"Клетка для Суккуба"

      Середина мая выдалась суматошной. Я нервно пыталась сдать все хвосты и долги по учебе. Их было не так уж много, но всё равно приходилось посещать дополнительные, чтобы вытянуть итоговые отметки хотя бы до четвёрок. Удалось подобрать колледж недалеко от дома. Но самое главное — приближались мои восемнадцать. Почти сразу после выпускного. Состояние было цветущее и пахнущее.       Выкатившись с дополнительных по алгебре, я нервно повела плечами и шагнула к шкафчику. В соседнем кабинете был урок у Дамиана. Я заглянула в окошко в двери и удовлетворённо отметила, что художник что-то объясняет у доски. На меня внимание не обратил, но это было не так уж важно. Мы и так предостаточно времени вместе проводили, вытворяя какую-то непотребную хрень.       Редкостный извращенец. Я, краснея, вспоминала всякие связывания. Первые разы нервно сглатывала, опасаясь, что что-то пойдёт не так, но, кажется, постепенно привыкла, понимая, что вреда он не причинит, а общее ощущение беспомощности в тех положениях, что были ему интересны, быстро переводились в возбуждение. Тело охотно выгибалось так, как было нужно. Занятия танцами уже приносили свои плоды.       Как и работа над портретом, который Рихтер переделывал уже пятый раз. Обычно сдержанный, вежливый и культурный, похоже, понахватался от меня неприличных слов. Я даже заслушалась, познакомившись собственными ушами с кое-чем покрепче выражения «какая же гадость». Правда, потом долго смущённо извинялся, что веселило даже больше словоизвержения. Смущение Дамиана — это вообще отдельная часть прекрасного. Вольно или невольно, сидишь, разглядывая румянец на чуть смугловатых щеках и виновато опущенные глаза.       Но, пожалуй, больше грела его ревность. Выбесить его для меня было сродни спорту. Эдакая версия градусника. Засечь температуру кипения и бежать прятаться, или наслаждаться процессом наказания. И ведь ни разу не повторился. Чёртов естествоиспытатель.       Я снова невольно покраснела и подпрыгнула, когда в сумке заверещал пейджер. Первая мысль была, что кто-то пошутил. Миранда во всю сидела на курсе журналистики дальше по коридору, Тайлер наверняка был на экзаменах, с отцом мы созванивались пару дней назад, Рихтера я вообще только что видела. Сообщение оказалось от Ванды.              «Забери Лиама из школы, пожалуйста. Я уже еду, но не успею!»              Я нервно сглотнула, испытывая смесь паники и торжества. Догадывалась, в чём спешка. И кого сегодня доведётся увидеть. Сорвавшись с места, я выскочила из учебного корпуса и понеслась по улице в сторону спецшколы. Ждать автобус пришлось бы дольше. Ноги двигались скоро, дыхание не сбилось даже через полквартала от того места, где я отпинала Клодию. Но всё равно спустя время в боку начало покалывать, и я притормозила, пытаясь выровнять дыхание. Неизвестно ещё, что у спецшколы произойдёт. Рембо из меня не особо мощный с учетом общей потрёпанности и ещё не до конца прошедшей худобы. Но что-то я могла сделать, в отличие от Лиама, который, кажется, чувствовал себя кроликом рядом с удавом при приближении отца.       Во дворе школы было пустынно. Я прошмыгнула к расписанию, выискивая в каком классе у малыша сегодня последний урок. Лиам нашёлся сам. Со скоростью пушечного снаряда мальчишка выскочил из-за угла и стиснул руками мою талию. С момента знакомства он вытянулся на несколько дюймов. Мы добрались до класса, где были его занятия, я показала справку о том, что Ванда мой опекун и я могу забрать мальчика домой. По сути это вообще был первый раз, когда мне пришлось столь стремительно бежать со спасительной миссией к школе для детей с ограничениями жизнедеятельности и пороков развития.       Из школы вышли спокойно. Даже на горизонте никого не было. Учительница Лиама сказала, что отец ждал его у входа, но, видимо, памятуя о том, как малыш вырывался в прошлый раз, когда, слава богу, дело ограничилось синяком на запястье и оторванным рукавом куртки, решили перестраховаться. Стиснув ладошку мальчика, я двинулась по улице, поминутно оглядываясь. Сумку на всякий случай диагонально перекинула через плечо и переместила за спину. Если придётся драться или бежать — так будет предпочтительнее, чем ронять свою ношу на каждом шагу.       Однако, всё было спокойно. Я успокаивалась с каждым шагом. Чем ближе мы были к дому, тем проще становилось, кажется. Сейчас только войти и запереться, дождаться Ванду. И всё хорошо. Если что — телефон есть. Копов вызвать труда не составит.       Я уже почти выдохнула, вынимая из кармашка сумки связку ключей от квартиры. Напрасно…       — Лиам, мальчик мой…       Я вздрогнула, толкая своего сводного братца за спину и оборачиваясь к выходящему из автомобиля мужчине в строгом костюме. Высокий, чуть ниже Дамиана. Плечистый. Лет пятьдесят с хорошим таким хвостиком. «Благородная» седина, волевой подбородок, аккуратно подбритая эспаньолка, тоже немного неравномерно выбеленная. Он в несколько шагов преодолел разделяющее нас расстояние от дороги до ступенек входной двери.       Я напряглась, когда он, не обращая на меня внимание, попытался выдернуть Лиама из моей руки, сделала шаг в сторону, продолжая заслонять мальчика. Мужчина только сейчас, кажется, обратил внимание на преграду почти на голову ниже себя:       — Ты ещё кто?..       — То же самое у вас хотела спросить. Руки уберите от мальчика.       Он поморщился:       — В сторону уйди, это мой сын!       Я ощерилась, незаметно протянув Лиаму ключи от квартиры.       — И мой брат. Уходите. Вам тут очень не рады.       Мужчина на несколько секунд завис, но потом выдавил усмешку:       — А, та самая наркоманка, которую Ванда приютила?.. Хороша сестра…       У меня перед глазами опустилась пелена. Хотелось высказать в привычных выражениях всё, что думаю об этом упыре, но рисковать не стоило. Потому я просто вцепилась в косяк двери, заведя руки за спину, надеясь защитить мальчика и молясь, чтобы Лиам открыл дверь или на улице хоть кто-то появился, чтобы помочь. Но мальчик, кажется, впал в панический ступор, да и прохожих не было.       — Девочка, в сторону уйди, пока по-хорошему прошу… — сведя брови к переносице, проговорил мужчина, — Ты хоть знаешь, кто я?..       Я вздёрнула губу, оскалившись в его лицо, понимая, что выгляжу как бешеная белка:       — Мудак, который не различает, что хорошо, а что плохо, и не больше.       Отец Лиама, не мало не смущаясь, вцепился в моё плечо, вплотную подтягивая к своему лицу, и прошипел, глядя в глаза с такой яростью, что дышать стало страшно:       — Девочка, один звонок и тебя будут искать в разных мешках для мусора в ближайшем к Балтимору лесу…       Я сглотнула, но с шипением оскалилась в ответ, сдерживаясь от того, чтобы не плюнуть ему в лицо. Сдержалась с неимоверным трудом.       — Нахуй пошёл отсюда, пока я не заорала…       Мужчина хищно ухмыльнулся, отшвыривая меня в сторону:       — Ори, сколько влезет.       Снова пелена перед глазами. Старший Локвуд попытался повернуть прижавшегося к двери Лиама к себе, но мальчишка вцепился в дверную ручку, крича как резанный. Я ощутила ту ярость, которая поднималась с Рихтером. И впервые не захотелось её гасить, искать утешение в самобичевании. Обижали моего близкого человека. И обидчик уже натворил дел за хуеву кучу времени.       Собрав в кулак все свои отсутствующие яйца, я сделала шаг вперёд, резко дёрнув мужчину за плечо, разворачивая к себе лицом, вмазала кулаком в нос, вложив все силы в этот удар. А когда он дезориентировано заголосил, хватаясь за лицо, добавила коленом в пах, почти ощутив, как содержимое его брюк стало малопригодным для дальнейшей эксплуатации. Схватив Лиама за руку, я рванула по улице в сторону фабрики.       В голове тревожно отбивалась мысль, что теперь я не жилец в любом случае и что тащить мальчика к Рихтеру очень опасно, но, кажется, я запаниковала до той степени, когда точно знала только одно безопасное место, где смогу запереться и пересидеть. Спасти Лиама. Мальчишка, не понимая, что происходит, нёсся следом. А я дрожала в ожидании визга колёс от автомобиля его отца, рискнувшего бы на погоню.       Решив срезать, я нырнула в переулок, в памяти прострелили воспоминания о том, что со мной в таких местах происходило в последние разы. Однако, было тихо, да и улицы между домами были далеко не той ширины, чтобы гонять на автомобилях. Это только в большинстве фильмов они как проспект. На деле же… Впереди показалась фабрика, и я рискнула замедлиться.       Лиам сунул мне ключи обратно.       Руки дрожали, но в замок я попала с первого раза. Спешно втолкнув мальчика в дом, я захлопнула дверь и провернула все замки. Спина устало впечаталась в дверь, и я попыталась перевести дыхание. Лиам испуганно плюхнулся на банкетку, глядя на меня со смесью страха и восхищения. А у меня внутри поднималась паника — я добровольно, хоть и справедливо, вляпалась в проблемы куда круче, чем кокс, спортсмены, пытавшиеся изнасиловать, и трепливый язык Клодии.       «Как бы Ванде теперь не пришлось забирать из школы нас обоих…» — судорожно отбилось в мозгу.       Лиам изобразил, что хочет пить. Я его желание разделяла. Сняв обувь, мы прошли в кухню, и я налила воды в стаканы. Напившись, мы забрались на диван, судорожно вслушиваясь в тишину дома. Лиам нервно дёргался, прижимаясь ко мне плечом. Я успокаивающе поглаживала его по голове, мечтая о том, чтобы меня саму кто-то так же погладил. Требовалось как можно скорее успокоиться. Мальчонка уже, кажется, унялся, оглядываясь вокруг с любопытством. Я невольно улыбнулась и повела его в класс рисования.       Удивлённые загоревшиеся глаза Лиама от вида мольберта Рихтера с очередной попыткой нарисовать меня. Я судорожно напрягла извилины, оставил ли он там портрет или нет. К счастью, полотно и наброски были скрыты простынёй. Выдохнув от облегчения, я поставила свой мольберт, зафиксировав ножки, и закрепила кнопками чистую бумагу. Лиам увлечённо начал рисовать… сцену удара в нос. Я смущенно хихикнула и встрепала ему волосы на макушке. Всё происходило в тишине. Может, оно и к лучшему было, что мы не могли обсудить всё в штатном режиме. Каждый переваривал свои мысли самостоятельно и делал выводы.       Я отлучилась позвонить Ванде на домашний. По времени она уже должна была приехать домой. Но телефон не отвечал. Стоило положить трубку на рычаги, как в дверь загрохотали. Я сглотнула, вытащив из сумки свой зонт, чтобы отбиться в случае, если это отец Лиама. Но, слава богу, это Ванда сообразила, что единственное место, куда меня могло понести с ребенком для безопасности — студия.       Стоило открыть дверь — меня смели в объятия. Подруга оглядела меня с ног до головы, не нашла повреждений и так же молча, дыша как спринтер после марафона, рванула в класс рисования, осматривая спокойного Лиама, что-то начавшего ей объяснять на языке жестов.       — Откуда кровь у подъезда?! Я чуть с ума не сошла!!! Сара, что там произошло???       Я виновато потупилась и шаркнула ножкой по напольной плитке:       — Я твоему дяде нос сломала… надеюсь… ну и отбила кое-что…       Ванда восхищенно и паникующе вытаращилась на меня. Рот открывался и закрывался беззвучно, словно она пыталась подобрать слова, но не находила. Послышался хлопок гаражной двери. Рихтер влетел в студию, тоже с вытаращенными глазами и руками, сжатыми в кулаки. Кажется, готовился кого-то убить. И я всерьёз стала опасаться, что этот кто-то — Сара О’Нил. Но нет. Оценив, что все целы и никто не бьётся в предсмертных судорогах и вообще даже не потрёпан событиями, устало потёр лицо ладонями.       Пришлось второй раз «похвастаться» своими достижениями, отметив довольную улыбку на лице Рихтера. Это он ещё про пакеты не слышал. Угроза меня, мягко скажем, насторожила. Стоило выяснить у Ванды, кто же всё-таки отец Лиама. Но на сегодня лимит моих стрессов был исчерпан. Хотелось наконец расслабиться, принять душ и выдохнуть после паники. Потому я вызвалась приготовить ужин в лофте и со спокойной душой уползла в кухню.       Дамиан вызвался отвезти Ванду с сыном домой. Я поставила запекаться курицу и нырнула в комнату на втором этаже за набором полотенец. Рука немного ныла после знакомства с носом мужчины, пытавшегося утащить Лиама. Я осмотрела костяшки пальцев и, влезла в чистую футболку и припасённые шорты, смазала руку кремом от синяков. Чуть ментоловый охлаждающий аромат пощекотал в носу. Стало чуточку легче, но нервная дрожь проходить не торопилась.       — Я даже не знаю, ругать или хвалить тебя, — проговорил вернувшийся Дамиан, облокотившись плечом о дверной проём ванной, — постучаться в класс и попросить помощи ты, конечно, не могла?..       Фыркнув, я сложила руки на груди:       — Ну, до того, как мы добежали до дома, всё было спокойно. Я вообще не была уверена, что придётся применять… силу, — я потёрла переносицу пальцами. — Даже примерно не представляю, как мне храбрости хватило, чтобы вломить ему по роже.       Рихтер усмехнулся, в глазах что-то промелькнуло, но он спокойно ответил:       — Ты себя явно недооцениваешь. Впрочем, предлагаю всё же начать с ужина. Пахнет весьма съедобно… Пока даже не горит.       Я с расширенными глазами отпихнула его с пути и рванулась вниз. Про курицу в духовке я забыла от слова "совсем". Однако, ничего фатального не произошло. Птица подрумянилась. Я убавила газ и забралась на барный стул, подтянув коленку к груди. В голове всё равно мелькало лицо мужчины. Уж очень он мне кого-то напоминал. Но вот кого — я не помнила, как память не напрягала. Бородка, цепкие каре-зелёные глаза, смугловатая кожа… хруст носа от моего удара. Меня передёрнуло от воспоминаний, и я сморщилась.       — В жопу балет! Надо было на бокс идти… — я со вздохом посмотрела на Дамиана, вошедшего в кухню, — Фуэте слабо поможет в драке…       Художник усмехнулся, пересаживая меня на столешницу и вставая меж моих разведённых коленей:       — Ты невероятно соблазнительна в перетекающих эмоциях гнева, страха и всё равно преобладающей над ним злости. И восхищаешь меня до безумия своей храбростью.       Я с улыбкой обвила его талию ногами, притягивая ближе и задумчиво склонив голову на бок:       — То есть наказывать ты меня не будешь за то, что не предупредила о сообщении Ванды? Будем жить дальше как ни в чем не бывало?..       Рихтер чуть сжал пальцами мой подбородок, и взгляд изрядно потемнел. Он любил неожиданный секс, но вот провокации не переваривал, предпочитая быть инициатором. Правда, сопротивления никогда не получал. Да и не думаю, что могла бы сопротивляться ему хоть как-то. Уж очень… он возбуждал. В любом варианте.       — Исключено. Только, боюсь, после ужина тебя начнёт клонить в сон, и всё придётся отложить, — он чуть оттянул мою нижнюю губу зубами, заставляя вообще забыть про ужин к чёртовой матери. — Или…       Я фыркнула:       — Выруби плиту. Я не настолько голодна.       Раздался тихий смех. Рычаг газа принял вертикальное положение. Я уже расслабленно подготовилась к привычным игрищам в угловой спальне, болтаясь на шее Дамиана обезьянкой. Но, кажется, у него были другие планы. Меня наконец-то принесли в святая святых. В его спальню. Я немного ошалело оглядела дубовую морёную мебель, кровать с кованным изголовьем, почти не вяжущуюся со стилем хай-тек в остальном лофте. Тяжёлые занавески, одеяла, ковёр.       — Эксперимент? — художник лукаво улыбнулся, повалившись со мной на постель и придавливая сверху.       Я нервно сглотнула, опасливо отметив крючок в потолке. В голове пронеслись какие-то диковатые картинки. Неуверенно кивнув, я чуть потянулась к его губам, чувствуя, что интерес после согласия красноречиво обострился, упираясь в моё бедро. Одежда с меня улетела куда-то в сторону шкафа. Из тумбочки вынырнула повязка для сна.       — Опять?.. — я сморщила нос, садясь на постели.       Рихтер насмешливо изогнул бровь:       — Зная всё до конца, неужели не получится окончательно переключиться на ощущения? — он протянул мне маску.       Сглотнув, я взяла её пальцами, закрепив на лице. Мир ограничился другим спектром восприятия. Обострился слух, по телу стремительно рванулись мурашки. Увлекающее движение, я покорно легла на живот, чувствуя, как художник успокаивающе тронул поцелуем мою шею, приступив к любимому, кажется, занятию. Узелки затягивались сноровисто. Запястья, предплечья, плечи, тройной обхват под грудью…       — Это зачем?.. — я вспомнила про крючок и нервно заёрзала: — Я на такое не подписывалась!       — Доверие… — почти мурлыкнул Дамиан.       Я со вздохом попыталась расслабиться. Снова узелки, какие-то шевеления. К заведённым почти до лопаток рукам я почти привыкла, а вот к ногам… Точнее к одной ноге… Становилось страшно. В голове встревоженно металось, что этот буйнопомешанный сейчас просто подвесит меня, как марионетку, к потолку и… Я покраснела. Не то от натуги положения, не то от предвкушения. Внутри поднималась какая-то волнообразная паника. Не то чтобы я боялась боли или чего-то подобного. Нет, Дамиан каким-то чудом почти всегда умудрялся притормозить, когда наслаждение переваливало за боль, и прерывал свои мучительные эксперименты, помогая мне наверстать удовольствие совершенно другим способом.       — Готова?       Я потянула воздух носом, но кивнула, чувствуя, что сейчас случится пиздец. И не прогадала. Аккуратный рывок вверх, поддержка под живот, плавный подъём. Нихрена не видно, но очень интересно. Верёвка утягивает ещё чуть выше, и пола я касаюсь только кончиками пальцев ноги. Чувствую себя каким-то странным сортом колбасы в перевязочках. И невольно начинаю ржать над нелепостью: коптить не будут, но скорее всего, пожарят… Но и на этом не останавливается. Я сглотнула, когда верёвки прошли по внутренней стороне бедра, очерчивая ягодицы и промежность. Стало… интересно.       — Это… зачем?..       — Скоро поймёшь, — короткий поцелуй в шею.       — Ты помнишь, что, если мне будет больно, я потом тебе тоже не совсем приятно сделаю?.. — продолжая болтаться на верёвке, поинтересовалась я.       Короткий смех в ответ, и почему-то стало тихо. Запахло лавандой. Я чуть успокоилась. Любимый запах, и этот мерзавец прекрасно знает, что он меня умиротворяет. Однако, тело всё еще напряжено. Но это не надолго. Между верёвками, медленно поглаживая, бегут тёплые пальцы. Я затаиваю дыхание, когда затвердевшие до ореховой твёрдости соски чуть сжимаются под лаской этих самых пальцев. Губы пробегают по плечам, щиколотке заведённой вверх ноги. Язык прочерчивает влажную дорожку под коленом, оставляя на икре дорожку коротких влажных поцелуев. Я закусила губу, чувствуя, что хочется изогнуться от удовольствия, но в этом положении это едва ли возможно.       Легкий щелчок по соску, я зашипела, дёрнувшись. Мягкая ласка языка. По спине поползли мурашки с утроенной силой. Снова щелчок, по-другому… от отвердевших горошин больно до мозгов, но обхватывающие следом губы отодвигают порог между «хорошо» и «плохо» куда-то далеко. Щелчок, поцелуй. Боль доходит до пика, и я вскрикиваю. Начинает приходить понимание, зачем нужны верёвки на интимном месте. Трение на наружной части бедра, вообще любое движение смахивает на тугое поглаживание и сдавливание до моего любимого предела. Влажность… Язык проводит долгую влажную дорожку по крестцу, обрывающуюся поцелуем в копчик. Снова толпа мурашек.       Один палец входит в тело — разряд тока от точки внизу живота до шеи. Мягкое давление. Верёвки добавляют ощущений, трение перестаёт казаться нежным. Второй палец, дрожь в колене единственной устойчивой ноги. Мягкое давление на напряжённый бугорок. Тихий стон, мой или нет — соображается уже плохо. Ритмичное движение внутри. Пальцы чуть проворачиваются, заставляя всхлипнуть от разрывного удовольствия.       — Кончить нельзя. Иначе начнём сначала… — шепот обжигает ухо.       — Садист… — хрипло проговорила я, вскрикнув от очередного движения чуть согнувшихся внутри пальцев.       Другой угол, другая резкость. Словно вбуривается, но мне мало. Вытягивая ногу изо всех сил, пытаясь обрести полноценную опору, тело прогибается ещё сильнее, чем до того висело. Подушечки пальцев ноги упираются в пол. От балета есть плюсы… тело движется навстречу пальцам, я напрочь забываю, что кончить… запрещено. Но разрядка уже где-то на грани. Приходится спешно взять себя в руки. Пальцы расходятся в теле, и по спине протекает волна жара, словно кто-то провёл волной горячего воздуха из фена для сушки. На теле приподнимаются все мельчайшие волоски.       Я кусаю губы, сдерживаясь, как только могу.       — Хочешь большего?..       Говорить не могу, просто киваю. Шелест молнии. Даже не разделся. Член вжимается в ягодицы, словно поддразнивая. Скользит от выделившейся смазки, будто намыленный. Перетяжки начинают подбешивать, Рихтер тоже. Мозг проясняется от обиды. Пальцы почти рывком покидают тело, отдаваясь волной нового жара от паха до мозгов. И болезненным обиженным криком, срывающимся с губ против воли. Верёвка ослабевает, позволяя мне опуститься на самые кончики пальцев, наконец-то обеих ног. Мышцы подрагивают.       Снова движение напряжённого органа, уже знакомого каждой венкой. И всё равно снаружи. Жмусь к нему ягодицами, понимая, что ещё немного и кончу действительно до того, как он войдёт. Мягкое давление. Вхождение. Тело всё еще почти подвешено. Смахивает на какие-то чёртовы качели. Сжатые пальцами ягодицы. Толчок внутрь заставляет то ли зашипеть, то ли зарычать. Почти больно, но нет. Это… прекрасно. В голове проносится картинка того, как это выглядит, но не очень надолго. Снова толчок. Движения перестают быть медленными. Я не могу развести ноги, потому каждое проникновение чувствуется особенно остро. Глубоко, до конца. До ощущения ткани брюк кожей ягодиц.       Амплитуда движений нарастает, я уже ни черта не соображаю, провиснув на верёвках, сдерживаясь изо всех сил, болезненно стягивая струнки удовольствия, опасаясь, что не смогу… не получится…       — Давай…       Волна прибоя. По всему телу. Толчки продолжаются, и слышен хриплый стон Дамиана от того, как я сокращаюсь внутри. Не присоединился. Не позволил отдышаться, продолжая вдалбливаться в несколько обмякшее тело. Вынуждая скапливать напряжение для второй части этого мучительного удовольствия.       Волосы на загривке сжаты в кулак. Ещё глубже. От трения перетяжек вокруг промежности вторая волна подходит близко. Но… разрешения не давали. Снова сдерживание. Ощущение его внутри. Крики мешаются со стонами. Слёзы текут из глаз в ожидании следующего салюта в голове. Удары в тело переходят всю норму моего терпения. Порывистые, резкие. Уже растворяются верёвки, все ощущения, только это пульсирующее биение второго сердца внутри. Бешеное, стремительное, выбивающее из реальности, слишком быстрое, чтобы быть правдой.       — Можно…       Одновременный оргазм разрывает на куски. Жар, холод, дрожь — волнами по телу, вынуждают конвульсивно дёрнуться. Воздух наполняет лёгкие, в теле плещется какой-то огненный океан смешанных ощущений. Снова ослабление верёвки. Я не соображаю, где руки, где ноги. Только этот момент.       В себя прихожу уже на постели. Тёплые губы привычной волной извинений бегут по следам от верёвки на теле. Его традиция. Запястья, предплечья, плечи, живот, грудь. Ещё немного и возбуждение вернётся, но я едва могу дышать. В голове хоровод. Хочется поспать, и сил нет совсем. Только этот чертов искуситель. Тысяча соблазнов в нём одном. Как меня угораздило…       Пальцы скользят по мужской груди с узелками шрамов, поглаживая край. Глаза не открываются, но это уже и не важно. Он снова ведёт, чутко ориентируясь на какие-то мои реакции. Теплое придавливающее тело, губы чертят линии на шее, подбородке, ключицах, пальцы зарываются в выбившиеся из привычного хвоста волосы, притягивая его ближе, и губы вкуса абрикосов с молоком мучительно сладко впиваются в мои. Язык выплясывает во рту пьянящий танец, и тело напрягается от поцелуя. От простого чёртового поцелуя.       За окнами шум дождя. Май, гроза, ветер… Сверкают молнии. Аромат озона и лаванды. Запах тела моего любимого мужчины. Пальцы прочерчивают долгие дорожки от его плеч к ягодицам, впитывая дрожь тела. Губы ловят стон, и кажется, что он слишком давно тянулся к сладкой ласке, к чьей-то нежности. Он откликается на каждое касание, напрягаясь, вжимаясь, показывая, как я влияю на него. Даже уставшая, даже сонная и вымотанная до самого предела.       Ладонь мягко направляет его. Снова входит. Медленно. До конца. Пороги страсти сегодня пройдены. Остаётся… нежность. Сладко, глубоко. Губы скользят по шее, и голова почти свешивается с края постели. В смеженные веки бьют вспышки молний. И уже так сложно понять, снится мне это или происходит наяву.       Вжимается в бёдра, входя до предела, и я чувствую сладкое давление в глубине себя, как тело сокращается в ответ на его движения. Медленный выход и назад, вынуждая изогнуться, пытаясь ощутить воздух на губах хоть малой частью. Раскат грома, стон… снова молния…       — Моя маленькая любовь… — шепчут в шею губы.       В памяти отклик… «моя любовь»…       Глаза распахиваются лишь на секунду… Дамиан. На вытянутых руках нависает, продолжая двигаться, доставляя бесконечное удовольствие. И никто не нужен. Молния ослепляет. Я, прикрывая глаза, проваливаюсь в полусон и наслаждение, продолжая впитывать его тепло. По телу пробегает лёгкий ветерок.       Перед внутренним взглядом другое лицо, которое я никогда не видела, лишь касалась пальцами. Так же нависает, скрываясь за русым водопадом, без маски. Только поблёскивающие во вспышках молний глаза. Словно наэлектризованные. Словно рассматривающие мою душу, её другую часть. От которой, кажется, я сбежала. Уже сбежала… Или нет?..       Пальцы тянутся к мужскому лицу, скрытому волосами, очерчивают точёную скулу кончиками. Дамиан… мой Дамиан… Вспышка молнии… шрамы. Стон… Дамиана. Серый блеск в отсветах за окном.       Дамиан… Шум дождя… озон… лаванда… Человек в маске…       Вспышка… Рихтер, вздрагивая, опадает сверху, разливаясь в полубесчувственном теле. Упираясь вспотевшим виском в изгиб моей шеи. Горячее дыхание на ключице.       — Мне снился сон… — шепчу ему на ухо, — и мне страшно…       — Ничего не бойся, любовь моя… я всегда буду рядом…       «Любовь моя… моя… моя… любовь…».              С ней слишком острое наслаждение. С ней всё на грани. С ней всегда опасно. Всё равно, что танец на стекле босыми ногами — только молиться, чтобы не изрезаться насмерть. С ней всегда есть какая-то часть искушения. Слишком великого, слишком опасного, едва ли не убийственного. С ней я теряю бдительность… С ней я теряю контроль.       Я люблю её…       Я не могу понять, сбои из-за моего личного наслаждения, или же с предназначенной иначе не получается, и ложь тает, чем больше я получаю от неё отзыва. Каких-то реакций на каждое касание. От бегущих по телу её пальцев возбуждение сметает всё.       Я боюсь потерять её.       Сознание в голове мутное, уставшее. Прежде столько спутанных мыслей в ней было только после попытки свести счёты с жизнью. В лабиринтах разума бегает маленькая девочка с глазами цвета аквамарина, которая должна расти иначе, должна получать уроки от жизни совсем другие. Должна любить, носить яркие платья, ходить на вечеринки, краситься и улыбаться друзьям.       Но девочка давно отбросила игрушки, взяв в руки только свою жизнь. Ей страшны вечеринки — боится сорваться. Ей не нравится косметика. Она не хочет больше ярких платьев, потому что ей прививает «стиль» тот, кто уже не видит её этим наивным ребёнком с наивным взглядом. Девочка бежит в лабиринте из стен, увитых ядовитым морозником. Ей чудятся глаза Фавна, крик Писадейры, хохот чудиков и музыка цирка.       Девочке страшно.       Выбрасываю испуганное сознание в цирк. Девочка улавливает атмосферу, шагая в старую мастерскую моей тёмной стороны. Торопливые шаги. И в отражении зеркала она видит… себя другую. Лет десять, не больше. Ту, которой приходится уже начинать взрослеть, становиться сильнее, чтобы выжить. Закалять характер. Делать так, чтобы аквамарин растерял наивность, стал холодно-металлическим, жёстким. И черты заостряются. Она перетекает, словно взрослея, становясь выше. Детское тело становится девичьим, затем женским. Острые коленки со следами пластыря и зелёнки становятся более округлыми, плечи из острой детской угловатости мягко покатыми и ложбинка меж ключицами становится такой явной, что хочется касаться её, впитывая упрямое биение колотящегося сердца. Узкая талия, аккуратные бёдра, длинные ноги…       — Сара…       — Уходи…       Она опускается на постель, прямо в платье, швыряя туфли в угол, забирается глубже, вжимаясь лбом в стенку. Мелкая дрожь. Снова волна воспоминаний того, что было до мистики, до Сентфора. Жизнь была… серой. Ссоры родителей, попытки жить, друзья, срывы в подростковый бунт ещё до отъезда, которые ей не понравились. Была такой домашней, такой… обычной. «Что стало со мной?.. Почему я?..», — спрашивает она, всхлипывая, поджимая ноги к себе.       — Ты веришь в предначертанное?.. — садясь на край постели и чуть касаясь кончиков светлых волос, спрашиваю я.       — Уйди. Пожалуйста… — давясь слезами, просит Сара.       Вздыхаю:       — Я не могу уйти. И ты не можешь. Пойми…       — Я уже ушла… И никогда к тебе не вернусь, — она всхлипывает, силясь отстраниться. — Почему я сплю с тем, кого люблю, но вижу тебя? Почему?!       Ложусь рядом, прижимая к себе. В маске неудобно. Снимаю, откладывая её на подушку чуть выше. Маленькая темнота сжимается, проваливаясь в страхи.       — Почему именно ты?..       — Если бы я знал… — пальцы перебирают мягкие волосы, — я бы и рад тебя отпустить, но не могу… погибнем оба.       — Уж лучше смерть… — шепчет она почти зло, в противовес вцепляясь в мою ладонь и переплетая пальцы поверх своего живота.       Дыхание выравнивается. Она засыпает. Слишком быстро.       Разум устал. Устал от потрясений, от вечной гонки, от того, что приходится защищать себя и близких. От того, что её одиночество всё еще внутри, как бы она не тянулась к кому-то — всё равно у неё свой замкнутый мир. Большой, неизведанный, страшный. И попасть в него довелось только мне. Так, как я бы этого делать не хотел.       Светлые волосы рассыпаются по подушке. Солёные дорожки слёз уже высохли. Сон самый крепкий, какой ей только мог пригрезиться после Сентфора. «Место, где было безопасно…» — шепчет её сознание моим голосом. В цирке, в шатрах. Миг связи, вспыхнувшей чьей-то волей. Во время ужина протянулась тонкая красная нить двух судеб, привязав ко мне маленькую хрупкую девочку с сознанием взрослого человека и страхами, далеко шагнувшими за грань обыденности.       Жестокая насмешка. От ненависти до любви… один шаг. В темноту.       Она потягивается в постели в комнате лофта, оглядываясь по сторонам. Я проснулся раньше, успев укрыться за иллюзией. Задумчиво рассматривает тонкие запястья с россыпью мелких синячков от вчерашней «игры»:       — В другой раз не так туго… — она закусывает губу, серьёзно оглядываясь на меня: — как ты пришёл к этому… интересу?..       Притягиваю ближе, чувствуя в самом себе напряжение. Слова режут больно. Не эти. Те, что она произнесла несколькими часами ранее, в цирке. «Уж лучше смерть…». И я боюсь, что она действительно решится, когда всё тайное станет явным.       — Я предпочитаю чувствовать доверие, — тихо ответил я, — знать, где и до какой степени могу увидеть настоящую тебя.       Сара вскинула брови:       — То есть, до меня ты так ни с кем не развлекался?..       Меня одолевает почти истерический смех. Боль внутри слишком неуёмна. Скребёт. Быть может, действительно умереть предпочтительнее… Я с полубезумной улыбкой смотрю на неё, чувствуя удушливую горечь. Как же я устал лгать… Как же хочется правды. Как же хочется полностью любить её. Или умереть с ней… Но она должна… жить. И я буду вместе с ней.       — Нет. Доверие должно быть обоюдным, — прочерчиваю большим пальцем припухшую маленькую нижнюю губу, вглядываясь в ненавистный и такой любимый аквамарин. — Более, чем тебе, я не доверял никогда и никому.       Благодарная улыбка, на маленьких губах, которые всего несколько часов назад произнесли самые страшные слова для всякого чувства: «Уж лучше смерть…». Но сейчас она жмётся к телу, чертя узоры по открывшимся в Рождество тайнам моих уродств, целуя без отвращения застарелые рубцы. И нежные губы шепчут:       — Я люблю тебя, больше всего на свете…