"Клетка для Суккуба"

      Он потянулся в постели, собираясь выбраться. Пришлось срочно начать действовать. Рывок в бок, стискивающие мужское тело руки едва слушаются. Я ещё сама не до конца проснулась, но это тепло под боком собирается куда-то свалить и это необходимо пресечь на корню. В макушку летит глубокий, пока ещё сонный смех. Чуть хрипловатый, чуть какой-то волшебный. Мне он нравится именно таким. Когда бежать не нужно. Когда вот такая возможность поваляться хоть до обеда есть в наличии. И за окном отеля шумный мегаполис, а тут, кроме его голоса, смеха, кроме него самого не слышно ничего. Ну, меня ещё…       — До которого часа номер забронирован? — я чуть укусила его за плечо.       Дамиан привычно откинулся на спину, распластавшись на постели и притискивая меня к своему боку:       — До которого скажешь. Доброе утро, моя маленькая любовь.       — М-м-м… Вот оно что… — ещё один укус. — Доброе-доброе…       Рихтер вскинул бровь:       — Ты игрива с утра, значит, к вечеру жди беды…       — Эй!.. — я нахмурилась, пытаясь встать, не выпустил, стискивая так, что кости хрустнули, — Я тоже, знаешь ли, не очень-то довольна тем, что приходится постоянно выбираться из дерь…       Требовательный поцелуй, вжавший мою голову в подушку, горячее от сна тело вжимает в постель, нависнув, и я могу безнаказанно гладить его, ласкать, стискивать пальцами разницу фактур, собирая растревоженных мурашек, бегущих по его телу от наслаждения… В голове мельтешат волны воспоминаний о запретах. Нельзя касаться под одеждой, нельзя гладить, ощущать его тело так, как он ощущает моё — полностью, открыто, честно. Не было доверия. Не могло быть тогда. Я боялась доверять, он боялся оттолкнуть внешним видом, побега от кошмаров, боялся, что догадаюсь. И ведь мелькало тогда что-то в голове не один раз…       Снова скользнувшие по шее губы, уже припухшие от поцелуев, вынуждают запустить ногти в кожу на мужской спине. И просто в этих руках так… спокойно. Как и было. Глаза закатываются от касания текстуры рубцов к соскам, от теплого дыхания, погладившего кожу даже приятнее, чем руки. С кошачьей улыбкой Дамиан навалился сверху, укладываясь головой на мою грудь, чуть удерживаясь на локтях, чтобы я не задохнулась.       Пальцы поднимаются непроизвольно, погружаются в немного встрёпанный русый шёлк, перебирая его, поглаживая. В теле резонирует довольное мычание. И почему-то мне кажется, что в таком положении я готова бы провести не одну сотню лет. Просто наслаждаясь доступностью этих прикосновений. Просто наслаждаясь нашей бедовой любовью. Какой бы она не была.       — Не мешало бы в душ сходить… — тихо проговорила я, пробежавшись пальцами по его плечам, — тебе ведь сегодня ехать в Сентфор?       — Увы… нужно немного сдвинуть график, чтобы я был здесь в Рождество. Не хотелось бы вынуждать тебя проводить праздник в шатрах, куда даже рождественскую ель не притащить…       Я хмыкнула:       — А ты пробовал?..       — Мне это было ни к чему. Всё моё время в шатрах — десятилетнее корпение над масками. Образ, детали, мелочи, влить силу, которая закрепит преображение. Все эти маски появлялись в шатрах, в кабинете с пробуждением. Неизменно и всегда. Можно сделать тысячи, можно уделить внимание каждой частичке, чтобы… проклятие вывернуло наизнанку, показав уродливую душу, — Дамиан прикрыл глаза, сморщившись, — Понимаю, до какой степени мерзко это звучит…       Почему-то я не смутилась откровением:       — Это то, что вынуждает тебя делать проклятие. А хочешь ли ты этого сам?.. Или всё же «нить» позволила рассмотреть мир не из шатров, не только в Сентфоре или ближайших городах к нему?.. — пальцы скользнули по линии лба, снова зарываясь в его волосы, — Тебе не нравится эта жизнь? Настоящая…       Рихтер откатился в сторону, глядя в потолок. То ли анализируя и подбирая достойный ответ, то ли думая, куда меня послать. Серые глаза сталью упирались в люстру. Мерно вздымающаяся грудь. Я не решалась касаться сейчас. Возможно, такой момент нескоро представится нам снова. Мне было жаль его, жаль из-за этих ограничений… жаль, что три дьявольских сотни лет мир был виден, словно зрительский зал через зазор в занавесе цирковой сцены. Жаль, что без нашей связи он был… чувствовал себя… мёртвым.       — Наверное, прозвучит смешно, но по началу я невероятно злился. Ещё до того, как нашёл тебя за клубом. Когда сон не накрыл меня, как уродцев, когда пришлось, словно идиоту, испытывая тянущую боль, сидеть в лесу, ни черта не соображая… Пока инкуб не прояснил ситуацию, — Человек задумчиво закинул руки под голову, сплетая пальцы и укладываясь на них затылком, — Было странным и болезненным, признаться себе, что я снова испытываю что-то кроме желания наказывать, карать, судить… Злила тяга, злило, что сотни лет вырабатываемые привычки шли трещинами, вынуждая стряхнуть с себя пыль и паутину, выбраться из леса, из города, из штата. Идти по следу, словно охотничий пёс. И при этом не быть уверенным, что получится хотя бы объясниться, хотя бы сказать, что это… если не любовь, то нечто… сложнее. Страшнее.       Он умолк, прикрыв глаза. Снова какие-то мысли, снова какие-то воспоминания. Чувства, вынуждающие прокручивать в голове события прошедшего времени. Я неожиданно подумала, что так начинается… наш третий год. Третий год, когда я перестала бежать от него. Сначала — не зная сути, а после — приняв её до мелочей.       — Прежде эгоизм сыграл со мной злую шутку, как я тебе и говорил. Прости мне мои ошибки, моя маленькая нежность. Я… только начал жить. Заново. Увидеть вместо пышущего праведной силой, гневом, способным уничтожить меня, аквамарин в угаре наркотического опьянения… не подозревая о фавне, не подозревая, что он смог установить обоюдоострую связь… Заботиться прежде о собственной шкуре и лишь после начать понимать, что в этой игре либо оба против всех, либо оба погибают. Это не цирковая постановка, из которых состояла моя жизнь не одну сотню лет. Это жизнь, которая вполне может неожиданно оборваться, лишить самого дорогого, самого важного. И я едва не упустил это…       Я неожиданно приподнялась на локте, скользнув пальцами по его груди, пересчитывая проступившие под кожей рёбра:       — Как она выглядела? Заноза…       Рихтер хмыкнул, оборачиваясь ко мне:       — Мельчайшая частичка. Пылинка, скорее. Вот только последствия от неё отнюдь не маленькие. Для нас обоих… но мы справились.       — Ты справился, — я благодарно приблизилась, скользнув поцелуем по его губам, — И всё-таки в душ.       Он вздохнул:       — Иди, я подожду, пока принесут завтрак, потом поменяемся…       — Оу… завтрак в номер, романтично, — я насмешливо провела пальцами по его коже от ключиц почти до паха, укрытого простынёй, наблюдая за мгновенно сбившимся дыханием, и наклонилась к его уху. — Мне невероятно нравится, что я на тебя так действую, Человек в маске…       Бархатистый смех и прикосновение тёплых губ ко лбу, вынуждающее прикрыть глаза от невинности в окружающей сексуальной расслабленности. Снова его крайности. Весь он — сплошная крайность для меня.       Выскользнув всё же из постели, я поплелась в душ.       Ещё более огромная душевая кабина, чем в доме Дамиана. Набор разовых флаконов с гелями для душа. Я отрегулировала воду и забралась под упругие струи. Неожиданно я словила себя на мысли, что всё закончилось. Я не боюсь. Почти не боюсь. Мне нравятся его прикосновения. Хотя, казалось бесконечно, что я вчера готова была захныкать, свернуться в клубок и не дать касаться себя. Но в очередной раз победил рассудок, уверенный твёрдо — Дамиан мне зла не причинит. А если и да…       Распечатав флакон, я вспенила волосы, с удивлением обнаруживая аромат абрикосов от шампуня. Невольная улыбка наползла на губы. Кажется, мужской гель для душа получил конкурента. Наслаждаясь водой и ощущением безмятежности, я вспоминала вчерашний вечер. Вот и выпытали у «злобного» директора фрик-шоу дату рождения. Я невольно хихикнула: ведь работая в галерее, могла запросто задать этот вопрос в отделе кадров. Другой момент — а правдива ли дата в его документах?.. Что ж, ладно. Пусть будет конец ноября. Мне было не важно, когда поздравлять, главное, что галочка во внутреннем расписании поздравлений появилась.       Я вспенила губку, начиная водить ею по телу. Снова невесомая улыбка, прикрытые глаза, воспоминания. Тепло, капли, вода, бегущая по телу, смывающая ароматные пенные шапки. По тем же маршрутам, которые совершали любимые губы…       На талию легли тёплые руки. Прижавшееся со спины тело. Я улыбнулась чуть шире, оборачиваясь в руках Дамиана. Скользнувшие по лицу пальцы, отводящие влажные пряди, чтобы ощутить вкус губ. Губка скользнула по его груди, чертя мыльную дорожку. Усмешка с любопытством. И зрелище бегущей воды по покрытой шрамами груди, плечам. Я вздохнула, закусывая губу и снова вспенивая её, чтобы немного развлечься и за одно вымыть нас обоих.       Рихтер с интересом следил за всем процессом, периодически вглядываясь в моё лицо. Каждое увлекающее движение, приподнимающее его руки для скольжения сетчатой губки, каждое прикосновение материала к коже. По шрамам или тем участкам, куда огонь не успел добраться. Я… улыбалась, но внутри всё обрывалось. Сейчас, когда всё наладилось, когда мы друг друга не боимся… Боль этих шрамов, пережитая им когда-то невероятно давно, меня мучала с такой силой, что хотелось захныкать и извиниться. Будто бы в том допотопном пожаре была моя вина.       Его кожа пахнет абрикосом, и она… нежная от воды и геля. И любой этой шероховатости от чего-то невыносимо тянет касаться. Руками, губами, всей собой. Словно это может помочь хоть чем-то… словно может повернуть время вспять.       Он прикрывает глаза, позволяя мне действовать, наслаждаясь двигающимися по своему телу пальцами. Наслаждаясь поцелуями к плоти, которую когда-то целовал беспощадный огонь. И это и на миллионную долю не противно. Скорее, приятно доверие — я вижу то, что не увидит кто-то другой. Щеки касается дыхание, словно инкуб снова на поверхности. Обжигающе горячее. Ресницы трепещут от наслаждения, давая мне тысячу и один повод дарить ему удовольствие.       С лёгкой усмешкой я опустилась на колени, сжимая руками его член. Серые глаза распахнулись, разглядывая меня:       — И ведь всякий раз такое удивление… — я чуть скользнула языком по головке, наблюдая дрожь и чувствуя очередной виток напряжения под пальцами: — Неужели не по душе?..       Не ответил, только глаза прикрыл снова, запрокинув голову от сошедшихся на органе губ. Чередуя темп от нежной медлительности до почти безумного движения, я отдалась этому моменту почти с упоением. Гортанные стоны приглушают шум воды и пальцы путаются в моих волосах. Не совсем пока понятно — чтобы притормозить или наоборот. Стягивая воздух, создаю вакуум. Стон переходит в несдерживаемое шипение. Взгляд вспархивает, наслаждаясь его выражением лица — так редко можно увидеть эту сосредоточенную морщинку между бровей, закушенную мужскую губу. И по коже бегут капли воды, огибая пах, чуть касаясь моих губ.       И мне это нравится… безумно нравится, что он такой… расслабленный и напряжённый одновременно. Обвожу языком почти каменный член во рту, снова ускоряясь, проводя пальцами и ногтями по мужским ягодицам, прочерчивая длинные дорожки и чувствуя под ними перекатывающиеся мышцы. Ощущения дополняются для него, а для меня красочным становится это зрелище молитвенно закатывающихся от наслаждения серых бурь. «Сколько же неиспытанных до границы чувств в тебе, Дамиан Рихтер?..» — шепчет внутренний голос. Я продолжаю пытку, снова вбирая его максимально глубоко. Язык щекочет вены и уздечку, приближая финал, приближая тот момент, когда он наверняка попытается отстраниться, не позволить мне ощутить его до конца, ощутить его… вкус. Во сне мне это было недоступно. От каждого движения моего рта, каждого скольжения губ он уже почти старается не дышать. Пульсация нарастает просто невыносимо… Член бьётся на моём языке, словно его второе сердце.       Старательно давя рвотный рефлекс и стараясь дышать носом, вбираю максимально глубоко. Руки вовремя перемещаются с мужских бёдер на ягодицы. И он не успевает перехватить меня за запястья. Рука вспархивает с моего затылка, хватаясь за матовую стену душевой кабины в поисках поддержки. Он выдыхает сквозь сжатые зубы, чуть подрагивая, разрядка семенем проскальзывает по языку чем-то непонятным, маслянистым, почти безвкусным, лишь капелька горечи и более ничего. Микросекунду прикинув выплюнуть или нет, я вскинула взгляд на ошалевшего Рихтера, улыбнулась и проглотила, проказливо высунув язык.       Судя по огорошенной физиономии, я немного перестаралась с экзекуцией и последствиями.       — Не противно?.. — с придыханием поинтересовался он, прочистив горло.       Я фыркнула, поднимаясь с колен:       — В следующий раз могу дать тебе слизнуть и узнать — противно или нет. Мне… не противно. — пальцы скользнули по его щеке, — ты не можешь мне быть противен. Ну, разве что, если будешь носки по дому разбрасывать… но, не думаю. Слишком педантичен вне шатров…       Хриплый смех и рывок вперёд, затем к стене. Знакомо подложенная под затылок рука. Подхватывающее движение рук под ягодицы, и я взлетаю, перехватывая этот довольный сияющий грозовыми сполохами взгляд. Улыбка, улетающая в губы. Член, зажатый между телами, снова напрягается, упираясь в промежность. Я закусываю губу от его почти мгновенно становящегося серьёзным взглядом. Нежное скольжение губ по коже шеи… Ноги смыкаются на его талии в замок, позволяя мне просто упереться спиной в кафель душевой лопатками и плавно опуститься на его бёдра.       Дыхание обрывается. Он держит скорость, желая доставить мне удовольствие не меньшее, чем испытал несколькими минутами прежде сам. Никакой предельной страсти на старте. Лишь это упругое движение внутрь. Глубокое, плавное соединение с каждым последующим толчком в тело. Выгибаюсь навстречу, рассматривая стремительно мутнеющим взглядом эту бурю в его глазах.       Покрытый рубцами лоб упирается в мой, не разрывая этого пересечения. Словно гипноз, словно какой-то другой уровень контакта. Я кусаю губу, стараясь не вскрикнуть, чувствуя ладони, сжимающие мои ягодицы. С ударами сердца вбивается всё глубже. Снова эта сводящая с ума пульсация, это бешенное биение и «игра в гляделки».       Порывистый поцелуй, тело полностью вжато в стену. Язык ритмично движется у меня во рту, повторяя, кажется, движения члена. Укус за нижнюю губу вынуждает голодным птенцом широко распахнуть рот, чувствуя эту окутывающую властную силу в себе, вокруг себя, целый мир в ней… в нём.       В губы знакомо летят выдохи, стоны, переходящие в крики от нарастающей скорости. Резонирующий низкий рык заставляет меня дрогнуть, обвив его шею руками и вжавшись губами в покрытую шрамами щёку. Глаза закрываются, ведь мир я уже не вижу. Только звуки: шум воды, стоны, влажные хлопки соединяющихся с невероятной скоростью тел. Только чувства: биение внутри двух сердец, горячие капли воды, прижатое спереди тело любимого мужчины и прохладная плитка за спиной. Только вкусы: абрикосы, семя, вода… и аромат секса. Нашего секса.       Оргазм обрушился резко и на обоих. Подрагивающие мышцы, хриплый смех… ощущение умиротворения в руках, которые не уронят, даже если сил не будет. Ладони скользят по тёплой коже плеч Дамиана, всё еще вжимающего меня в стену, тяжело переводящего дыхание. Прикосновение губ к чувствительной точке на его шее.       Благодарное объятие — еще крепче:       — Моя прекрасная маленькая любовь…       — Завтрак, я так понимаю, уже принесли. И, скорее всего, он остыл…       Звонкий шлепок по заднице заставил меня пискнуть:       — Когда-нибудь я перестану сдерживаться и сделаю так, что ты не сможешь говорить, чтобы не портила момент несвоевременными комментариями и юмором.       Я фыркнула, скользнув языком по его губам:       — О-о-о… Звучит многообещающе, дорогой! И я буду ждать пока ты раскачаешься до такой милости…              Тосты, кофе, фрукты… мороженое. Я забралась на постель, замотанная в халат с эмблемой отеля, орудуя ложкой в креманке с довольной улыбкой. Рихтер насмешливо окинул меня взглядом:       — Не замечал, что ты так любишь сладости…       Я хихикнула:       — А я их не люблю. Просто сегодня потянуло на сладкое. Утро должно быть полноценно классным. И сегодня… Сегодня оно именно такое. — я насмешливо скользнула языком по чайной ложке, внимательно следя за Дамианом, который прикрыл глаза чуть дрогнув уголками губ в сдерживаемой улыбке: — кстати, я недавно читала, что на вкус спермы влияют сладкие фрукты…       Рихтер поперхнулся воздухом, рассматривая меня с нескрываемым удивлением:       — Мне отчего-то думалось, что ты просто провела эксперимент, утолила любопытство и на этом пытки закончатся.       — Ты думал неправильно. Я буду на тебе опыты ставить! — хихикнув, я показала ему язык, — ты живуч, вынослив… вкусный, если как следует задуматься… мне нравится, как от тебя пахнет, и… Чёрт, Дамиан, я тебя осыпаю комплиментами, а ты даже покраснеть не можешь!..       Рябь скрыла рубцы и показала красного, как томат Человека. Я невольно расхохоталась, отставив на стол креманку и откинулась на спину.       — Довольна?.. — проговорил он, отворачиваясь к окну.       Я поднялась с постели, делая к нему несколько шагов:       — Очень. Не могу быть не довольна. Даже если очень сильно захочу. А ты… ты доволен?.. — я склонила голову на бок, обвивая руками его шею и испытующе заглядывая в глаза: — Что ты любишь во мне?..       Плавное скольжение пальцев от виска к подбородку, чуть сощуренная в полуулыбке серость:       — Всё. Мне нравится в тебе всё. Как ты дышишь, стонешь, пахнешь, зовёшь меня. Я люблю тебя всю. И еще больше люблю, когда ты постоянно рядом.       «Достойный ответ…» — хмыкнул внутренний голос.       — Итак, сегодня ты уедешь…       — Вернусь в следующую пятницу. Надеюсь, твой походный чемодан будет уже собран и готов к отправке в лофт без права вернуться обратно. — Дамиан провёл рукой от моих лопаток до талии, увлекая следом восторженно рванувшихся от этого прикосновения мурашек, — Больше я тебя отпустить не смогу. Что бы не случилось… что бы не произошло…       Я вздохнула:       — Вообще на время твоих отъездов я планировала перебираться к отцу или к Ванде. Мне так немного… спокойнее.       Рихтер задумчиво приподнял моё лицо за подбородок, рассматривая черты. Мне почему-то казалось, что это такой ритуал перед отъездом. Словно опасается, что пробуждение не произойдёт в конце недели и он не вернётся. И кроме шатров у нас не останется ничего. Абсолютно ничего. И от этого взгляда мне было безумно не по себе.       «Вот так от ненависти до любви, до острого чувства собственности, желания, страсти, необходимости знать, что он рядом и никуда не денется. И страх того, что может. Может деться, если что-то пойдёт не так, как надо бы…» — подумала я, дёрнув головой и вжавшись лбом в его шею.       — Пусть так. — спокойно проговорил он, — пока твои опасения беспочвенны, моя милая. Сон цикличен. И если бы можно было питать резервы только инкубом, не сомневайся — поездки бы прекратились. Но помимо демона есть еще и картина. Она — вторая часть уравнения, вынуждающая меня разрываться между Балтимором и Сентфором. Могу лишь предположить, что, когда полотно будет найдено, о Сентфоре можно будет полностью забывать на десяток лет до пробуждения чудиков.       Я вскинула бровь и отлепила нос от его шеи, серьёзно заглядывая в серые глаза:       — Погоди… когда картина будет найдена… на кой чёрт тебе будут нужны уродцы? Цирк? Сентфор в целом? — я неуверенно сделала шаг назад, точнее попыталась, объятий он не разжал: — просто долгая жизнь… в любом уголке страны… да чего там страны — мира, Рихтер! Только картину в тубус запихать и все пути открыты… Или тебе плохо… со мной?..       Руки сжались на теле крепче, прижимая к нему еще сильнее:       — Глупая, мне не бывает с тобой плохо. Даже после разнесённого лофта… — он чуть усмехнулся, но быстро сник, — перестраивать себя всё же придётся. Цирк — моя жизнь. Уродцы — моя сила. Пока это неизменная константа моего существования…       Я всё же отступила на шаг, почти злобно вспоров его лицо взглядом:       — Я — твоя жизнь, Дамиан. Ты постоянно говоришь, что без меня тебе плохо, что сложно быть далеко, не касаться, не чувствовать, не получать меня до остатка. До конца. — прикрыв глаза, я сделала спиной вперёд несколько шагов, обхватывая себя руками за плечи, — но всё же сила… важнее? Цирк важнее?.. Может, Сентфор? Может, потому, что там твоя первая поджарилась? М-м? Тянет в места былой славы арканом?..       Знакомо сжавшие горло длинные пальцы. Страха не испытываю уже давно. Но этот бессильный гнев… я даже не знаю, злит он меня еще больше или всё-таки успокаивает, позволяя выдохнуть. Я не хочу читать его мысли о той, первой. Не хочу знать, спал он с ней или просто хранил целибат до официальной свадьбы. Не хочу… и хочу одновременно до дрожи. Хочу знать, что так как со мной ему не было хорошо никогда в его долгой жизни.       Слёзы текут непроизвольно. Ревность душит и всегда будет меня душить. Сколько бы времени мы не провели вместе. Как бы мы его не провели. И эта гневная серость, скользящая по моему лицу, рябь, сбрасывающая иллюзию, потому, что ярость не позволяет сейчас контролировать эту часть. Всё еще ждёт, что хоть раз вспыхнет отвращение.       Длинный палец свободной руки указал на рубцы, покрывающие лицо:       — Это — причина того, почему она сгорела. Это — причина того, что она меня бросила. И это же — причина моих опасений в том, что рано или поздно сбежишь и ты, моя милая убийца… — пальцы на моей шее сжались чуть сильнее; — Если бы прежде я мог помыслить о том, что из города и его предместий можно спокойно уйти — покинул бы это гнилое болото. Нет, милая, меня не тянет в места былой славы. Как и я не знаю — можно ли убрать из моей жизни цирк…       Дамиан потянул носом воздух, ставший невыносимо густым и наэлектризованным от гнева. Кажется, в глазах плескались молнии. Слишком болезненный взгляд, сжатые в нить губы. Пальцы разжались, и он отступил, продолжая сверлить меня взглядом:       — Ты права. Именно ты — моя жизнь. В твоих руках будет нож. И только тебе решать — сгубит ли ревность и эта беспочвенная злость нас обоих или же Фемида, сосредоточенная в твоих руках, не выпьет крови…       Я прикрыла глаза, чувствуя, что злость остаётся, и, если я сейчас не выскажу наболевшее, мы опять можем пересобачиться в неподходящий момент. Этого я точно не хотела.       — Ты спал с ней?       — Как и с другими. Да. Спал. Дальше…       — Мы с ней похожи?.. — хрипло спросила я.       — Визуально — немного. Внутренне — ни на йоту. — Рихтер тоже злился.       Я сморщилась, но сдержала порыв выматериться:       — То есть выбор на меня пал только из-за миниатюрности, ясноглазости и потому, что я похожа на эту… курицу?!       Он закатил глаза, начиная звереть:       — Что это меняет, чёрт возьми?! Столько лет прошло! Даже не десятков! Сотен, Сара!.. Ревновать к мертвой и едва ли кем-то кроме меня самого вспоминаемой, причём отнюдь не добрым словом, женщине??? Ты себя слышишь?       Я вскинула пальцы к лицу, загибая по очереди:       — Натурщицы, как та прошмандовка, которая тебя чуть не изнасиловала; сотрудницы галереи…       — Старушки… — фыркнул Рихтер, — ты бредишь…       — Я психую не меньше тебя самого от одной только мысли, что тебя кто-то касается. И меня тянет прикончить любую, кто себе это позволяет. — Хрипло проговорила я, — И я уверена, что у подавляющего большинства баб ты такую сырость в трусах одним видом разводишь, что можно отмыть всю галерею. И, да, я зверею, когда ты мотаешься в Филадельфию, вспоминая ту сучку из бара: миниатюрная, светловолосая, голубоглазая… всё в твоём вкусе…       Дамиан взвыл, падая в кресло и потирая лицо руками. По номеру пролетел истерический смех. Он мельком взглянул в зеркало, рассматривая себя, перевёл глаза на меня и как-то диковато улыбнулся:       — Мог ли я подумать, что стану предметом чьей-то ревности, будучи проклятым уродом, вынужденно имитирующим образ художника?.. Определённо нет…       Я поджала губы и метнула в его голову декоративную подушку:       — Могла ли я подумать, что раздвину ноги перед тем, кого ненавидела? Могла ли я подумать, что… гад в маске окажется белым и пушистым нытиком?!       Рывок вперёд, снова придавлена к постели, встревоженно ловя злобный оскал на любимом лице и эрекцию животом.       — Я. Не. Нытик! — рявкнул Дамиан.       — Ты. Не. Урод! — не осталась в долгу я.       Рихтер хмуро отметил, как я обвила его ногами за талию:       — Мы еще не закончили ругаться…       — А мы не ругаемся… — я чуть улыбнулась, — просто я хочу услышать от тебя не только слова о любви. Будь верен мне… в мыслях, в памяти, в окружении… дай повод, дай понять, что я одна у тебя. Дай повод мне, тупому подростку, знать, что кроме меня вокруг тебя есть только насекомые… Рихтер, я ревную… к прошлому, к настоящему, к будущему… Я тебя буду ревновать… всегда. Как и ты меня. Природа у нас такая — не желать делиться. Никогда…              Она деловито застёгивала платье с задумчивой полуулыбкой. Изредка брошенный через плечо взгляд. Крайне довольна собой, тем, что вынуждает меня отказываться от воспоминаний. От какого-то прежнего мира, от своей псевдо-стабильности… Довольна до той меры, что аквамарины поблёскивают, словно наэлектризованные, высекают искры.       Она права. Но до чего же трудно заставлять себя думать об этом. Думать, что без шатров будет… лучше? Что если о Сентфоре действительно можно будет забыть, как о кошмарном сне? Что если будет открыт весь мир? Как на ладони… одной узкой ладони с тонкими пальцами, владелица которой своей непосредственностью выбивает почву из-под моих ног. И, вполне вероятно, это позволит отпустить историю с Аннет навсегда и до конца. Не вспоминать, не сравнивать.       Позволить себе жить, питая проклятие только страстью инкуба.       Всё же было несколько тревожно. За прошедшее время я прожил столько, сколько не смог бы прожить с цирком. У проклятия свои плюсы — возраст застыл, оставляя пусть и искорёженное тело неизменным. Застыл и порог моего развития. Да, носители мистических масок питают не дурно, но есть ли смысл в них, если придётся силком тянуть Сару следом на месяц в Сентфор каждые десять лет?       Я не рисковал больше влезать в её мысли, в память. Это было не нужно. По крайней мере, до тех пор, пока нет опасности. И, я искренне надеялся, что всё позади. Дилеры разберутся сами. Друзья в безопасности, Ванда и Николас в безопасности. Лиам, которому провели первую операцию тоже в безопасности от мира, в котором ему придётся прожить свою жизнь. Будущее пока кажется невероятно прозрачным и чистым. Спокойным. Даже невзирая на навыки Сары влипать в истории. Удержать от необдуманных поступков можно, но только будучи рядом постоянно.       Она абсолютно права в том, что я видел мир только из шатров, не имея возможности выйти за рамки города. Не имея желания это сделать. Нить всё расставила по местам, даже спутав прежде карты. Так стоит ли снова погружаться в этот ад, в котором света едва ли больше чем от спички в тёмном подвале из которого нет выхода.       Молчание затягивалось.       — Когда картина будет найдена, полагаю, можно будет озаботиться избавлением от цирка и шатров, моя маленькая любовь… — вздохнул я, помогая Саре надеть пальто.       Она просияла, звонко припечатав меня поцелуем:       — Учишься расставлять приоритеты верно…       — Вопрос лишь в том — выйдет ли. — Я чуть улыбнулся, сжимая её в объятиях. — Но я приложу к этому все силы.       — А я помогу всем, чем только смогу. — она тряхнула головой, — Ну, что, по домам?..       Я со вздохом застегнул пуговицы на своём пальто и проверил карманы на наличие ключей от автомобиля, бумажника и всех прочих мелочей. Почему-то отсюда не хотелось уходить совершенно. Невольно оглядев номер, я словил себя на мысли, что состоящей из таких моментов хотел бы видеть свою жизнь и жизнь своей бестии. Не из гостиничных номеров. Из времени, когда безопасно и спокойно и можно насладиться друг другом сполна.       — Ты слишком задумчив. Мне немного неуютно от этого… — Сара толкнула дверь номера, покидая наш приют.       — Просто почему-то не хочу уходить отсюда. — я со вздохом скользнул пальцами по её щеке.       Тонкий палец нажал кнопку вызова лифта, и она склонила голову к плечу:       — Всё это можно устраивать и дома…       Я удивлённо вскинул брови:       — Что в твоём понимании «дом»?       Чертовка приподнялась на цыпочки, заглядывая в глаза:       — Мой дом там, где ты.       Она вывернулась из объятий и шагнула в кабину лифта, утягивая меня следом. Нажатие кнопки первого этажа. Маленькие губы растянулись в улыбке.       — У тебя на уме какая-то каверза… — я насмешливо заправил за ухо выбившийся локон.       Сара расхохоталась:       — В кино много моментов с поцелуями в лифте. Мне стало… любопытно. — изобразив «шаги» пальцами, она чуть повернула к себе моё лицо: — Эксперименты продолжаются…       Снова тесное переплетение тел в кабине лифта, снова скользящие по губам движения ловкого язычка и острое желание вернуться в номер, продолжить… сию секунду всё продолжить, только бы не заканчивалось. От её ладоней на лице иллюзия норовит осыпаться к дьяволу. Снова всё на границе с возбуждением. Руки сжимают талию, притягивая как можно ближе, так, что даже грохот сердца через одежду чувствуется.       Двери открылись, и мы отпрянули друг от друга. Она рассмеялась, кусая припухшую от поцелуев нижнюю губу. Страсть и невинность в ней мешаются в гремучем коктейле. Ударяет в голову, заставляя тысячи раз переосмысливать всё, что происходит с нами обоими. Снова тянет за руку к парковке. Словно торопится сбежать из отеля, словно надоело.       — Холодно… — словно оправдываясь, она стягивает пальто на шее.       В автомобиле ненамного теплее, но всё же печка позволяет согреться довольно быстро. Снова идёт снег.       — У меня ощущение, что рождество уже завтра, — признался я, — как бы ты хотела его провести?..       Сара пожала плечами:       — Для начала с семьёй, а дальше уже как получится. Есть какие-то предложения?       Я покачал головой:       — Пока нет. Но, насчёт семейного ужина — почему бы и нет. Как в прошлом году…       Сара улыбнулась:       — Готовься, папа попытается тебя подпоить и допросить с применением утюга и паяльника. И я почему-то не сомневаюсь, что его согласие вчера вечером было продиктовано отнюдь не радостью за моё счастье. Так что… увидим. Но, Дамиан, постарайтесь друг друга не покалечить, когда сядете за один стол…       Я усмехнулся. Николас вызывал у меня весьма противоречивые чувства. Уважение за стремление обеспечить семью и при этом лёгкое замешательство от того, что он почти не пытался погрузиться в жизнь дочери. Уставал, вероятно. И всё же, я уже предвкушал и провокации, и возможно какие-то попытки «поговорить по-мужски». Его напряжение мне понятно, но полноценное объяснение причинам возникновения столь крепкой связи между мной и его дочерью дать не выйдет.       — Всё будет прекрасно. Мы решим эти вопросы, когда придёт время. — я припарковал автомобиль у знакомого подъезда: — Беги. И обязательно сообщи результаты итогового обследования. И…       — И собрать чемодан. Я помню. — она с улыбкой потянулась к моим губам: — Счастливого пути…