Свет

      Утром, в час прибытия экономки Ренгоку с её мужем, стояла солнечная безветренная погода.       К середине дня подул ветер, постепенно крепчая. Казалось, этот же ветер беспрепятственно гулял по ровной и гладкой поверхности души Гию.       «Возможно, это скорбь?»       Гию облачали в специально привезенное для него нарядное кимоно по случаю поездки. Ему предстояло совершить путешествие на поезде.       Кимоно чёрного цвета было усеяно разноцветными рисунками цветов и белых журавлей. Мужские руки затянули оби.       Гию провел рукой по одеянию, впервые в жизни прикоснувшись к шёлку такого высокого качества, и подумал, как хорошо бы оно смотрелось на сестре.       На выходе Цутако горячо обняла брата. Госпожа Томиока всунула в руки узелок, призванный магическим образом выручить «лесного человека». — Дорогой мой, если будет за что уходить в лес, то я уйду, но цена должна быть очень и очень высокой, — сказала госпожа Томиока.       Хаджиме-сан, сопровождение Гию, оценила Юико возмущенным, сердитым взглядом, но оставила сказанное без уточнений. Гию и сестра переглянулись. Какое бы было лицо у Хаджиме-сан, если бы она узнала, что несколькими днями ранее изо рта госпожи Томиоки вылетело её родительское благословение утопить в огне всё поместье Ренгоку, если не отыщется другого способа свергнуть гнёт этих тщеславных, злых людей (если они таковыми являлись).       Госпожа Томиока сохраняла присутствие духа. Гию видел это блестящее самообладание, но ничего не мог с собой поделать. Он в особенности избегал прикосновений матери, и объятия с ней были равносильны худшему из зол.       Так и не обняв мать на прощание, Гию покинул родительский дом.       Ветер поднял пару опавших зелёных листьев. Облака закрыли небо.       «Будет дождь».       Гию подумал, что если бы его родной дом расположился чуть дальше от железной дороги, чем он располагался на самом деле, сыну этого дома бы посчастливилось прожить всю жизнь в настоящем захолустье и не расслышать бурной поступи человеческого прогресса.       Железнодорожная станция внушила страх одними только клокочущими звуками, расслышанными задолго до её появления. Гию не вернулся тотчас домой лишь потому, что счёл своим долгом провести разведку, как в детстве, проложить новую тропу и проторить её до упора.       В поезде Гию сел напротив сопровождающих. Всю дорогу он не отпускал от тела свёрток. На ощупь — старая одежда со штанами, нож, огниво и что-то ещё.       Почему-то казалось, супруги отбрасывали тень на идею брачного союза.       Гию представлял: их гибкие молодые корни переплелись однажды и вот затвердели и уже не гоняют по себе соки жизни, а на земле эти люди, словно, в какую-то сильную зиму, одубели в положении чуждых друг другу и странных фигур, но связанных опять каким-то злым роком.       Экономка сидела с чопорно ровной спиной, всё в ней замерло и, казалось, было на грани обращения в пыль. Её усталый взгляд покоился где-то на уровне плеч Гию. Муж экономки рыбьими глазами внимал окружавшему. Он один из пары двигался: смотрел по сторонам.       В десяти кэнах от вагона тянулась гряда высоких деревьев. Начал беззвучно стелиться ливень. Дыхание, голоса, стук поезда заволокли уши и не пропускали в них звук дождя.       Гию сосредоточил слух на поиске плеска воды. Но различил только брань в соседнем вагоне.       «Как противно», — подумал он. — Проклятое отродье! — Разрешите ей сойти на следующей остановке. А вы должны по-хорошему радоваться, что этот господин не заставил вас прямо сейчас не сойти в окно. — Прочь из вагона!       Кроткое «да», похожее на всхлип, выскользнуло у кого-то каплей в море остальных звуков. Гию как будто эту каплю и искал.       Дверь между вагонами раздвинулась. Гию сидел лицом к двери. Он нечаянно рассмотрел вошедшую девушку. Лицо у неё красивое и круглое с багряным отливом, как спелое яблоко, но без блеска, тусклое, как однотонное кимоно на ней розово-серого оттенка. Чёрные густые волосы ниспадали от выделявшихся розовых корней.       Она села туда, где все четыре места пустовали, через проход от Гию. И застыла. Подступил запах женского пота.       «Её прогнали из-за цвета волос?» Гию оставался в прежнем расположении духа. Сопровождающие будто не заметили её.       Ничто в ней не было движимо, как в статуе. Слеза, словно капнувшая с неба на статую, прокатилась вниз по её хмурому лицу от ресниц до подбородка.       Капля, собравшаяся на подбородке, растянулась и… В вагон вошёл кондуктор. Объявление новой станции застало Гию врасплох. После остановки поезда девушка, качнувшись, встала и пошла — шаг за шагом невесомее прошлого — к выходу.       «Вряд ли это её остановка».       «Это не моя остановка тоже».       Почему-то он почувствовал, что эта девушка возвращению домой предпочтёт закончить свои дни в лесу.       «И никто из нас, кажется, не хочет прийти туда, куда намеревался».       Он встал и, не оборачиваясь, деловито пошёл за ней. Когда ступил на блестевшей влагой перрон, костлявая рука вонзилась в плечо. — Что вы себе позволяете? — наконец-то людей перебивал шум дождя, а не наоборот!       Гию остановил угрожающее наступление тела Хаджиме-сан ладонью. Женщина взвизгнула от возмущения. — Ещё один шаг отсюда, и это будет считаться разрывом! Не мечтайте получить такое предложение повторно!       Со свистком, возвещавщем об отбытии, Гию толнул женщину внутрь вагона — дверь захлопнулась перед самым его, Гию, носом. Он остался один стоять на перроне.       «Вряд ли она заметила, что я не сделал шаг». Гию завороженно глядел на уносящегося огромного чёрного змея.       «Всё-таки я его сделал?»       Вместе с попутчицей он попал в море дождя. Почти стемнело: прошло три часа с тех пор, как Гию сел в поезд. Запахи смылись. Попутчица мелькала меж кустов, на пороге сумеречной гряды. Гию решил не отставать. Они оба ушли сторону противоположную той, в которой расстилалась пустая дорога от станции.       Отвращение сжало горло. Когда дело доходило до слов, Гию был не менее немощен, чем из-за жара. Он наблюдал за девушкой из пятна кромешной тьмы.       Она развязала обиджиме, шнурок, бывший у неё под рукой.       «Удобно».       Он в спешке переоделся для удобства, пока не мог представить, что ещё сделать. Из свертка, сверкнув, выпала леска из конского волоса. Заплясали демонические искры.       В каждой искре лицо матери, её появления в жизни Гию.       «Первая догадка, как правило, самая страшная?»       Ему вдруг показалось, что мать этим подарком предложила ему повеситься. Но, вспомнив про коней Рёнгоку, укротил страх.       «Это напоминание?»       В конце концов, Ренгоку, возможно, не снизойдёт до того, чтобы послать оскорбительную весть о разрыве. Гию найдёт коней и скрежет несколько хвостов. И когда брак все-таки окажется недоразумением, мать будет не так расстроена, как если бы узнала об этом, не заполучив успокоительных конских хвостов.       «Да… Возможно, она просто любит лошадей?»       Девушка примерялась к веткам не высоко от головы.       «Что же делать?»       «Что делать?» — он отмер и вышел из тьмы. Девушка приоткрыла рот. Глаза расширились, из них так и лилась ненависть. — Что? Что вам надо?       Влажные щеки снова раскраснелись. — Что вам надо?       «Что?»       Гию раскрыл рот. Она с опасением ожидала, что же выйдет из этой чёрной узкой расщелины, то слипающейся, то отвратительно безвольно распахивающейся.       Скажешь — опускаются руки, опишешь чувства — упадёт кисть, так неправдоподобно выходит. Мысли и чувства сияют и рвутся, а слова застывают, как мёртвые, только увидев свет. И камнем падают в чужой омут. Плохо, если камень не растворится, а осядет на дно. Как бы не хотелось, ничего не поправишь.       Исправишься сам — не исправишь.       Скажешь ещё, в противоположном ключе, — не исправишь.       Будешь просить прощения — не исправишь. Человек иной раз запомнит изреченное тобой на всю оставшуюся жизнь. Обличие мыслей изменится, ты раскаешься и станешь, надрываясь, молить о перемене и в мыслях других о тебе. А те, клубясь вокруг камня, не подпустят к нему, не то что поднять из омута.       Скажешь, что ненавидишь, а сам обвинишь себя во лжи.       Скажешь, что любишь их. А не дашь любви.       Скажешь, что уходишь, а прячешься за углом, высматривая пути возвращения.       Он скажет что-то не то, и девушка сорвётся в небытиё.       А что сказать правдоподобного? В словах нет ничего правдоподобного.       «Она умрёт — и ты не исправишь».       Гию закрыл рот. — Я… От меня одни проблемы, я проклятие! —  её сжавшаяся фигура источала ужас.       Оставалось соприкоснуться.       Гию подошёл к девушке и накрыл ладонями окоченелые девичьи руки вместе со шнурком. Крепко сжал. Она, не сопротивляясь, без памяти уставилась на незнакомца круглыми глазами. Он, стыдясь себя, смотрел вниз, на коварный шнурок. Сомкнувшись, оба долго не двигались. Кожа к коже было так холодно, словно они соприкасались слоями инея оледенелых кистей деревьев.       «Дождь закончился». — Прошу, женись на мне!       Гию поднял голову. Из больших глаз напротив повалили слёзы размером с град. Горячая капля упала на замерзшую кисть — лёд вскрылся. Пальцы девушки вырвались из оцепенения и перехватили инициативу.       Из горла рвалось слово, Гию не знал какое. — Я… я… — рот обрёл свою волю. —…выхожу замуж.

***

      Разорвав руки, девушка неожиданным стремительным нападением донесла до Гию свою историю. До недавнего времени она гостила у своего дяди. Причиной отъезда стал разрыв с предполагаемым женихом.       Как только это случилось, пребывание в гостях потеряло свой подспудный, тем не менее основополагающий смысл, как и сама жизнь. Из соображения учтивости она дала родственникам распрощаться с ней. Провожая её до поезда они, конечно, считали, что отправляют её домой и всячески подбадривали.       Канроджи колебалась под стук колёс. В этом стуке она слышала шаг уходящей жизни. Случай с пассажиром высек из неё робость. Однако она умолчала о своём колебании и о многом другом.       Расставание присоединилось к ряду предыдущих, словно очередная чёрная бусина в проклятых четках. Куда бы она ни шла, против воли всегда брала их с собой. По мере взросления и старения бусины накапливались, но в один день их количество должно было ограничиться либо смертью, либо особенным человеком. Гию как раз предстал человеком способным положить конец проклятию нанизывающихся бусин.       Солнце зашло.       Гию встал в позу против того, чтобы выйти к людям. Он по старинке молчал, на раз два смиряя перед собой Канроджи.       От безысходности она прошептала, что не прочь остаться и здесь, на что, к счастью, получила одобрение — кивок головой. Обрадовавшись, она перешла на сторону своего спасителя потому, как чуждалась мест, переполненных людьми, а постоялый двор или трактир поселения в относительной близости от станции рисовался именно таким.       Канроджи не хватало духу вслух сокрушаться о своём временном помешательстве, поэтому она про себя с жаром раскаивалась в эгоизме, безрассудстве, глупости и т.п. Тем не менее её влекла идея спрятаться в лесу, как будто её грехи были единственно порождением общества. И в такой мысли она тоже раскаивалась, обвиняя себя в закоренелой слабости.       Гию сказал одно — «растопка». Спутница мгновенно загорелась желанием помочь всеми силами — в ответ дала скромный кивок.       Канроджи не уставала молча восхищаться умелостью Гию и в целом его неоспоримому знанию, как вести себя. Руки, разводящие костёр, были исполнены спокойной уверенности. Вспомнив прикосновение, Канроджи зарделась.       Лагерь разбили. В прежнем темпе Гию отвернулся и разделся до исподнего. Спутница ещё больше раскраснелась, но последовала его примеру. Они сели спиной к спине, через костёр друг от друга. — На станции, когда я сошла, никого не было… Неужели вы последовали за мной из поезда? — Ах, да… — Как же вы поняли, что я намерена сделать?       Помолвка не секрет для неё. Домыслить о размолвке из-за того, что он один сошёл с поезда и сошёл с ума на пару с ней, а незадолго до неё, не составит ей труда. Чем дольше он будет молчать, тем сильнее разрастутся губительные предположения.       «Так ли это?»       Разумеется, если придумать обстоятельства, при которых его поступок не был бы разрывом… Измышляя способы смягчить решающий крик Хаджиме, Гию ощутил грязь ото лжи на собственном теле. — Я… подумал, что мы похожи, — он продолжил, не разумея сказанного. — Я бы… Я тоже решил уйти в лес.       Спустя паузу Канроджи тихо ответила: — Вот как, — Гию почерпнул самое главное, просочившиеся сквозь треск веток, —звук улыбки.       Она была несказанно рада! В конце концов, ей посчастливилось отыскать настолько проницательного, как ей казалось, и, безусловно, доброго, бескорыстного молодого человека. Больше всего чести ему делало то, что на самом деле он нашёл её — и зачем? — за тем, чтобы протянуть руку помощи. Мечта, а не мужчина!       Во время паузы Гию сильно пострадал. Каждое сказанное им слово было высечено в памяти и обжигало рассудок, как непоправимая ошибка. — Я понимаю, что протянутая рука помощи дорого вам обошлась, точнее, я понятия не имею, чем вы пожертвовали, сойдя с поезда… И мотивы не могут быть известны в полной мере никому, кроме вас… Но я бы сожалела в последние минуты, сожалела, что никто меня не спас. Как глупо! Спасибо.       Спустя ещё паузу: — Может ли быть такое, что вы едете к своему жениху?       Гию почувствовал себя нездорово.       «Я никуда не еду». — Я не знаю.       Продолжая сетовать на собственный эгоизм, Канроджи посчитала важным для себя уроком поставить новую цель и достигнуть её во что бы то ни стало. Она поставила целью заново открытой жизни благополучно выдать своего спасителя замуж. Гию же сохранял здравомыслие только в заботе о девушке.

***

      С рассветом Канроджи начала замечать странности за своим спасителем. Она увидела его сидящим в сухой одежде, покрытой пятнами крови, и на этом основании ей привиделось, что он приносит жертвоприношение. Как оказалось, он успел поймать и распотрошить зайца.       После совместного принятия пищи он пошёл сквозь лес, не отходя далеко от железной дороги. Канроджи беспрекословно следовала за ним. — А…— задержка, — где проживает ваш жених?       Гию с просвещённым видом махнул рукой вперёд. — Название… места? Возможно, вам известно.       Гию одарил её взглядом. — Твой дом. — У меня дома нет женихов, — понуро сказала она. — Я приведу тебя домой, — сурово разъяснился. — Вы… вы так благородны!       «И не менее странны!» подумала она. Безграничное молчание и спокойствие вызывали в ней оккультное восхищение, и тем не менее она не подходила на роль адепта. Имея в виду свои странности, Канроджи считала себе не уступающей ему, поэтому хотела быть с ним на одной ноге.       Гию неотрывно следил за железной дорогой, даже если его взгляд был устремлён вперёд. Он всё боялся, как бы не пришла напасть с одного из концов этой дороги. На одном конце стоял его дом, на другом — злополучное поместье Рёнгоку. Две угрозы одинаково страшные. Тем страшнее казались их объединённые усилия.       Ему чудилось, будто мать и Ренгоку нападут на его след, потушенный костёр, и приложат немыслимые усилия, чтобы вызволить его из объятий леса. Поскольку они существа чуждые лесу, передвигаться будут по безлесью, вдоль дороги, пока в одном из просветов не обнаружат Гию.       Из этих соображений Гию клонился от железной дороги вглубь, но не позволял отойти на расстояние, с которого глазу были бы недоступны светящиеся прогалины. Канроджи со своим подобострастным выражением лица, не лишенным красоты, внушала ему ответственность за её судьбу.       Кимоно сковывало движение, Гию знал это не понаслышке. Своими шагами он прокладывал для неё тропу без приподнятых корней или колющих веток. Придерживал за руку в крайнем случае. — А… Где вы живёте?       Канроджи-сан с готовностью ответила: — Я считаю станции, не беспокойтесь. Думаю, что не упустила ни одной, однако мы пока что и не прошли ни одной. До моего города оставалось две станции, когда я сошла. — Как вы себя чувствуете?.. — Я жалею, что могла думать, будто способна совершить такой ужасный поступок, настолько ужасный, что он до сих пор не поддаётся осмыслению. Честно говоря, я думаю теперь, что это всё была ложь, я слишком труслива… и слаба. — на протяжении своей речи она не смотрела в лицо, склонив голову. Гию же, обернувшись, смотрел на неё открыто, как смотрят на открытое поле, не находя, на чем конкретном остановиться взгляду. Тупо и в упор.       Казалось бы, он продрался сквозь дебри, дослушал ответ, но не понял, как она себя, собственно, чувствовала.       Канроджи подняла голову — он отвернулся. — Вам… плохо? — Неплохо! — она лучезарно улыбнулась. Почувствовав эту улыбку всем существом, Гию растаял. — Мне кажется, вы голодны, — слова потекли сами собой. — Что? — она вспыхнула.       Внимание с ястребиной точностью схватывало некоторые факты, но он как будто пропускал большинство сквозь пальцы, не нарушая привычное беззвучное течение.       Однако, что с ним было сейчас? Разговорился, решил он. Он легкомысленно выпустил бразды молчаливого правления над самим собой и выпал, потерял над собой контроль.       Как он мог?       Как он мог причинить ей такое неудобство своим вопросом о голоде?       После такого падения ему оставалось ничего, кроме молчания. Его утешила мысль о том, что неминуемая смерть послужит расплатой, и вскоре Гию снова заняло помешательство на Ренгоку.       Соседство дома Канроджи с поместьем едва ли подвергалось сомнению. Очевидно, все, что находилось по одну сторону от линии, проведённой на железнодорожной станции, сближалось в представлении Гию.