История Игрушки

Несмотря на мою зарождавшуюся тягу к Луи, мне пришлось спуститься с небес на землю и с головой окунуться в учебу и параллельно продолжать работать. Начинался учебный год. Зейн вернулся в день перед началом занятий и сразу заметил во мне перемены. Я был взвинчен, не мог долго усидеть на одном месте и постоянно проверял свой телефон. Не вдаваясь в подробности своей, по-настоящему начавшейся, как мне казалось, личной жизни, я лишь сказал, что у меня кое-кто появился, а дальше перевел тему на новую работу. В течение первых двух месяцев нового семестра я усердно трудился, чтобы облегчить себе жизнь во время экзаменов. При этом общение с Луи не прекращалось. Но, к сожалению, оно ограничивалось перепиской, и редкими встречами за кофе между занятиями, работой и его бизнесом. Его по-прежнему интересовали мои мысли, суждения, мнение, а так же, фантазии, что посещали меня в его отсутствие. Позже я понял, что он прощупывал почву на будущее. Он ещё тщательнее и подробнее, нежели раньше, расспрашивал меня о границах моих (по моему мнению, и ощущениям) возможностей. Какие элементы игры, давались мне труднее, а какие не представляли для меня сложностей. Допустимо ли то или иное поведение доминанта по отношению ко мне. Несмотря на начало занятий, я уже чувствовал себя на экзамене. По мере нашего общения я сделал неожиданные, новые открытия для себя. Луи не был отъявленным садистом, для которого наказание в обычном смысле этого слова, являлось мерой устрашения. Я не упрямый ребенок и не собака, которая нуждается в дрессировке, и мне было бы очень некомфортно с тем, кто считает такие наказания приемлемой частью отношений – каждому свое, и я считаю, что если оба партнера довольны, значит, это их устраивает, но лично мне это не подходит. К тому же я забывчив, неуклюж и очень, очень упрям – если бы кто-нибудь решил меня перевоспитать, то, во-первых, для меня это время было бы далеко не лучшим, а во-вторых, к концу процесса я бы совсем отупел и перестал походить на себя. Вместе с тем я быстро начинал осознавать, что, будучи в настроении, я действительно получал наслаждение от боли. Ее вызова, чувства адреналина и, наконец, катарсиса. И если Луи в разговоре, иногда, предлагал остановить свой выбор на играх без правил, у меня не было ни малейших возражений. Все же приливы и отливы боли в тот момент, когда руки или какой-либо предмет опускается на мои ягодицы и достает до верхней части бедра, заставляют меня дрожать от возбуждения. Наркотики – это не мое, но адреналин, наполняющий мое тело – это легальный (и бесплатный) источник кайфа, возносящий меня на вершины удовольствия. Это чувство не покидает меня долгое время после воздействия над моим телом, по меньшей мере, пока не проходят отметины, временами овладевая моим разумом и заставая врасплох посреди обычного учебного или рабочего дня. От нахлынувших воспоминаний член напрягается, тело приятно ноет, а глаза блестят так, что моим сокурсникам или коллегам нетрудно догадаться, о чем я отрешенно думаю. В конечном счете, боль, едва ли была наказанием, и, как оказалось, с точки зрения Луи, иногда, этого было явно недостаточно. Зачем причинять мне боль, которую я переношу смиренно, когда можно заставить сделать то, что никогда не приходило мне в голову и что чуть не сводило меня с ума. Доминирующий партнер, проницательный, как Луи, наблюдал за мной, выясняя, что мне не нравится: что я мог бы делать по его приказу, сжав зубы и проявляя полное подчинение, что я ненавидел и сделал бы только для того, чтобы его ублажить, притворяясь, что меня это не задевает. Поскольку понимал, что, узнав, насколько мне это противно, он заставит меня делать это вновь и вновь лишь потому, что может это сделать. То, что я делать не хотел. И не уверен был, что могу. После таких разговором, обычно, мои глаза были полны ярости, я горел от злости и унижения и готов был послать его подальше, но не мог, поскольку неожиданно для себя понимал, что страстно этого хотел. Даже если не мог объяснить почему. Для меня это было связано с ногами. Луи во многом достоин восхищения: он умен, у него хорошее чувство юмора, выразительные голубые глаза, пошловатая ухмылка, когда он этого хочет, и свойственная далеко не многим способность заставать меня врасплох. Он привлекает меня тем, что начал обострять мое восприятие жизни. Я мог бы долго рассказывать о том, какой Луи удивительный, сексуальный и великолепный. У него множество преимуществ, вот только ноги не назвать одним из них. Ну, двумя из них. Как-то мы сидели в кафе, было довольно холодно в начале ноября, его шарф лежал рядом с ним на столике, мы дурачились и дрались в шутку вилками. Наши отношения доминанта и подчиненного оставались незаметными для внешнего мира, для всех мы были просто друзьями или партнерами. Но когда я в шутку подцепил его шарф вилкой и кинул ему в лицо, а затем ещё схватил за нос так сильно, что он прослезился, что-то изменилось. Я подал ему салфетку, извиняясь за неловкость. Он взял ее и улыбнулся, вытирая глаза. – Все в порядке, – сказал он достаточно громко, чтобы подошедший в это время обеспокоенный официант перестал суетиться, и тихо добавил: – Я тебя потом за это, как следует, накажу. Стоит ли говорить, что до следующей нашей встречи я гадал, что он под этим имел в виду. Когда мы прощались в тот вечер, он не был сердит, и я явно не догадывался о том, что он хотел наказать меня необычным способом. Плетью? Кнутом? Ремнем? Линейкой? А может, он будет меня наказывать, пока не достигнет оргазма, и затем оставит неудовлетворенным (однажды он предположил такой вариант развития событий, для особых случаев, если бы я провинился слишком серьезно)? Я определенно не знал, на что надеяться. Но он придумал такое, что те его фантазии о моем неудовлетворении показались просто пустяком. На самом деле, я бы предпочел месяц без секса. А меня вряд ли назовешь благонравным. Что ещё больше выбило меня из колеи, так это его сообщение, в котором, перед нашей встречей, он предупредил, что покажет мне другую, более жесткую сторону отношений в контексте «доминант - подчиненный», нежели та, в которой находились мы. Он назвал это «штрафной круг в нашей маленькой игре». Мы встретились через пару недель. После легкого ужина и непринужденной беседы, я стоял на коленях обнаженный у его кровати, когда он припомнил случай в кафе и рассказал мне о том, что задумал. Он поглаживал мне поясницу, медленно проводя пальцем вверх и вниз по позвоночнику, и это вместе с холодом в комнате и опасениями отвлекло меня настолько, что на одну минуту мне показалось, что я неправильно его услышал. Попытка выдать желаемое за действительное. – Ты понял? – спросил он. Я молчал, надеясь, что он передумает и вместо этого просто изобьет меня и затем отымеет без смазки в дрожащий от боли зад, покрытый синяками. Это было бы просто мучительно и вполне могло бы сойти за наказание. Могло бы? Может, надо было ему это предложить? Но вдруг он воспримет это как желание доминировать? Он перестал гладить меня по спине и ущипнул за сосок. Сильно. – Я спросил, ты меня понял? Я сглотнул комок и кивнул. Как там это называется? Понимать, но не воспринимать? Это был тот самый случай. Он только что попросил меня сделать то, что я считал невозможным. Я не хотел этого делать. Одна мысль вызывала у меня тошноту с примесью злости и унижения. Даже обычного удовлетворения от унижения, которое я испытываю, доставляя удовольствие партнеру, было недостаточно, чтобы сделать это сексуальным. В принципе. Он начал стягивать с себя брюки. – Пошевеливайся. Можешь целовать меня до самого низа. Привыкай потихоньку. Его смешок заставил меня вспыхнуть от гнева. Он знал, что я всей своей сущностью не мог и не хотел этого делать, и, тем не менее, устроился поудобнее, закинув руки за голову, и с улыбкой наблюдал за моими попытками. – Почему бы тебе для начала не провести языком по моему члену? Хорошо. Это я мог. Это мне нравилось. Отлично. С его разрешения я забрался и перевернулся на кровати, чтобы принять нужную позу. Он был уже возбужден, и, когда я нежно повел языком вверх, член уперся мне в лицо, такой же требовательный, как и его хозяин. Я обхватил его губами, старательно и сосредоточенно, полностью поглощенный приятным процессом. И тут меня вернули к реальности. В буквальном смысле. Запустив руки мне в волосы, он опустил меня так резко, что растянувшаяся нить слюны оборвалась еще до того, как я успел перевести дыхание и проглотить ее. Представляя, как мерзко это выглядит, я кипел от ярости и унижения. – Очень хорошо, только этого недостаточно, – он погладил меня по голове, как домашнее животное. – А теперь почему бы тебе не передвинуться пониже и немного поиграть с моими яйцами? Я послушно придвинулся лицом к его паху. Вдруг я понял, что до него, подобная просьба, нет приказ, вызвал бы у меня приступ острого смущения и ярости, заливая моё лицо краской от нежелания делать того, что меня унижало. Сейчас, занимаясь этим, я задумался о том, что со мной произошло. Как робость и смущение переросли в довольное, даже жадное послушание? А что будет через пару месяцев? Как ему удалось так легко заставить меня перешагнуть через себя? Это было не самое подходящее время для самоанализа, потому что он приказал мне целовать внутреннюю часть его бедер, колени и ноги вплоть до кончиков пальцев. Я повиновался, и, чем ниже я опускался, несмотря на свои плохие предчувствия, тем быстрее и слабее становились мои поцелуи. Наконец мое лицо оказалось напротив его пальцев. Он ждал. В комнате стояла полная тишина. Он был спокоен, все в нем говорило о кричащей уверенности в том, что, в конце концов, я выполню то, что мне было сказано. Я почувствовал, как он придвинулся, чтобы лучше видеть, что творилось у меня с лицом и в голове, не желая ничего упустить. Я мог встать и уйти. Мог сказать, чтобы он отвязался. Я устроил бы такую бучу! Возможно. Но упрямая гордость и один маленький участок мозга говорили мне, что я могу это сделать. Должен. Что это сексуально. Ведь, суть повиновения в том, что делать нужно не только то, что тебе нравится. Это была лишь маленькая часть моего мозга, и, стоило мне придвинуться к ступням Луи, она стала еще меньше. Я не мог понять, почему это вызывало у меня такую реакцию. Я знал, что у него чистые ноги – в самом-то деле, он следил за собой, – и это были просто ноги. И никого не было рядом, только он и я. Возможно, в более широком смысле ноги были чем-то непристойным, унизительным, но если откинуть эти мысли, то это ведь совсем несложно сделать, да? Чем это хуже, чем целовать его руки? Я пытался разобраться со своими мыслями. Я наклонился к его ступням. Я могу это сделать. Ему это доставит удовольствие. Чем быстрее я закончу, тем быстрее мы перейдем к чему-нибудь другому, что доставит мне немыслимое удовольствие. Я закрыл глаза. Его ноги действительно пахнут? Или я это просто вообразил, не видя их? Я придвинулся ближе, но не мог решиться… Я пару раз глубоко вздохнул и попробовал снова. Не получилось. Мои губы пересохли, сердце бешено колотилось. Я могу это сделать, подумал я. Если я сделаю это быстро, он не поймет, насколько мне это противно. – Разве я сказал дышать на мои пальцы? Он все знал. И не скрывал этого. Я ответил сдавленным голосом: – Нет. – Тогда чего ты ждешь? Продолжай. Я робко подвинулся и наклонился, чтобы поцеловать его мизинец. Это был легкий, едва ощутимый поцелуй. Я облизнул пересохшие губы и вновь наклонился к ноге, хотя все во мне кричало. Он издал приглушенный стон удовольствия, когда я снова прикоснулся к его пальцам, но я знал, что причиной тому было мое безропотное повиновение, а не ощущения поцелуя. Я почти видел, как он улыбается, и это взбесило меня. Я злился на него, на себя и на ту часть мозга, которая этого желала, сдерживая чувство самоунижения. Я поцеловал каждый палец – нежно, медленно и почтительно – мне уж точно не хотелось делать этого снова, – завершив это долгим поцелуем большого пальца. Затем я развернулся и посмотрел на него, тяжело дыша и пылая от стыда. Я старался не выдавать эмоций, но своей самодовольной ухмылкой он дал мне понять, что мне это не удалось. Спасение было в краткости, и, хотя все во мне кипело, я набрался смелости и спросил: – Достаточно? Он улыбнулся. – Не совсем. А как же вторая нога? Наклонись и соси мои пальцы. Я быстро вернулся в прежнее положение – лучше уж было смотреть на его ноги, чем в глаза, которые так много замечали. У Луи было больше опыта в садомазохизме. И меня постоянно удивляло и возмущало то, что он понимал эту часть моей натуры лучше, чем я сам, заставляя испытывать ярость и страх даже в моменты возбуждения. Я разрывался между чувством восторга, полета и желанием дать наглецу по голове, хотя глубоко внутри я понимал, что так называть его несправедливо, поскольку в большинстве случаев он был прав. Я подвинулся и сел сверху на его расставленные ноги. Потянувшись ко второй ступне, я постарался убедить себя, что смогу вытерпеть эту последнюю порцию унижения: «Просто делай, не думай об этом». Я начал целовать верхнюю часть ступни, после чего собрался с духом и обхватил губами сразу несколько пальцев. На вкус они не были противными, и я осмелел настолько, что перешел к большому пальцу. Я посасывал, лизал, я благоговел перед ним. В моем мозгу крутилась лишь одна пластинка: «Это. Скоро. Кончится». Неожиданно он запустил руку мне между ног, и я застонал над его ступней от удовольствия и удивления. Воспользовавшись моментом, он запихнул ногу глубже мне рот. – Ты такой твердый. Головка влажная. Тебе определенно очень нравится то, чем мы сейчас занимаемся. Я закрыл глаза, продолжая сосать, а он сжимал пальцы сильнее и сильнее, водя ими по моему члену жестко, иногда пощипывая мошонку. И, к своему стыду, я понял, что это действительно доставляет мне удовольствие. Тишину комнаты нарушали лишь звуки того, как я посасывал его палец и как его пальцы медленно ласкали меня. Невольно я почувствовал тугой узел внизу живота. Почувствовав, что дохожу до оргазма, я схватил его за ногу и начал с силой засовывать его пальцы в себя. Он усмехнулся: – После всех этих сердитых взглядов оказывается еще, что ты любишь облизывать и обсасывать мои пальцы. Тебе же нравится, когда с тобой обращаются как с дешевкой, вопреки себе самому. Правда, дешевка? Я проигнорировал его слова и, в частности, повторяющееся слово на «д», и то, как он его насмешливо произнес. Я знал, что он ждет моей реакции. Я покраснел еще больше, но он не мог этого видеть, потому что я сидел к нему спиной и волосы закрывали мне лицо. Я продолжил лизать, подумав, что, когда мой рот занят, мне необязательно говорить, а значит, я могу избежать еще больших проблем. Вместо разговоров я приложил все усилия к тому, чтобы он, наконец, был доволен и позволил перейти к чему-то другому. И на самом деле тяжело кончить и забыться в оргазме, когда все твои мысли о том, чтобы это поскорее закончилось. Я застонал от возбуждения, когда он легко коснулся моего входа пальцем второй руки. Несмотря ни на что, я был очень близок к оргазму. И, наконец, он это понял. – Я смотрю, ты теперь в восторге от моих ног. В раздражении я чуть ли не с яростью водил языком между его пальцами. – Думаю, ты должен продолжать, пока не кончишь. Это было бы забавно, а? Забавно – не то слово. Я закрыл глаза, пытаясь скрыть слезы злости и унижения. Несмотря на свою ненависть к этому процессу, я старался извлечь из него максимальное наслаждение. Он ускорил темп руки на члене и проталкивал пальцы сильнее и дальше, с каждым толчком надавливая на простату. Он делал это до тех пор, пока я не упал лицом в ноги с криками наслаждения. Я знал, что завтра мне будет больно, но его жестокие, настойчивые движения действительно доставляли немыслимое удовольствие. Когда он замедлялся, оргазм потихоньку утихал, а он наслаждался своей властью надо мной, перед тем как ускориться снова. И снова. Не знаю, как долго я лизал его пальцы, но, когда я кончил, челюсть моя болела, во рту пересохло, и я скорее хрипел, чем кричал. В конце концов, я перестал замечать что-либо, кроме его рук и ног. Я чувствовал себя комком нервов, одновременно стремящимся к тому, чтобы достичь оргазма, доставить ему удовольствие и получить, наконец, желанную свободу. Я мог бы умолять его об этом, но вместо этого сосал пальцы ног, пытаясь захватить их как можно глубже, лизал ступни и всем своим видом доказывал, что сделаю все, что он хочет, даже то, что час назад казалось для меня немыслимым. В начале нашей переписки, Луи указал мне на то, что сущность сексуального унижения состоит не том, чтобы заставить партнера делать то, что он не хочет, а в том, чтобы привести его к тому, о чем он втайне мечтает. Я никогда не мечтал о подобном унижении и до сих пор краснею, вспоминая об этом. В то же время в тот раз я испытал оргазм, который был сильнейшим за долгое время. И даже после того, как он заставил меня облизать его пальцы, липкие от моей спермы (доказательство того, насколько мне понравилось необычное наказание), и притянул меня за волосы к своему члену, я не мог не думать о том, как это могло быть в следующий раз. Как это часто бывало с Луи, ему удалось найти то, что вызвало мою бурную реакцию, и о чем я думал еще долгое время – почему именно ноги были для меня такой проблемой? Мысли об этом вызывали во мне такой прилив чувств, будто это происходило со мной снова. И если я думал, что это был последний сюрприз в этом году, то здесь меня удивил уже не один только Луи, но и я сам себя.