаешь.       Я сглотнула, недоверчиво разглядывая его. Это сон. Он обещал боли мне не причинять, не касаться без позволения. Слово пока ещё держал. Было неуютно. Невероятно болезненное ощущение, будто, если он не коснётся меня сейчас, я просто умру. Или если я его не трону хотя бы пальцем.       — В рамках приличий, — шумно втянув носом воздух, я замерла, закрыв глаза и напряженно ожидая его действий.       Плавное увлекающее движение. Бёдра и пах касаются крышки стола, ладони мягко прижаты к нему, с немой просьбой не убирать рук. В смеженные веки бьёт свет из окон. Под пальцами мягкие борозды древесины. Я не открываю глаз, но чувствую почти всё, слышу больше, чем, пожалуй, могла бы увидеть. В голове тревожным колоколом отбивается ощущение чего-то… противоречивого. «Он мой враг, я его ненавижу… Я хочу его уничтожить…», — мечется в сознании. По плечам пробегают тёплые пальцы. Ломанная линия от локтей до шеи — по телу прокатывается дрожь. Волосы отведены в сторону, шеи касается дыхание. Маска снята — лёгкий, почти невесомый поцелуй. Я шумно сглотнула, борясь с желанием обернуться, увидеть всё. Но знаю, прекрасно знаю, что не позволит.       Пальцы обхватывают моё запястье, отрывая его от стола. Грохочущий под кожей пульс обжигает дыхание. Поцелуй. Рука тянется выше. Пальцы касаются изуродованной шрамами кожи. И я начинаю плакать отчего-то. Беззвучные слёзы, словно это меня уродует огонь. Словно это моё лицо плавится, будто еловая смола в лесном пожаре, вспыхивает, сморщивается, причиняя нестерпимую боль.       — Это случилось здесь?.. — хрипло спросила я, ощущая тёплую ладонь поверх своей, прижимающую её к обезображенной щеке.       — Я не помню… — он чуть двинул головой, скользя рубцами по моим пальцам, словно пытаясь выдрать силой крупицы нежности к себе.       — Ложь, — я сглотнула. — Ты помнишь всё…       Чуть хрипловатый сбитый смех. Он встал ещё теснее. Свободная рука обернулась вокруг моей талии. Пальцы скользнули по поясу платья. Я втянула воздух сквозь сжатые зубы. По телу строевым шагом бежали мурашки. Волнами одна за другой.       — Ты невероятно проницательна, любовь моя… Да, я лишился всего здесь. Лица, жилья, дела… всего, что было дорого.       — Не называй меня так, — я чуть отвернула голову в сторону, откидываясь на его плечо. — Я не твоя любовь. И никогда не буду…       Дыхание обожгло кожу шеи, и снова поцелуй в ладонь, движение лица под пальцами. Словно кот или пёс, выпрашивающий ласку. Внутри всё сжималось от этой мысли. Хотелось взвыть. Я всхлипнула, стараясь сдержать эмоции. Не выходило. Это было слишком для меня.       — Почему ты плачешь?..       — Не… не знаю. Мне горько. Это слишком болезненно — знать, чувствовать. Я… я не представляю, как ты выжил, получив столько ожогов.       Усмешка с морем горечи и недоверия:       — Это было сложным. Но я выжил, хоть и… не надолго.       Я дёрнулась вперёд, отстраняясь от него, опираясь руками в стол и захлёбываясь слезами. Со мной говорит мертвец, меня целует мертвец, меня… любит мертвец. Трясло, как эпилептика. Кажется, в комнате стало невероятно холодно. Меня начало знобить, но почему-то глаз я так и не открыла. Продолжая дрожать судорожно вжимая ладони в столешницу.       — И всё же, тебе противно, признай… — шёпот обжог мочку уха.       Я дрогнула, чувствуя очередной удушливый приступ паники. «Что со мной не так?.. Почему я люблю Дамиана, а тянусь к этому ублюдку во сне? Почему я жалею его? Еще немного и начну оправдывать его поступки…», — тревожно металось в сознании. Я замотала головой, срываясь на крик:       — Моей гнили хватит перекрыть любой твой порок! — я выгнулась от скользнувших по спине пальцев, словно кошка, за лаской, прекращая орать, захлёбываясь новой порцией слёз и снова дрожа: — Зачем ты это делаешь?..       Плавное оборачивающее движение, словно куклу меня усадили на край стола. Губы обожгло дыхание:       — Потому, что ты этого хочешь не меньше меня самого…       Я всхлипнула, чувствуя чуть колючие шершавые губы, прижавшиеся к моим. Руки несмело вспорхнули вверх, обхватывая в колыбель изуродованное лицо, поглаживая большими пальцами скулы. Ловко скользнувший по нижней губе язык. Губы размыкаются, и он с улыбкой берёт инициативу в свои руки, придушивая меня непередаваемой страстью. Глубоко, резко… Знакомо. Я хочу открыть глаза, но боюсь. Только выгибаюсь, силясь прижаться к широкой груди. «Остановись!!! У тебя есть Дамиан! А это — враг!» — вопит сознание. Но… не могу.       Рывок за ягодицы вперёд, к краю стола. Я вскрикнула в его губы больше от неожиданности. Давление на сведённые колени, и он становится ближе. Медленное, издевательски предупредительное скольжение от щиколоток к коленям и выше, бёдра оглажены длинными пальцами. Словно он проверяет, как далеко я готова зайти. На что я готова сию секунду. Со своим врагом, в его логове, будучи в его руках. Ответов на этот вопрос даже я сама не знала. Или… всё-таки знала?..       Жгучее дыхание на шее, долгие влажные поцелуи. Язык Человека выплясывает жадный танец на коже, собирая испарину, стекающие на шею и грудь слёзы. И сладко, и противно. Бельё скользнуло в сторону. Пальцы огладили складки уже распалённой ласками плоти. Я влажная до того предела, когда между ног вот-вот начнёт предательски хлюпать. Улыбка в шею, мягкое введение пальца — беспрепятственно, безболезненно. Одного. Не так, как с фавном. Это сильнее, чем от кокаина. Мир качнулся. И никакой боли. Только это ритмичное движение… внутрь-наружу. Почти страшно… Я выгибаюсь на столе, запуская пальцы в его волосы, словно желая потребовать отстраниться, и упирающаяся в мужскую грудь свободная рука невольно улавливает такты грохочущего сердца. Там, под жилетом, под рубашкой и кожей. Сердце. Живое. И бьётся в одном ритме с моим. Сбиваясь от поцелуев и ускоряясь от движения бёдрами навстречу этому чёртовому пальцу в теле…       Перед закрытыми глазами всплывает образ Дамиана. Усталость, страх, осунувшиеся черты, заострившиеся, и землистый оттенок кожи.       — Нет…       Я выдохнула, распахивая глаза… в постели «карцера» на груди резко дёрнувшегося Дамиана. Дыхание сбитое. В бельё влажно, шея еще чувствует прикосновения губ. И в голове чётко формируется мысль о том, что я, кажется, изменила Рихтеру… во сне… со своим врагом.              Отказ во сне. Даже в чёртовом сне. И какова ирония — из-за моей человеческой стороны. Однако, я смотрю на неё совсем иначе. Даже сон не повод изменять. Я ценю это, тихо посмеиваясь, понимая, сколь нелепо знать все детали, всю суть происходящего. И тем больнее понимать, что даже с этой частью она сохраняет ненависть, и я боюсь, что, когда всё будет разложено по полочкам, она действительно меня уничтожит. Хотя бы за ложь…       Иллюзия рывком скрывает рубцы, всё еще помнящие её прикосновения. Эти тонкие ласковые пальцы, привыкшие к гладкому лицу, тонкие сухие ладони, из которых я готов принять яд, к сожалению, неспособный оборвать мою жизнь. Она делает вид, что дремлет, но только сердце грохочет в мой бок отбойным молотком. Растерянность, стыд, страх. Возбуждение, которое она торопливо отталкивает, отметает. Смахивает всё еще струящиеся от стыда слезинки. Моё бедное обманутое прекрасное дитя… И я твой же инкуб и обманщик, прости мне этот грех, моя маленькая любовь…       Поездка домой на несколько часов. Ожидаю в автомобиле, торопливо пытаясь переварить произошедшее во сне. Из головы не выходят её скачущие мысли. Готовность к принятию. Я сам же сделал хуже, вторгнувшись в её жизнь, показав идеальный облик, который никогда не смогу открыть полностью. Лицо из утраченного прошлого, тело, остающееся уродливым. Почему-то… Я пытался держать иллюзию и на нём — не выходит.       И тем страшнее, что после событий в переулке, когда эта безумная решила касаться запретного, я едва не потерял контроль. Что будет, когда дойдёт до постели… я боюсь представить себе. И всё же манящее милое тело, нежная кожа и взгляд яростного аквамарина… Сводит с ума. От неё перестаёт пахнуть смертью. Яды наркотиков покидают организм, и она становится чище праведных слёз, самых незамутнённых бриллиантов.       — Поехали, — она со вздохом падает на пассажирское сидение, потирая виски пальцами. — Ты прав. Сейчас… ещё не всё прошло. Слишком шумно, свет слишком яркий. Перебор запахов…       Я кивнул, выезжая с парковки:       — Всё в порядке, вопросов общий потрёпанный вид не вызвал?       — Я столько раз имитировала болезнь за прошлый год, чтобы прогулять школу, что можно Оскара получить вне очереди, — фыркнула Сара, — Тем более, после того, что показало зеркало в спальне… в гроб кладут краше… Так что, я больна…       Я с усмешкой направил автомобиль к фабрике.       — Подождешь, пока я возьму продукты?       Скептически вскинутая бровь:       — Давай я с тобой схожу, а то ты опять отравы наберёшь.       Я рассмеялся — даже при остаточной абстиненции она язвительна без меры. И в голове уже хозяйственно мечутся мысли о том, что взять и как приготовить. Я невольно любуюсь ею. Тревожно отбивается мысль о том, что не встреться мы, не попади она во всю мистическую кабалу — была бы прекрасной женой какого-то счастливчика. Не моей, никогда не моей… Мой удел — прозябание. И того, кто свёл нас, я ненавижу и боготворю одновременно. За своё счастье, построенное на её ненависти, и за её безвыходность из всей этой истории.       В супермаркете торопливо выбирает овощи, мясо, птицу, набирает корзину, выставляя её перед кассиром, и стремительно уносится из супермаркета — слишком яркий свет раздражает её, усиливая пульсирующую головную боль, которую не в силах убрать обезболивающие. В машине блаженно откидывается на сидении, глядя в потолок, отводя и прикрывая глаза, когда проезжаем слишком яркие вывески.       — Я приготовлю, — дома меня оттесняют от плиты.       — Тебе бы стоило отдохнуть…       Усмешка:       — Рихтер, я пять дней отдыхала. И хочу есть. И это точно не про твою колбасную глазунью, — она торопливо что-то смешивает в толстостенной кастрюле, выставляя её на средний огонь, — я могу забрать в карцер какой-нибудь стул?       — Зачем? — вопрос скорее по инерции.       Она пожимает плечами:       — Я всё равно пока под замком. Пол удобный. В рюкзаке чешки. Буду разминаться. Времени полно… — она неожиданно тепло улыбнулась: — Если захочешь, посмотришь. Вдруг что-то для портрета интересное найдёшь… Образы там… или идею. Думаю, я пока не в очень хорошей форме не только из-за веществ. Просто тело все… позабыло.       Я улыбаюсь её мыслям. В её голове зреет план и крутятся мысли о том, что худоба сейчас вполне к месту. Осталось только восстановить атрофировавшиеся мышцы, и стул заменит станок. Сара принюхивается к тому, что тушится в кастрюле, всыпая на глаз специи и соль. Руки сноровисто что-то шинкуют и смешивают. Я как невольный наслаждающийся наблюдатель почти исподлобья слежу за ней.       — У тебя есть пластинки с какой-нибудь классической музыкой?       Я задумчиво перебрал в памяти содержимое своего набора. Кроме классики у меня в принципе не обитало ничего. Выбрав Шуберта, я запустил проигрыватель. Сара взяла один из стульев, торопливо сходила в подвал, вернувшись уже в чешках на босу ногу. Лёгкая улыбка. Глаза закрываются. Тонкие пальцы держатся за кухонный остров.       Мне неизвестны все эти позиции и разминочные упражнения, я не знаю их, не понимаю. Но эти наклоны, острые плечи, выделяющиеся под тканью футболки, длинные ноги, почти невесомо порхающие. Я отвел взгляд, понимая, что вот-вот выдам поднимающееся изнутри возбуждение, которое было совершенно не к месту. Не переставая делать махи, Сара вернулась к плите, перемешивая пищу и убавляя огонь. И снова движения…       — Всё так плохо? — чуть насмешливо спросила она.       Я усмехнулся:       — Слишком хорошо, с учётом, что ты не ругаешься, не плещешь ядом и сводишь меня с ума…       Она чуть подрумянилась, делая какие-то танцевальные па, приближаясь в невесомом вращении на носочках, словно маленькая юла, едва достающая мне до подбородка. Всё еще слишком хрупкая после истощавшей её зависимости. И перед глазами та же картина, что в цирке — тонкая рука, гладящая шрамы на моём лице… Её рука. Я проваливаюсь в это видение, стремительно окутывая её объятиями и сажая на край кухонного острова.       Маленькие, чуть обветренные губы прижимаются к моим, скользя языком, призывая открыться, позволить. И я проваливаюсь в её требовательную нежность. В свой личный плен. Притиснутый стройными длинными ногами так близко, что интимность ударяет в голову, пробуждая желания, которые я прежде отталкивал. «Моя милая девочка… моя маленькая надежда…». Её пальцы скользят по лицу, почти вынуждая меня ослабить контроль… Но пока этого делать нельзя…       И я буду терпеть…