"Клетка для Суккуба"

      — Помоги мне... — я сижу задницей поверх покрывала на кафельном полу.       Рихтер оторвался от книги, разглядывая положение очередного этапа разминки. Пластичность восстанавливалась плохо. Карцер уже стал роднее всего. Я получала разрешение выйти, но, как правило, сама возвращалась в свой склеп через несколько часов. Свет бил по нервам, как и звуки. Я чувствовала себя вампиром, выбравшимся из склепа. Всё бесит, ничего не помогает. Остатки абстиненции.       — Что делать? — он отложил книгу на тумбу, поднимаясь на ноги.       Я невольно сглотнула, от пола видя распрямившееся мужское тело. В мозгу закрутилась тысяча непристойных картинок, но я себя осадила. Не стоит сейчас…       — Встань на колени позади и чуть надавливай на лопатки. Я должна достать лбом до колен.       Он покорно опустился позади. Давление. Я зашипела, чувствуя пружиняще растягивающиеся мышцы пресса, спины, поясницы, ягодиц и бёдер. По спине прокатилась дрожь от крупных ладоней на лопатках. Боль с возбуждением «Ох, как остро, господи…», — я закатила глаза, наконец прижавшись лбом к коленям, и замерла.       — Держи ещё. Скажу, когда хватит. Нужно, чтобы мышцы гореть начали. Тогда… ох… — я сморщилась от стрельнувшей в висок боли.       Ещё несколько минут. Мне нравилось, как он зачарованно смотрит. После растяжки — мостик, попытка сесть на шпагат, подползая к стене. Больно. Внутренняя сторона бёдер горит. Безумно. Кажется, ноги хрустнут, и всё закончится. Немного страшно даже, но… Я со вздохом растянулась до конца, вскрикнув.       — Может, не стоит так себя калечить? — он скептически вскинул бровь, глядя, как я утираю выступившие слезинки и испарину.       — Я сама виновата, — подойдя вплотную к нему, заглянула в глаза: — Не стоило забрасывать. Не стоило подсаживаться на дурь. Не стоило себя калечить больше, чем кто-то над этим поработал. Держи меня.       Ладони обернулись вокруг моей талии. Я встала на мостик, понимая, что с его ростом это прямо-таки проблематично. Усмехнувшись, я чуть напрягла руки, готовясь принять вес, закинула одну ногу на его талию, поддержка окрепла, вторую. Попыталась вывернуться, сделав переворот на руках через голову. Не позволил. В ягодицы упёрлась почти мгновенная эрекция. Рывок под поясницу, и я едва успела выставить руки, чтобы мы не приложились лбами.       Взгляд мутнеет стремительно. Я чувствую, как накаляется всё внутри от этого взгляда. Спина знакомо врезается в стену, выбивая из лёгких воздух. Только руку подложил, чтобы затылком не треснулась. Ноги удерживают меня навесу, обернувшись вокруг его талии. Заведённые над головой запястья прижаты к стене. Талию стискивает крупная тёплая ладонь, и дрожь волнами прокатывается по телу. Болезненно глубокий поцелуй. Рихтер чуть потянул мою нижнюю губу, вынуждая шире открыть рот. Язык рванулся внутрь, лаская и очерчивая нёбо.       Я тихо прогнулась в пояснице, прижимаясь к нему животом и зажмуриваясь от удовольствия. В голове тревожно отбивалось: если он сейчас остановится, я его покалечу каким-нибудь очень болезненным способом. Ладонь скользнула выше, под футболку, лаская грудь, и я снова поплыла, привычно ощущая подступающую влагу внизу. Я попыталась дёрнуть руками, высвободить их. Хотелось хотя бы волосы его тронуть, за шею ухватиться. Не позволил. Снова.       Тяжело дыша, уткнулся в мою шею лбом, переводя дыхание.       — Рихтер, я тебя ненавижу, вот просто… Какого дьявола начинать, если ты сам же нихрена не готов закончить???       Он чуть хрипло рассмеялся в мою ключицу, оставляя на ней неуловимый поцелуй. Серые глаза пробежались по моему лицу, сверх приличия долго задержавшись на губах.       — Давай съездим в галерею? — «плавно» перевёл тему Дамиан.       Я вздохнула:       — Всё равно ненавижу… — я подождала, пока меня поставят на ноги, и пошла в ванную. Хотелось хоть мельком на себя в зеркало посмотреть. Этого я делать опасалась до недавних пор, — Дамиан, я сейчас похожа на живое анатомическое пособие для показа образов жертв Освенцима. Какая галерея?..       Вздох из карцера:       — Парикмахерская на углу. Тебя отвести за руку, или справишься?       Я фыркнула, выдавливая зубную пасту на свою щётку. Нужно было хоть отдалённо привести себя в порядок. А прежде — вернуться в дом, чтобы перебрать оставшиеся пакеты с нарядами, которые со Дня Колумба так и лежали в шкафу. Я невольно покосилась на снова повалившегося в постель мужчину и вспомнила про странный черный комплект, сплошь из лент. «Интересно, на моих громыхающих костях это будет прилично смотреться или даже пробовать не стоит?» — мелькнуло в сознании.       Ну, если он подбирал на свой вкус — попробовать стоит. Я оценивающе оглядела себя в зеркале и полезла в душ, смыть пот после тренировки. Тело вес не набирало. Да пока оно и не нужно было особенно. Мышцы разогретые и разработанные приятно тянуло. Мне нравилась эта тупая боль. Вообще сейчас любая боль, перманентная, кроме абстинентной головной, казалась невероятной мелочью. И приятной к тому же. Закончив с банными процедурами, я замоталась в полотенце и выбралась из ванной. Прихватив рюкзак пальцами, я собралась выйти из комнаты, но почему-то застыла, поворачиваясь к Рихтеру:       — Ты уверен, что мне стоит выбираться наружу? Десятый день как-никак…       Художник задумчиво окинул меня взглядом и поднялся с постели, разглаживая складки на покрывале после себя:       — Рано или поздно это произойдёт. Думаю, сейчас самое время. Развеяться, узнать что-то… новое… — он чуть усмехнулся.       Я кивнула, открыла дверь и пошла наверх. В голове как-то вяло отбивалось, что лофт не так прост, как кажется на первый взгляд. Ладно, подвал он оборудовал специально для меня. Мудрое решение. В абстиненции мне действительно нужно было, чтобы раздражители стали минимальными. Ну и плюс ко всему, до какой же степени ему самому было не лень так носиться со мной, как курице с яйцом? Десять дней… Из них пять держать, чтобы я от натуги не порвала себе все связки и просто не расколошматила голову об стену от боли. Кормить с ложечки, заставлять смывать токсины, выходящие с потом. И как не мерзко было?..       «Как же стыдно-то блять?..».       Художник тоже выбрался из «бомбоубежища», блаженно растянувшись на диване всё с той же книгой на каком-то европейском языке, в который я даже вникать опасалась. В спальне на втором этаже всё было как обычно. Первые несколько минут даже давило пространство. После клетушки карцера она была нереально огромной и потолок куда выше. Я присела на край кровати, пытаясь унять дрожь. А сейчас еще и на улицу выйти надо. Там меня что, вообще в землю вобьёт?       Тряхнув головой, я полезла в шкаф, извлекая пакеты с одеждой. Комплект белья, которому я дала кодовое название «мечта Рихтера», оказался на удивление удобным, хоть и до страшного непрактичным. Такое каждый день носить — самоубийство. В пакете нашлись упаковки с чулками и колготками. Я с полуистерическим смехом представила, как Дамиан всё это выбирал и покупал. Скользнув в комплект, матерясь и расправляя перекрученные ленты, я сунулась в пакеты с одеждой.       — Что ж, черное бельё, значит и платье в тон…       Нашла. Представила, как оно будет на мне смотреться, и чуть не потекла снова. «Если он сегодня меня поцелует и уложит спать — я придушу его во сне…» — паскудно хихикнул внутренний голос. Перед парикмахерской переоделась в своё, периодически поправляя долбанные ленточки-резиночки, костеря про себя Рихтера последними словами от дискомфорта. В кармане рюкзака кошелёк. Денег как раз хватит на стрижку, хотя бы частичную эпиляцию и выщипать брови. Я со вздохом помолилась тому, чтобы там была именно парикмахерская, а не салон. Иначе я буду с половиной стрижки, одной выщипанной бровью и одной обработанной ногой.       По лестнице скатилась чуть ли не бегом.       Рихтер приподнялся на локте:       — Не торопись. Ты не брала деньги, но готовила. Это немного несправедливо. Я отложил деньги. Так что…       Вспыхнув, я опасливо взяла конверт, который он протягивал. Брови скользнули на затылок:       — Дамиан, это слишком много. И половины хватит. Даже одной пятой. На всё, что надо и даже больше, — я вытащила из конверта двести баксов и протянула сдачу своему «нанимателю».       Рихтер вздохнул и потёр лицо руками:       — Не отстанешь? — я помотала головой, сдерживая улыбку, — Идём…       Он поднялся с дивана и шагнул к книжной полке, вытягивая… первый том Марка Твена. Я сглотнула, вглядываясь в его лицо. «Откуда он знает, что я именно её брала почитать? Почему не что-то другое? Почему… господи, он у меня в голове просто поселился! Мудак прозорливый!» — отбилось в уме. Конверт лёг между главами. Дамиан со вздохом захлопнул книгу и убрал её на полку, на законное место:       — На карманные, если вдруг что-то будет нужно. Я буду добавлять по мере необходимости. Не на кокаин, не на алкоголь. Просто… трико для балета, пуанты, женские мелочи…       Я хихикнула:       — С тем, как ты угадываешь размеры белья и одежды на мои кости, боюсь, мне не придётся туда лазить… — я осеклась, — и мне всё равно неуютно. Я… как будто ворую…       Рихтер вскинул бровь:       — Это теперь так называется? Нежность моя, ты это заработала, как мы и договаривались…       Я вспыхнула от обращения. Первый раз он так назвал меня у зеркал, но тогда я от истерики вообще мало что соображала. А сейчас это грело душу. Все матерные эпитеты в его адрес испарились. Привстав на цыпочки, я тронула его щеку губами. Не из-за денег, а за эту… его «нежность».       — Спасибо…       Он улыбнулся уголком губ. Серые глаза впервые на моей памяти, искрились чем-то очень похожим на счастье. Я снова покраснела и выскочила из лофта, обуваясь в ботинки, которые в прошлый свой приезд прихватила про запас. Балтимор ночами покрывался тонким слоем снега и наледи.       Через несколько минут я сидела в кресле парикмахера, наслаждаясь процессом стрижки. В голове носилась мысль, что на предстоящей неделе Дамиан уедет. Чуть раньше, потому что хотел быть дома в Рождество. Я невольно полыхала, предпочитая думать, что являюсь причиной его желания быть в праздники рядом. Почему-то представлялась тихая семейная посиделка с Вандой и Лиамом, а потом на фабрику, в лофт, к Рихтеру. И это будет идеальным. До Рождества чуть меньше месяца, а я даже примерно не представляла, что кому дарить.       В своё последнее возвращение я узнала, что отца осудили на два года. Тяжело было представить, что он там переживает. Однако, папа в своей тюрьме оказался на удивление бодрым. Более того, их знакомство с Вандой состоялось весьма мило. Счастливый папа, стиснувший в медвежьих объятиях опешившую от такого порыва девушку, не дал ей даже успеть испугаться. Я помнила о её фобиях и была дико напряжена, когда она застыла, мгновенно побледнев, но потом, кажется, резко пришла в себя, выдавила улыбку и деликатно похлопала отца по плечу. Пришлось без уточнений объяснять, что не стоит так порывисто к ней относиться. Папа был смущён и долго извинялся. Ванда смущённо краснела и отводила глаза.       У меня почему-то закралось какое-то смутное подозрение на их счёт, но думать было рано об этом. Как минимум до освобождения. Адвокат уже подал апелляцию. Так что, следующий суд ожидался уже после Нового года. Я надеялась, что к тому времени буду чистой до той степени, когда смогу проходить свидетелем со стороны защиты. Как минимум, я жила с ним, прекрасно видя, какие условия у нас были, и понимала, что, если бы отец подворовывал, мы бы явно не ютились в такой тесноте самого дешёвого квартала Балтимора неполный год с моего возвращения.       А ещё, почему-то я начала оглядываться назад, словно всё уже закончилось. Словно я полностью поборола зависимость. Умом я понимала, что могу сорваться в любую минуту. Но стоило вспомнить бедного Дамиана, десяток дней проведшего со мной в заточении. Ванду, которая отмазывала меня перед школой, Лиама, который вообще не понимал, что происходит и куда я пропала, отца… который, кажется, всё уже понял… Я начинала осознавать, что клубы для меня теперь под запретом. С учетом всех последствий. Бары, возможно, с умеренным алкоголем. Очень умеренным и очень нечастым. Перед внутренним взглядом всё еще всплывало лицо алкоголички, которое было приклеено на зеркало.       Рихтер выбросил те страницы журналов. Я почему-то об этом пожалела. Хорошая, действенная оказалась стресс-терапия. Стоило бы сохранить и, прежде чем пуститься во все тяжкие, просматривать эти дьявольские снимки.       И всё равно я от чего-то верила, что закончилось. Всё закончилось. Просто дожить до выпуска из школы, устроиться на работу, слезть с шеи Ванды, Рихтера, снять маленькую квартирку на окраине. И рисовать, если не прогонит с занятий после выпуска. Быть может, встречаться. Я потёрла лоб пальцами, понимая, какую бредятину подумала. Встречаться. С Дамианом. Это всё равно, что меня запечёт курица, а не я её. Либо он меня просто выпнет, когда всё наладится, посчитав, что миссия выполнена, либо наоборот. Банальное «жили они долго и счастливо, пока не поубивали друг друга в один прекрасный день».       Ещё через некоторое время я заправила глаза обратно в орбиты после кабинета эпиляции, чувствуя себя предельно готовой даже к тому, чтобы меня убили. Как в том старом дурацком анекдоте: «коронер меня в случае смерти разденет, а я вся гладкая и красивая». Посмеявшись с собственного черного чувства юмора, я поплелась обратно на фабрику. Только сейчас удалось понять, что десяток дней заточения помогли как минимум вывести большую часть токсинов. Нужно теперь договориться с психологом о назначении медпроцедур в клинике. Любой. Очистить кровь и как… новенькая?.. Нет, новенькой я уже не буду.       Рихтер вышел из одной из комнат на втором этаже. Я в ней еще не бывала. Зато оценила вид самого художника. Красная рубашка, жилет, классические брюки, которые я, не скрываясь, просто обожала. Снова хвост, слава богу, не зачёсанный до безобразия. Я невольно сглотнула — почему мне больше по душе, когда он небрежный?       — Я могу воспользоваться косметикой из костюмерной для натурщиков? — чуть покраснев, я наблюдала, как он спускается по лестнице.       Дамиан окинул меня задумчивым взглядом:       — Ты прекрасно выглядишь без всякой косметики.       Я польщённо покраснела:       — И всё же?       — Как пожелаешь, — он чуть улыбнулся моим засиявшим глазам и поправил манжеты рубашки. — Если это необходимо…       Небольшое колдовство над своим внешним видом. Немного теней, блеск для губ, тушь. Взгляд стал выразительнее. Обескровленные долгой зависимостью губы стали значительно полнее. Я удовлетворенно оглядела себя в зеркале и со вздохом уложила волосы, ставшие похожими на что-то человеческое, в аккуратную непышную причёску. Почти небрежную.       Снова дорога в лофт. Я с сомнением оглядела в зеркале свою фигуру в непривычном белье и полезла в черное платье. Молилась, правда, только о том, чтобы оно не болталось на мне, как на вешалке, из-за худобы. Сейчас мне не хватало Миранды с её умением наводить красоту и подбадривать нужными словами перед встречей с Рихтером. Чёрный тюль с вышивкой поверх телесной подкладки с воротничком-стойкой, застёгивающимся на маленькую гладкую пуговицу, тонкие тюлевые рукава, чулки. Это будет нелепо смотреться с моими ботинками, но работаем, как говорится, с тем, что есть. Можно обуть кроссовки, но это будет ещё более несуразным.       Удовлетворённо оглядев себя в зеркале, я кивнула своим мыслям и шагнула из комнаты. Рихтер уже куда-то потерялся, так что я немного неуверенно проскользнула на первый этаж, чувствуя, как юбка платья поглаживает колени. Интересный эффект. Как обычно, к вечеру шёл снег. За высоченными окнами всё это выглядело сказочно. Я совершенно невольно залипла на зрелище. Пальцы скользнули по деревянной раме, и прошёл флешбек из сна. Стол из кабинета Человека. Снова поцелуй на шее, чуть шершавые губы, впивающиеся в мои. Доверчиво, уверенно, словно он знает, что глаза я не открою, дабы его не смущать ничем. «И почему я так пекусь о его комфорте?..» — просвистело в голове.       — Сара?       Я вздрогнула, резко обернувшись.       Рихтер зачарованно оглядел меня с ног до головы. Я покраснела, ожидая комплимента. Долго терпеть не пришлось, да и художник никогда не был банален:       — Красота перманентна, но в тебе она вечна, как в картинах Боттичелли…       Я судорожно напрягла извилины:       — Боюсь, Сандро не взял бы меня позировать с такими костями вместо привычных телес пышнотелых нимф.       Дамиан улыбнулся:       — Ты не безнадёжна… Что-то в памяти держится, — он приглашающе протянул руку.       Я со вздохом вложила пальцы в тёплую сухую ладонь:       — Ну очень сомнительный комплимент моим умственным способностям.       Он усмехнулся.       Прихожая, ботинки, куртка. Рихтер скептически изогнул бровь. Столь идиллический вид милой глазу леди разбавить пёстрой синтепоновой куртёшкой с синтетическим мехом и ботинками на толстенной подошве… Такое ощущение, что английской королеве дали в руки мешок мусора и обули в пушистые розовые тапочки-зайцы. Нелепо. Но искать обувь и пальто в студии было глупо.       — Стоило это предусмотреть, — немного мрачно выдавил художник, просовывая ноги в туфли.       Я вскинула бровь:       — После таких слов я себя чувствую игрушкой, которую наряжает не в меру сдержанный ребёнок.       Дамиан хмуро припечатал меня взглядом, вынуждая прикусить язык:       — Как я и говорил прежде, твой выбор одежды немного расходится с тем, что мне бы невероятно хотелось видеть в твоём гардеробе. Это может звучать грубо и не слишком приятно. Но я предпочту делать выбор до тех пор, пока у тебя не появится какой-то…       Я перебила со вздохом:       — Стиль, хорошо, я тебя услышала. Но, Дамиан, ты забываешь одну существенную деталь — я подросток, — чуть улыбнувшись, я встала вплотную снизу-вверх, вглядываясь в сводящие с ума серые глаза: — Если я буду одевать только то, что ты мне предлагаешь… Кем я стану?       Серость пронизывающе, словно сканируя, прошлась по моему лицу. Он задумчиво заправил прядь за моё ухо и чуть тронул лоб губами:       — Ты права. Но всё же мне сложно отказать себе в этом удовольствии. Завораживает видеть тебя другой. Без пошлости, без ярких, режущих глаз, красок, видеть настоящую… скрытую часть.       Я хмыкнула, проходя в гараж.       Дорога до пригорода Маунт-Вернон прошла в вялом обсуждении моды. Я поняла его мотивы, да и в основном его стремление сделать из меня нечто… не только сдержанное, но и приятное собственному глазу. Плохо укладывалось в голове, что я охотно подстраиваюсь и иду на уступки, молясь и надеясь только на то, что ему это понравится. А ещё поняла, что когда в понедельник вернусь домой, обязательно переберу гардероб и избавлюсь от действительно пошлого шмотья. Сейчас оно едва ли будет вязаться с моим ритмом жизни.       В голове предательски перекручивалось, что даже невзирая на свою «болезнь», я выполнила всю пропущенную домашку. Прежде такого не случалось. Я была слишком ленива. Но Рихтер упрямо приволок мне учебники от Ванды и стряс с Миранды отправку домашних заданий на пейджер. Пришлось учиться. И отмазаться головной болью мне не удавалось. Сказали — значит, надо. Тем более, когда рядом сидит суровый сенсей и метатель кистей.       В галерее не многолюдно. Вечер, до закрытия всего несколько часов. Я впервые была здесь. Центральный зал, в котором, как я знала, периодически проводили свадьбы и банкеты, множество мелких по бокам. И два из них были на пять лет выкуплены Дамианом для собственной выставки.       Я бродила по разгороженным гипсокартоном залам и рассматривала картины, пока мой ментор свинтил в неизвестном направлении, сославшись на необходимость решить пару вопросов с руководством.       — Привет, — на плечо легла женская ладонь.       Я вздрогнула и обернулась к Ванде. Стало понятно, какие он там дела улаживает. Стиснув свою опекуншу руками, я чуть не завизжала. Невероятно соскучилась по ней и Лиаму:       — Привет! Как вы там?       Она с улыбкой погладила меня пальцами по щеке:       — Нормально. Ты, как я вижу, уже тоже гораздо лучше. Скоро вернёшься домой, как сказал мистер Рихтер. Уже завтра вечером, — она оглядела зал с картинами. — Тебе здесь нравится?       Я осмотрелась, разглядывая полотна. Слишком много натуры. Слишком много блондинок. Полуголых. Не было бы той ситуации в классе рисования, когда я Рихтера застукала с той обсосиной, возможно, отнеслась бы более благосклонно. Но сейчас у меня лишь нервно дрогнули руки. Показывать ревность было не к месту, хотя она заполняла меня до краёв.       Ванда уловила это:       — У всех картин в этом зале есть один важный секрет, — она чуть улыбнулась, закрывая дверь. — И о нём не знает никто.       Свет в зале погас, и стало темно и неприветливо. Щелчок тумблера в щитке и над полотнами вспыхнуло ультрафиолетовое свечение.       Кажется, в этот момент передо мной рухнул мир. Вообще всё рухнуло. Каждое изображение показывало… меня. Моё лицо. Какие-то эмоции. Какие-то жесты. И везде, абсолютно везде, глаза. Смеющиеся, в слезах, прищуренные в улыбке, сонные, удивлённые. Поверх натуры, которая лишь скрывает то, что картина передаёт на самом деле. В конце зала висело полотно с тем положением, которое я приняла перед историей с зеркалом. Перед той показательной поркой, которую Дамиан устроил с фотографиями из журналов.       Я сглотнула, невзирая на то, что это были лишь люминесцирующие розовые росчерки, все детали переданы полностью. От волос до вздыбленных после его прикосновения сосков. И лицо сосредоточенно-обиженное. То самое, когда я думала, что он спит со всеми подряд.       Внутри что-то отозвалось, и я резко обернулась. Приближающаяся в темноте знакомая фигура. Я вздрогнула, чувствуя непередаваемый стыд. Рихтер несмело погладил мою щёку кончиками пальцев:       — Нравится?..       Я сглотнула, едва не отступив назад, и опустила голову:       — Ненавижу саму свою суть… За всё, что тебе наговорила и сделала прежде. И чем больше смотрю на образы, тем сильнее…       — Не стоит бросаться словами, которым нет основания. Ты… просто не знала всего, — он помолчал и добавил: — Но я рад, если открывшееся понимание доставило тебе хоть сколько-то удовольствия.       Я ещё раз оглядела зал, запоминая мельчайшие детали этого момента. Картины… Другие женщины… но главное — не они… совсем не они. Сделав шаг вперёд, я уткнулась лбом в грудь Дамиана, чувствуя ответное объятие, окутывающее за плечи, словно оберегающее, будто крыльями. Будто… черный плащ Человека. От проскочившей аналогии я вздрогнула, крепче прижавшись к художнику, стискивая пальцами отворот… жилета. Словно в издевательство — именно жилет.       Задрав голову, я недоверчиво вгляделась в черты, едва приметные в ультрафиолетовом свечении. Что я надеялась там увидеть? Рубцы? Маску? Волосы, рассыпанные по плечам русой… гривой. Тревога нарастала. Я сглотнула, тронув губами то место, где у ублюдка в маске были шрамы на шее. Гладко. И мягко. И даже щетины нет… И мне нравится. Как в губы ударил подскочивший в нём пульс.       Он чуть застонал, сдерживаясь, и руки крепче обхватили меня:       — Если не прекратишь, придётся вернуться на фабрику.       Я ехидно улыбнулась, чувствуя ощутимую выпуклость в брюках, уткнувшуюся в живот. Слишком уж он быстро реагирует. Надеюсь, только на меня. Обругав себя последними словами в собственной голове, я чуть привстала на цыпочки и скользнула языком между его ключиц в вырезе воротничка алой рубашки.       Он сглотнул и поволок меня к выходу.       — Дьявол… — я шагнула на свет из полумрака зала и сжала пальцами виски от яркости ламп. — Слишком светло… как иголку в мозг вогнали.       — Прикрой глаза, — Рихтер позволил мне отдышаться. — Могу донести на руках до автомобиля, но возникнет много вопросов, куда художник тащит полубесчувственную девицу.       Я хмыкнула, открыв глаза и оставив только слезящиеся щёлочки:       — Поехали отсюда, — внезапно меня пробрал хохот: — Слушай, ты же меня за шею покусал! А вдруг это не ломка вовсе, а я стала вампиром?!       Рихтер потёр глаза пальцами, сдерживая улыбку, готовую вылезти на серьёзном лице:       — Ты невыносима…              Провокаторша на пассажирском сидении с загадочной улыбкой смотрела в окно. Неоновые вывески, магазины, улицы и фонари. Больше её ничего не угнетает. Не цепляет. Просто множество разврата в голове. Который заставляет меня улыбаться, даже сдерживать смех. И все эти мысли с привкусом обречённости. Поверхностное зрение переходит в другой режим. Почти чиста. Больше нет морозника, остался лишь осадок от наркотиков, от которого можно избавиться в больнице, что она и планирует по возвращении домой.       Она скользнула в лофт, от чего-то пританцовывая, напевая какой-то ненавязчивый мотив. Мысли читать стало сложнее. Просто её хорошее настроение. Её мысли, которые резвым шорохом пробегают из одной плоскости в другую. Она отпивает воды и ступает на лестницу к спальне. Переодеться… Вышагивая на носочках, игриво глядя в глаза. И всё равно уже ни на что не надеясь.       «Глупая моя…».       — Погоди.       Она удивлённо замерла, поставив ногу на первую ступеньку:       — Что-то не так?       — Ты доверяешь мне? — она немного неуверенно кивнула. — До какой меры?       Сара задумчиво покачала головой:       — Дамиан, что ты задумал?.. Снова поиграть и развернуться на полпути?..       И в голове снова вспышки обиды, ругается за слишком частые игры. И спорить с ней мне трудно, однако причины она знает, но всё равно недовольна. Несколько шагов, её лопатки прижимаются к моей груди и светлые волосы волной рассыпаются по плечу. Пальцы прочерчивают тонкую талию, и вниз скользит молния платья. Она удивлённо замерла, аквамарин недоверчиво прищурился. И лишь когда платье скользнуло в сторону, оставляя её в черном комплекте и чулках. Я удовлетворенно улыбнулся её выбору.       — Вернёмся к вопросу… — пальцы очерчивают линию плоского живота, чуть задевая линию бюстгальтера.       Она сглотнула:       — Полностью.       — Умница…       Чёрный плотный шарф скрыл от её взгляда мир, и первый рубеж доверия она переступила без особых проблем. Тело почти невесомо в моих руках. И в светлой голове отбивается отнюдь не лёгкая паника, а возбуждение, любопытство. Она чуть подрагивает, чувствуя незнакомые запахи. В этой комнате она прежде не бывала. Моя спальня создана отдельно. И ко всем её секретам Сара едва ли готова.       Робкий протест от привязанных к изголовью тонких запястий.       — Мне начинать паниковать?.. — она чуть провела ногой по покрывалу, понимая, что текстура не из той спальни, где она ночевала прежде.       — Не думаю, моя маленькая нежность…       Знакомое приятное обращение чуть успокоило её. Растущее от соблазна возбуждение. Предвкушение, сводящее с ума. Только бы не коснуться так, как она сможет почувствовать полностью всё… Только бы не потерять контроль не вовремя. Одежда сброшена куда-то на пол.       Сара чуть подрагивает от напряжения, чувствуя, как кровать немного проседает под моим весом. Ощущения обострены. Остались только слух и обоняние, осязание почти ограничено. Навстречу поцелую движется почти рефлекторно, подрагивая от прикосновения тела над собой, от каждой точки касания. Будто перетянутая гитарная струна. И тонкое тело манит невероятно. И, словно подарок, оно обтянуто чёрными лентами белья, вызывая улыбку ломким ощущением.       Снова волна предвкушения. Губы очерчивают контур черных лент, покрывая бледную кожу поцелуями, впитывая возбуждённые волны мурашек. Она чуть кусает губу, пытаясь подставиться сильнее, собрать больше, ощутить всё самое прекрасное сию секунду. Пальцы прочерчивают внутреннюю сторону бёдер, задевая тонкую полоску белья, прячущую самое сокровенное. Мягкое давление и пальцы касаются влажной плоти. Судорожный вдох, попытка поймать чувство реальности, ускользающее в бездну.       Плоть распаляется невероятно быстро. И, избавляясь от белья, я вижу ровные белёсые полоски от чуть стянутой прежде поверхности тела. Губы касаются этой неровности, этих тонких перетяжек, лаская каждый дюйм, и она снова подрагивает, силясь выгнуться навстречу. Слишком тонкая, горошинки вздыбленных сосков почти со стуком перекатываются меж фалангами. И тонкая кожа с голубыми реками вен на упругих ареолах сводит с ума.       Стройные ноги обхватывают пояс в замок, не позволяя отстраниться. Распалена ласками до той меры, что кожей даже рубцов не ощущает, лишь извивается, кусая губы, прося наконец милости, лёгкости. Получить то, чего хочется уже очень давно. Пальцы чуть сжимают маленький остренький подбородок, и искусанные губы впиваются в мои, переплетая языки в буйной пляске желания. Тело тянется, и напряжение уже сводит с ума. От неё пахнет такой разрывной страстью, что можно впасть в безумие.       — Рихтер, либо ты это сделаешь, либо лучше не развязывай меня вовсе и дай тут сдохнуть… — хрипло проговорила Сара в мои губы, — потому что, если ты сейчас резко остановишься, я сверну тебе шею и утоплю в заливе…       -Чш-ш-ш… — прижимаюсь к искусанным губам.       Движение резкое, до половины… и крик улетел в поцелуй. Она едва слышно всхлипнула, старательно пытаясь расслабиться. «Умница…», — пролетело в мыслях. И этот влажный тугой обжигающий плен сократился снова. Ещё одно медленное, более глубокое движение и тугая плоть поддаётся, пропуская меня глубже. Вместо крика появляются стоны, почти неслышные, почти невесомые. Она подаётся бёдрами, привыкнув и требуя большего, вынуждая меня продолжить.       Иллюзия покидает лицо, держать всё одновременно, испытывая эту острую грань реализованного желания, невероятно сложно. И куда сложнее от кричащего сознания моей маленькой любви. От боли, которую перетерпела, от наслаждения, которое ей только становится знакомым, не познано и на сотую часть.       Поначалу плавность, позволяющая ей ощутить собственное тело, осознать желания, затем усиливающийся ритм, и маленькие губы искусаны до крови, изогнуты то в страсти, то от перманентной боли. Она извивается, поднимаясь на лопатках, скользя розовыми ареолами по моей груди. Привязанные к изголовью руки обхватывают тонкими пальцами кованные прутья. Она тихо вскрикивает, опадая на постель, полностью подчиняясь, покоряясь, не имея сил больше сдерживаться, противиться собственному чувству удовлетворения.       И на вытянутых руках я созерцаю это ломкое сильное создание, полностью разметавшееся в горячечной страсти. Обхватывающие пояс ноги притягивают ближе к лону, словно сжимаясь, обхватывая, сводя с ума первозданной узостью. Чуть подрагивающая маленькая упругая грудь от каждого глубокого толчка манит, с приоткрытых губ сыплются стоны.       — Дамиан… — на последних крохах дыхания шепчет Сара.       Я ускоряюсь, вознося свою любовь до самых первых в её жизни вершин, четко ориентируясь на сознание, на её ощущения, на эти яркие краски, что в её голове кружат красноречивым калейдоскопом. И крик её удовольствия разрывает на части куда быстрее, чем по телу прокатывается волна встречного оргазма.       Она опадает, тяжело дыша. Светлые волосы липнут ко вспотевшему лбу, кровь выступает из прокушенной нижней губы. Я собираю её поцелуем, но она лишь улыбается, почти не отвечая на ласку. Слишком ново всё. Слишком сладко было, и сейчас стоит перевести дыхание.       — С ума сойти… — она выдыхает в потолок слова, проталкивая их пересохшим горлом.       Перемещаюсь в сторону, испытывая безумное головокружение, и мир, словно её собственный, сверкает сполохами, то ли от слившихся сознаний, то ли потому, что предначертанная всё же стала моей. И я первый у неё… Это плохо укладывалось в голове. Она готова была уничтожить себя ядами, но никому не позволяла касаться себя прежде.       Торопливо обрядившись в одежду для сна, я отвязал ленты с её рук, вернул иллюзию и снял шарф. Сара вымученно улыбнулась, приподняв руку и скользнув пальцами по моей щеке. Губы дрогнули в улыбке. Аквамарины скрылись под трепещущими ресницами. Я подтянул её запястье к своим губам:       — Спасибо за твоё доверие…       Она лениво улыбнулась, зажмуриваясь, скручиваясь в тугой клубок умиротворения:       — Дамиан…       — М-м?       — Я тебя люблю… кажется…