"Клетка для Суккуба"

      По пояснице пробегают тёплые пальцы, но сон слишком крепкий. Я только чувствую щекотку, но ещё не в состоянии на неё среагировать. И общее сонное состояние ещё не совсем позволяет мне сориентироваться на ощущениях. Он меня путает, оставляя возможность только слышать и частично осязать, вдыхать запах своего тела. И на этом — всё. Я не в праве прикасаться, не в праве видеть его. Злит безмерно. И это его вечное: «Пока не следует».       Разлепив левый глаз, я подтянула к носу одеяло и повернулась задницей, придавливая своими костями другой край, чтобы он не лез:       — Отвали бога ради…       Рихтер чуть тронул губами мой затылок:       — Не в настроении?..       Я фыркнула, заковыриваясь ещё глубже в подушки.       Он утащил меня из его собственной спальни обратно в угловую, пока я спала. Ту комнату я опять же даже рассмотреть не успела. Обнаружить себя утром опять в знакомом помещении было неожиданно. Еще и одетой. Если бы не довольная рожа художника и слишком влажные намёки в последующее утро, я бы подумала, что мы вообще не переспали.       — Рихтер, если ты… а-а-а… да иди ты в задницу со своими тайнами… — я выбралась из одеял и полезла в шкаф за полотенцем.       Сегодня триумфальное возвращение в школу. Ещё и из лофта. Ещё и с полностью выполненной домашкой. И без зависимости. И… «о господи, я лишилась девственности…» — почти ехидно выдало серое вещество, — «прям повод для гордости». Я со вздохом влезла под струи душа, отмечая мелкие синячки и засосы по почти всему ночному маршруту следования губ Дамиана. Злилась бы, но это было приятно. В какой-то мере… И всё же, больше злили ограничения.       Из душа в спальню. Художник всё так же валяется в постели, закинув руки за голову, наблюдая за моими сборами почти с ленью. Ему-то по барабану. Он сегодня уедет. А я неделю буду опять сидеть, как барбос в ожидании хозяина. И ведь не запретил исследовать оставшуюся часть лофта… и прекрасно знает, что без разрешения я не полезу. «Ненавижу…» — отбилось в мозгу. Я сдёрнула с вешалки свою школьную блузку, пропихивая руки в рукава и воюя с почему-то застёгнутыми манжетами.       — Я не совсем улавливаю причины твоего недовольства. — донеслось с кровати, — всему своё время… немного потерпи, привыкни к тому, что есть…       — «Привыкни к тому, что есть», — передразнивая, прошепелявила я, — не хочу больше привыкать… Я тоже видеть хочу! Касаться…       Рихтер слушал эту трель второй раз за последние двенадцать часов. Поэтому только устало закатил глаза и стиснул зубы покрепче. Я выковыряла из сумки упаковку колготок и устроилась на край постели, натягивая их на себя, сдувая выбившиеся пряди из пучка, который скрутила перед душем. Два раза перекрутив всё задницей вперёд, я ощутила заинтересованно приблизившегося мужчину, которому, похоже, была по душе встрёпанная психующая школьница.       — Только тронь… — мрачно буркнула я.       — Застонешь меня насмерть? — насмешливо отозвались из-за спины.       Я покраснела, разворачиваясь и планируя кинуть в него бесящими колготками. В итоге была придавлена к постели с завернутыми за спину руками.       — Рихтер, я тебе что-то оторву…       Дыхание обожгло щеку. Колготки перетянули руки. «Дьявольский мать его капрон!» — я попыталась дёрнуться, схлопотав шлепок по заднице:       — Маленькая… злобная… мегера… — почти насмешливо проговорил он.       Навалившееся сверху тело вжало в постель, почти воткнув носом в перепутанные одеяла. Влажная дорожка поцелуев в шею чуть поумерила желание вырваться и убить на месте. Скользнувший за ухом язык запустил реакцию из мурашек. Я охнула, окончательно расслабляясь. Сбившаяся под живот школьная блузка, бельё скользнуло в сторону, позволяя ему завершить начатую экзекуцию. Мягкое поглаживающее движение пальцев, распаляющее уже увлажнившиеся складки. Улыбка от того, что я за мгновение намокаю в его присутствии.       — Ты, между прочим, тоже быстро реагируешь… — в тело скользнула пара пальцев, — м-м…       Меня вздёрнули на колени, связанные колготками руки свело судорогой от резкого толчка в тело. Я закатила глаза, чувствуя это вхождение до упора. Уже не жалеет, не даёт привыкнуть. Вбивается сразу и до конца. Пальцы стискивают ягодицы, направляя, удерживая, задавая ритм, скорость, глубину. Я могу только скулить в одеяла от удовольствия и бесперебойно бегущих по телу мурашек.       Колени начинают расползаться, но это же, мать его, Дамиан — рывок за плечи вверх, тело прижимается к его груди. Крупные руки скользнули под блузку, сжимая пальцами соски. Толчки усиливаются. Горячее дыхание щекочет шею, и я физически чувствую его улыбку, довольную, кошачью. Внутри всё пульсирует и затягивается. Тело начинает сжиматься внизу живота, отзываясь на каждую фрикцию.       — Я в школу опоздаю… — пытаясь вспомнить, как дышать, буркнула я.       Рихтер ускорился, вынуждая меня с криком словить первый оргазм. Мир поплыл. Да, это было сильнее любого кокаина. Как Миранда и говорила — если любовник «ас». Длинные пальцы скользнули в низ живота, поддразнивая, вынуждая теснее вжаться в него, пытаться самой задать нужный темп. Второй… меня уносит в какие-то неведомые дали. Протяжный стон в шею запускает волну жара вдоль тела — он тоже получает разрядку, продолжая до болезненной резкости вдалбливаться в меня, чуть покусывая шею. Я вскрикнула, чувствуя, что из тела будто все кости разом вынули.       Дёрнувшись в последний раз, Рихтер выпустил меня, позволяя ничком рухнуть на кровать и наваливаясь сверху. Тяжёлое дыхание в висок, не менее тяжелое тело, ощущение липкой влаги между ног…       — Если я забеременею — отцу будешь сам объяснять, как я с тобой связалась… — хрипло проговорила я.       — Не забеременеешь, — абсолютно уверенно ответили сверху. — До начала занятий, к слову, полчаса…       Я с рыком попыталась скинуть его с себя. Пропорции были явно не на моей стороне. Послышался немного хриплый от возбуждения смех. Колготки развязались, и я потёрла затёкшие предплечья, сползая с кровати под самодовольным взглядом своего «аса». Торопливое влезание в новые колготки. Первые пришли в негодность после связывания. Я нырнула в юбку и сунула ноги в гольфы формы.       — Это такой фетиш что ли? Ну, связывания там… ограничения?       Он чуть усмехнулся:       — Вроде того. Полагаю, если тебе не нравится, мы всегда можем перестать…       — Перестать вообще заниматься… сексом? Любовью? — я хмуро посмотрела на довольно развалившегося среди одеял Дамиана: — что это вообще? Может, я тупая и не понимаю, что между нами происходит?..       Рихтер выбрался из постели и встал вплотную. Тёплые чуть шершавые пальцы, пахнущие масляными красками, приподняли мою голову за подбородок:       — Во-первых, это далеко не «просто секс». Не в твоём… не в нашем случае, — его большой палец очертил мою нижнюю губу, чуть надавив на ранку, которую я прокусила в свой «первый раз», — Во-вторых, фетиш? Интересное название. Если тебе так удобнее, пусть будет фетиш. Просто мне это… — он склонился, выдыхая последнее слово в поцелуй: — нравится…       Я дёрнулась вперёд, как обезьянка, обвивая его шею руками, запрыгивая, обхватывая ногами за талию:       — Не хочу в школу… — почти хныкнула я.       — Туда и не надо хотеть. Туда надо ходить. Это не обсуждается, — просто ответил он, поднимая мою сумку и не пытаясь меня скинуть.       Меня вынесли из спальни, поддерживая под задницу, будто я просто веса не имела. Зато чуть опять не потекла от тёплой ладони под юбкой, лежащей на ягодицах. Школьная куртка от комплекта формы, ботинки, сумка. Я сунула руку в карман сумки, проверяя документы и ключи от дома и студии, превратившиеся в одну огромную связку, которой можно было при желании одним броском сбить вражеский самолёт. Я с любопытством покосилась на гаражную дверь, внутренне поймав себя на бредовой мысли, что хочу залезть в багажник и поехать с ним.       Но бредни бреднями, а до школы времени всё меньше.       — Автобус в начале улицы. Иди, — Рихтер тронул губами мою макушку.       Я надула губы, пихнув его в бок локтем:       — Ты хоть скучать-то будешь?       Дамиан терпеливо вздохнул:       — Ни в коем случае… — чуть улыбнулся на мои взметнувшиеся брови: — буду конечно. Беги.       И я послушно побежала, впечатав в его губы короткий поцелуй.              Уроки прошли незаметно. Преподы удивились резко появившимся тетрадям с отработками. Сияющая, как надраенная кастрюлька, Миранда, чуть ли не прыгая, оценила моё посвежевшее несмотря на заточение лицо. Никаких разговоров о наркотиках. Никаких провокаций. Даже Клодия не раздражала.       — Они с Маршалом опять разошлись, — сообщила мне Ми. — Он только недавно допёр, что эта курица в прошлый раз тебя пыталась под тех бугаёв подложить, прикинь?       Я вскинула брови. Об умственных способностях Маршала я была лучшего мнения. Что ж, прикрытия задницы уже не было, и Клодия стала отменной боксёрской грушей с шепотками по школе. Но, не моей. Я вообще старалась быть тише воды ниже травы, как и обещала миссис Портман.       — Как смотришь на то, чтобы после занятий пойти в спортзал поупражняться с танцами? — я поправила сумку на плече, двигаясь в класс английской литературы.       Ми вскинула выщипанную бровку:       — Я думала, ты пошутила, когда заикнулась о чешках…       Хмыкнув, я нервно потянула воздух носом:       — Когда отходняк закончился, танцы помогли. Во-первых, мышцы и кости выкручивало, и всё было напряжено так, будто я поезд толкала против движения. Во-вторых, когда я стала заниматься, головная боль ушла в мышцы полностью. Помогла отвлечься, — чуть вспыхнув, я перевела взгляд на Ми: — ну и в-третьих, Дамиану нравится.       Подруга вцепилась в мой локоть с сияющими глазами:       — Ох, ты ж, святые коровы! Уже не по фамилии, уже по имени… И могу поспорить, он тебя из зависимости и вытянул. Десять дней бок о бок… У-у-у… О’Нил! Я жажду подробностей! Расскажи… а лучше — нарисуй!..       Я хихикнула и покачала головой:       — Нечего рассказывать. Всё как у всех. Больно, потом приятно… и нихуя не видно!       Миранда расхохоталась, войдя в класс, чем перепугала народ:       — А что ты там увидеть собиралась?.. Детка, посмотреть можно и порнуху. А тут чувствовать надо!       Я фыркнула, падая на своё место и вынимая из сумки принадлежности. В голове всё ещё тревожно металось — что Рихтер прячет? Какого дьявола все эти шифровки с привязанными руками, завязанными глазами? Он невероятно круто сложен, от него пахнет… им. Чего-то стесняется… это понятно. Знать бы еще — чего? С другой стороны, ну да, фетиш… вот нравится ему…       Я вскинула бровь от собственного озарения. Шлепки, связывания… «Охренеть…», — просвистело в мозгу. Я осадила поднимающееся возбуждение, пытаясь не выдать рефлекс от флешбеков. И ведь мне это нравится. Ну, почти всё. Шлепки точно понравились. И то, что за ними последовало. Но, мать его, как долго ждать-то, чтобы можно было затискать его в процессе и всё увидеть. У меня просто ноги сводило от желания видеть его глаза во время оргазма. И не только ноги, если признаться.       По завершении уроков я спросила разрешения у физрука, опешившего от появления главной прогульщицы, на то, чтобы потанцевать в зале. Разрешение дали. Я пошла в раздевалку под удовлетворённое хмыканье Миранды. Мой шкафчик с чирлидерской формой. Да, когда-то я занималась и этим. По возвращении форму выдали скорее по инерции, не собираясь уповать на «подающую надежды» несостоявшуюся балеринку. Что ж, пришло время попытать удачу и испробовать собственные навыки с более предвзятой публикой. Миранда, в отличие от меня, танцы не забросила. Могла помочь. Потому, когда мы вошли в зал, подходя к станкам для растяжки, я ощутила себя полным бревном.       — Детка, ну ты же не будешь огорчать мамулю? — Ми вздёрнула бровь, когда я со скрипом вывернула ноги в первую позицию. — Всё позабыла… Хочешь, я поговорю с миссис Эллиот, чтобы тебя вернули в студию?..       Я фыркнула:       — Ага, и начать с самого начала? Нет… спасибо. Тем более, профессионально я этим заниматься не планирую. Просто… просто создать приятное глазу занятие для себя и для Дамиана…       Ми снова загорелась азартом:       — А он хорош, раз ради него такие жертвы от моей несгибаемой девочки… Садись на лавку, сейчас буду твои ножки откручивать…       Я покорно плюхнулась на одну из лавок, стоящих по периметру спортзала. Ми начала растягивать мои стопы. Массаж, переходящий в достаточно болезненные скручивания и развороты. Кажется, сухожилия вторили треском моему шипению. Однако, это было необходимо. Я с каким-то мазохистским удовольствием ощущала эту остренькую боль, чувствовала, что она не от ломки, не от того, что отходняк выламывает тело до хруста.       Снова к станку. Ноги порхают без устали. Кости с трудом позволяют реализовать заученные до автоматизма движения, которые я прежде без какого-то напряжения могла показать и выполнить на твёрдую пятёрку. Сейчас и на десятую долю единицы не выходило. И да, Дамиан, как всегда оказался чертовски прав — мне нужно трико для занятий. Даже в чирлидерской форме для «начинающих проституток», как шутили в школе, было удобнее, чем сползающих леггинсах и футболке Рихтера, приватизированной в своё пользование.       — Погоди, — попросила я, когда Миранда после тренировки собралась выйти из зала. — Стань в центре и постарайся на ногах держаться твёрдо. Вообще, как вертикальный станок.       Миранда расхохоталась:       — Птица моя, это стрип-шест, а не станок, а то словечки такие умные, прям ух-х-х…       Но Ми покорно вышла в центр зала. Я прикрыла глаза, вспоминая музу цирка, перед внутренним взглядом представив себе Человека. А потом всё же поставила вместо него Дамиана. В голове отозвалась улыбка художника. Благодарная, кажется. Я улыбнулась в ответ. И в голове заиграла мелодия, вынудившая меня начать двигаться.       Почему-то мне казалось, что с закрытыми глазами всё стало легче получаться. Перед внутренним взглядом цирк. На сцене Рихтер. Только я не поступаю, как с Человеком. В противовес — стремлюсь не оттолкнуть, а прижаться, подластиться. Ощутить эту тёплую нежность, приблизиться, коснуться. На самых кончиках пальцев — вращение. Тело извивается, словно само, теснее, изворачивается, касается, словно льнёт. И болезненные, плавные изгибы, оплетающие руки. Скользящие по мужскому телу в моей голове. Движения — движения... бесконечные. Арабеск, лёгкая поддержка, изгиб в полумостике до лёгкого треска в шее и позвоночнике. Опять вращения. Шаги на носочках, невесомо лёгкие, плавные. Поддержка за плечи, почти вертикальный шпагат. Тело складывается на девяносто градусов, и взлетающая нога над головой. Я замираю, чувствуя солёные дорожки на своём лице. От боли и тоски.       «А ведь он только сегодня уехал…».       А образ меняется, и перед внутренним взглядом упырь в маске, к которому у меня животное разрывное желание. Откуда-то вылезшая тяга касаться его, дарить… что?.. Себя… Я люблю его той любовью до самой жгучей ненависти. Не из-за уродства. Из-за поступков. Он тянет руку, закрывая мои глаза своей ладонью. И свободная рука касается… гладкой кожи, которую скрывает маска.       «Безумно…» — шепчет голос ответ на мой вопрос…       Музыка в голове затихает.       Я распахнула глаза, продолжая поглаживать пальцами щеку Миранды.       — Куколка, я… — подруга прочистила охрипшее горло: — это было… вау… Если бы я не знала, для кого ты такое репетируешь, кончила бы сразу и позавидовала ему.       Я улыбнулась, смахивая слёзы с лица:       — Он толкает меня на подвиги, — я обняла Ми, переводя дыхание, чувствуя, что она… действительно возбуждена.       Тёплые тонкие ручки обернулись вокруг моей талии, чуть погладили лопатки в вырезе формы. Я дрогнула, стараясь сдержать себя. Не будет ничего, я не бисексуальна. Просто каждая из нас удивлённо осознала, что красота… привлекает. И не имеет пола.       — Я рада, что ты завязала, Сара, — Ми тихо всхлипнула в моё плечо. — И мне так невероятно стыдно, что я посадила тебя на эту дрянь. Не стоило этого…       — Всё нормально. Тогда, в самом начале, я бы не выжила без дури. Просто… увлекаться до такой степени не стоило. А теперь… теперь всё иначе, — я чуть отстранилась, стирая бегущие слезинки с лица подруги. — Я тебя очень сильно люблю, моя королева дружбы.       Ми всхлипнула, прижимаясь лбом к моей щеке и обнимая ещё крепче. Я только сейчас поняла, как тяжело ей было всё это время, не имея зависимости, наблюдать за моими тщетными попытками слезть, будучи инициатором появления дури в моей жизни. Она испытывала стыд и страх, понимала, что я более нестабильная, чем тротил рядом с курящим работником бензозаправки. И, я могла поклясться, винила себя после того раза, когда я второй раз в жизни попыталась вскрыться. И ведь прекрасно понимала, что от неё это едва ли хоть как-то зависело.       — Что-то я расклеилась, как старый башмак мистера Валенштайна… — Ми отстранилась и смахнула слезинки. — Помнишь? В шестом классе вёл у нас географию штата…       Я улыбнулась. Старик полгода отказывался покупать себе новые ботинки в протест о низкой зарплате. Потом миссис Портман всё-таки выставила ему повышение оклада только для того, чтобы не ходил в своих перемотанных скотчем говнодавах. Тогда нам это казалось забавным. С возрастом, когда пришло понимание, географа стало жалко. Всем. Абсолютно. Особенно, когда он уходил на пенсию и не поскупился, купив абсолютно всем из персонала и школьников по маленькому, недорогому сувениру. На память. Его брелок-глобус я нашла при переезде. И заменила им блестящий презерватив со старой связки.       Валенштайн умер в прошлом году. В нищете и одиночестве. Даже дочка из Детройта не приехала на похороны. Хоронили всей школой. Пожалуй, это были первые в моей жизни похороны, на которых пришлось присутствовать. И я не жалела. Он был бунтарём, и что-то я в нём видела несгибаемое. Уже после нам рассказали, что он прошёл Вьетнам, будучи наводчиком, и имел кучу наград в шкафу и ранений на теле. Сложный человек со сложной судьбой.       Через некоторое время мы распрощались, и я направилась домой. Лиама должны были привезти на школьном автобусе через два часа. Так что, я вполне успевала приготовить ужин и навести дома порядок. Это было не так просто. Комнаты были достаточно большими. После отцовской квартиры эта была почти в четыре раза больше.       А ещё я стала изучать язык жестов. Какие-то элементарные вещи. Но самый главный жест от младшего брата — «улыбнись». Его я запомнила и буду помнить вечно. Это постукивание по щёчкам, вынуждающее улыбаться не натужно, не с натяжкой. Открыто. Светлый мальчишка, покалеченный беспощадной природой. Непередаваемо хотелось его оберегать. Ведь даже после операции ситуация не сильно изменится. В десять лет Лиам слышал, как после баротравмы. Через толстый слой подушек, воду и бетон. Едва пробивающиеся звуки.       Это было опасным. Он мог не услышать приближающийся автомобиль на дороге, предупреждение… Мог не увидеть опасность. То, что для нормального человека было привычным, для него представляло явную опасность и тревожило прежде только Ванду, а теперь и меня.       Зазвонил домашний телефон.       Я вскинула брови и подошла к аппарату, убавив огонь под кастрюлей с тушёной индейкой.       — Алло?..       — Детка! — бодрый голос отца заставил меня улыбнуться. — Как ты?       Я опустилась на пуфик под телефоном:       — Всё отлично. Хозяйствую, чтобы потом за домашку засесть. Как твои дела?..       Отец вздохнул мимо трубки:       — Волновался. Ванда говорила, что у тебя… сложная реабилитация. Да и Ларри рассказал, что было на суде… Детка, я верно понял?.. — он умолк.       Я скривилась, понимая, что врать смысла нет. Отец узнал. Но и уже знал, что всё позади. Я… в завязке. Окончательно.       — Верно. Я бросила. Теперь окончательно. И… возвращаться к этому не стану… Одного раза пережить всё, что связано с отказом, мне хватило.       Снова тяжкий вздох на другом конце провода. Для него это удар. Удар, что я позволяла себе такую придурь. И стыд, что не предотвратил. Господи, как же мне хотелось свернуть собственную шею за то, что столько разочарования своим близким принесла.       — Пап, забудь это пожалуйста. Твоей вины нет. Мне помогли так, что все привычки ушли в прошлое… — я вздохнула и чуть улыбнулась, чтобы разрядить обстановку: — а еще я вернулась к танцам…       В отцовском голосе послышалась добрая улыбка:       — Это очень хорошо. Но, милая, прошу… больше не делай этого. Не принимай наркотики.       — Никогда, — я ответила это твердо и уверенно.       Хотелось рассказать про Дамиана. Поделиться, но, когда я представила реакцию отца на разницу в возрасте — желание отпало. Пока ему лучше оставаться в блаженном неведении. Придёт время — познакомятся. Но… не сейчас. У него и так из-за меня седых волос за последние несколько месяцев прибавилось основательно.       — Детка, на предстоящей неделе Ларри проведёт переоформление квартиры в твою собственность, — уже по-деловому проговорил отец. — Чтобы жильё не упорхнуло в неизвестность. Распорядителем до совершеннолетия будет мисс Локвуд. А дальше ты уже сама решай.       Я вскинула бровь:       — Стоп… В каком смысле? Тебе самому после освобождения там жить. Ванда говорила, что вы подали апелляцию… или я что-то напутала?       — Нет-нет… Всё так. Просто имущество могут продать с молотка. Поэтому я хочу всё-таки обезопасить тебя и себя. Это необходимо, — его голос неуловимо потеплел. — И я рад, что ты волнуешься о своём старике…       Я хмыкнула, отмечая открывшуюся входную дверь и всклокоченного Лиама. Мальчик был расстроен. Я обратила внимание на полуоторванный рукав куртки и опухшие покрасневшие глаза. Что-то произошло. И без Ванды я не узнаю, что именно.       — Пап, мне пора. Малыш из школы вернулся. Люблю тебя…       — И я тебя, моя принцесса. Удачи…       Положив трубку на рычаги, я метнулась к мальчику, грохаясь на коленки. Лиама трясло. Я осмотрела лицо и руки. Только растрёпан не в меру. Под рукавом, который словно оторвать пытались, на запястье красные следы от ладони, словно пережал кто-то слишком сильно. Мальчик, продолжая дрожать, стянул ботинки и куртку с моей помощью и забрался на диван в гостиной, обхватив себя руками.       Я суетливо рванулась к вещам, проверяя пейджер. Сообщения с просьбой забрать Лиама от Ванды не приходило. Значит, она не в курсе ситуации. Приедет через час с лишним… Тогда и будем разбираться. А пока я выстраивала в голове планы убийства того, кто посмел обидеть младшего, хоть и сводного брата.       Опустившись на край дивана рядом, я провела пальцами по его взъерошенным волосам, пытаясь их хоть немного пригладить. Лиам дрогнул и привычным жестом стиснул мою талию. Только на сей раз утешал не он. Ему самому требовалось утешение и забота. Я чмокнула встрёпанную макушку, отвечая на объятия. Стойкая ненависть к обидчику росла тем больше, чем я чувствовала его дрожь. Руки на автомате поглаживали спину и голову Лиама. Он не плакал. Просто сидел, вцепившись, как маленький, словно кого-то боялся. В голову закралось смутное подозрение.       Я взяла с журнального столика блокнот и карандаш, которые мы с Лиамом использовали для общения. Задавать сейчас вопросы о состоянии было не очень верно. Едва ли он мне расскажет что-то. А вот поинтересоваться, голоден ли он, стоило. Учился он дольше и интенсивнее.       В ответ на записку он неуверенно кивнул, и мы переместились в кухню.              Пальцы скользят по столешнице. Твёрдая лакированная поверхность, знакомая каждой шероховатостью и неровностью. Я провёл за этим столом не один год. Смотрел в эти окна и на весело потрескивающий очаг мириады раз. Прежде, чем всё это кануло в пожаре, оставив мне на память уродливые шрамы и людское отвращение. Лишь воспоминания…       Взгляд переместился к постели у стены. Здесь я спал с Аннет. Любил и превозносил ту, которой верил. Еще не понимая, что не все выборы мы делаем сами. Не подозревая, что для того, чтобы получить истинные чувства и истинную любовь, пусть и произрастающую из ненависти, придётся пройти через века одиночества, презрения, боли и ненависти к собственной сути.       «Ты не враг?.. Ты ещё хуже…».       Слова Сары причиняют боль. Почти всегда. Даже признания в любви всё равно делают больно, вынуждая сгорать раз за разом. Бояться того, что ждёт. Бояться, что рано или поздно, открывшись, я погибну, утянув её следом. Разорвать предназначение не в моих силах. Всех моих сил недостаточно для этого, собери я в шатры хоть сотню артистов — слишком мало.       — Ты ведь говорил, что этот… «шатёр» только мой, — произносит она за моей спиной.       Сглотнув, я вернул поднятую маску на лицо, скрывая шрамы:       — Я… не удержался.       Она усмехнулась, сморщившись, и присела на край кровати, опуская лицо в ладони. Гнев и горечь полились по мастерской волнами. Что-то произошло, и подглядеть я едва ли могу. Слишком агрессивна сейчас. И агрессия направлена, что удивительно, не на меня. Ни на одну из частей меня.       — В чем дело? — я неуверенно приблизился, ожидая, что она вот-вот взбрыкнёт в привычной манере. — Что-то случилось?..       Она лишь вяло махнула рукой:       — Реальность устраивает нам существенные подлянки. Но можешь собой гордиться. Появился тот, кого я ненавижу больше, чем тебя…       Я опустился на корточки напротив неё, опасаясь — могу ли, в праве ли сейчас касаться, попытаться утешить:       — Комплимент сомнительный, но я приму и такое с радостью, моя милая.       От обращения она поморщилась, но не стала отодвигаться. Я рискнул чуть тронуть пальцами тонкую ладошку, поглаживая пальцы в успокаивающем жесте. Сара прикрыла глаза, шумно втянув носом воздух. По коже от моего прикосновения побежали мурашки:       — Мы ведь договаривались… — тонкие пальцы сжались в кулачок, но не отстранилась.       Я убрал руку, оставшись на месте:       — Что произошло?       Она чуть устало потёрла пальцами лоб, поглядывая в прорези маски, словно силясь что-то разглядеть. Тени позволяли мне созерцать её всегда, но оставляли важное скрытым. И мне было лишь невероятно жаль, что признаться пока не хватает храбрости. Пока всё не зашло слишком далеко. Хотя, казалось бы — куда уж дальше…       — У моей приёмной семьи проблемы. Мужчина. Отец… мальчика, сына опекунши, попытался силой утащить его из школы. Малыш испуган, и я едва ли не изо всех сил сейчас мечтаю разорвать его на мелкие кусочки и по ветру развеять, — она прикрыла глаза, пытаясь осадить свой гнев: — Скажи, как ты чувствуешь тягу убивать?..       Вопрос коробит. Нужды убивать у меня нет и не было никогда. Изобличать пороки, показывать скрытое, извлекая гниль масками — да. Но убивать приходится лишь защищаясь или защищая. И это тоже предстоит объяснить и доказать. Когда-нибудь далеко. Там, в будущем, которое неизвестно, когда наступит.       — У меня нет такой «тяги», — чуть более резко, чем следует, ответил я, поднимаясь на ноги и делая шаг назад.       Вокруг запястья обернулись тонкие пальцы.       — Прости… — неожиданно проговорила Сара.       Я сглотнул, чувствуя тёплое до безумия знакомое прикосновение. Она чуть потянула меня к постели, словно приглашая сесть рядом. Я опустился на край кровати, немного настороженно ожидая дальнейших действий. Она огляделась по сторонам. Глаза нервно бегали по комнате в поисках чего-то. Она чуть улыбнулась уголком губ, охватывая пальцами мою ладонь. Глаза зажмурились. По коже потекли отголоски силы, и на моих коленях возник шарф. Обычный плотный шарф из шелка.       Сара осторожно взяла ткань пальцами и плотно завязала себе глаза. Слишком резкие, слишком порывистые движения. Маска с лица улетает куда-то в ноги постели, и тонкие пальцы очерчивают шрамы. Она улыбается, чувствуя, как ярость и напряжение улетучиваются. Начинает понимать, что успокоение у нас есть только меж собой. Нас никто не успокоит, кроме друг друга. Не погасит злость и ненависть. Не укроет от клокочущего внутри гнева.       — Я не знаю, как это работает. И это злит лишь сильнее… — она сглотнула, перебираясь на мои колени, касаясь лица щекой. — Почему так тянет?.. Почему мне это нравится? Я ведь ненавижу тебя и боюсь…       Тонкие пальцы чертят узоры на лице, губы гладят шрамы, и мне стоит невероятных сил, чтобы сдерживаться. Если продолжить… Пальчики надавливают на пряжку, расстёгивая плащ, пробегаются по жилету. Приходится перехватить запястья, целуя их, словно грея губами. Нельзя. Не так.       — Да вы издеваетесь… — выдыхает бестия в моё ухо, — никого касаться нельзя…       Невольная улыбка. «Если бы ты только знала, моя маленькая любовь…». Пальцы пробегаются по контуру повязки на её лице и под глазами чувствуется, что материал чуть влажный. Снова плачет от гнева и обиды. И соль этих слёз невероятно сладка. Невероятно обжигает губы желанием сорвать повязку, показав всё и даже больше, чем всё, больше, чем ей нужно знать и видеть.       Маленькие губы нервно жмутся к моим, кусая, погружаясь больше и больше в пучину этого гневного пьянящего поцелуя. Удерживает за шею, словно опасаясь, что всё прервётся, пальцы скользят по шее, по волосам, поглаживая и распаляя, возбуждая прежде скрытые желания, которые я сминаю остатками своей воли.       — Чего ты желаешь?..       — Не знаю… — выдыхает она в мои губы, — но точно знаю, чего желаешь ты.       Я чуть целую её лоб:       — Не так… и не здесь. Уже утро, моя любовь… пора.       Сара растворяется, словно и не было. Только падает на мои колени оставшийся после неё плотный шёлковый шарф…