Свет

      Солнце спускалось в убежище за горизонтом.       Гул сносил с ног. Всего немногим больше пяти людей шло вдоль улицы. Их движение отзывалось сильной тревогой, и звуки казались невыносимо громкими.       Захватив Гию, Канроджи свернула на узкую дорожку, где поселились сумерки и тишина. Гию подумал, что если не на главной улице, то наверняка где-то во мраке… вот-вот найдёт поместье Ренгоку Раздастся ржание и цокот. — Скажите, какая фамилия у вашего жениха. Неподалёку есть поместье. Может быть?..       «Что делать?» — Так как его зовут?       Канроджи остановилась, и с ней Гию. —Я… не скажу имени этого поместья, пока не услышу вашего слова, — она сложила руки в замок, плотно сжала губы.       Гию пришёл в замешательство и вместе с тем начал усиленно думать. Последнее решение было таким: перетасовать слоги. — Ку... року, К-куроко? — губы дёргались.       Большие глаза напротив смотрели, принимая на веру. — Никогда не слышала… — она спрятала глаза, — поместье неподалёку принадлежит Шинадзугаве.       Гию облегчённо ничего не понял. Шинадзугава? Ни тени смысла, ни тени угрозы.       Не Ренгоку жили «неподалёку». Судя по всему, их владения простирались по-настоящему далеко. Опасение, звеневшее отупляюще, теперь разбилось.       Возвращение Мицури не ознаменовалось переменой в доме Канроджи. Её не ждали и поэтому не были готовы оказать снисходительно-радушный приём. И поскольку надежда на то, что представший перед семьёй юноша был женихом, не прожила пяти минут и потухла, оказавшись под объяснительным шквалом Мицури, никто из семейства не обрадовался её возвращению. Тем паче приходу Гию.       Ей посчастливилось встретить старого знакомого в дороге, как она сказала, не провести с ним больше времени было бы упущением… Ведь он очень понимающий и замечательный, несмотря на молчаливость.       Спина её при этом по возможности заслоняла пестрившие пятна крови «старого знакомого», не то убийцы, не то нищего, подумали родители.       Они, впрочем, остались взаимно равнодушны к Гию. Трое сестёр Минори, Макка и Мичико — пятнадцати, десяти и семи лет — украдкой рассматривали гостя. Он выстоял обстрел шальных взглядов и с разрешения Мицури спрятался в комнате сестёр.       Домик Канроджи имел всего две жилых комнаты, одна предназначалась для супругов, вторая отводилась дочерям.       В той второй маленькой комнате Гию настиг великий ужас. Он, как маленький лист, был выпущен в безграничный простор. Какую тропу следовало избрать? Хоть не было ни единой — лишь равнинный простор. Так что проложить тропу ныне представлялось гораздо сложнее, нежели в прошлом.       Он выполнил накануне придуманный долг — отвёл Канроджи домой. Настало время — мрачное, ужасающее время — подумать за себя, а не за других.       Однако он всё-таки не переставал думать о себе. Поэтому сошёл с поезда. Он обеспокоился своим неприветствием перемен и новых людей и сбежал на деле и в мыслях от причины своего беспокойства и ужаса — Ренгоку. Удачливая Канроджи явилась хорошим оправданием для этого.       Как эгоистично… Как грязно.       Посторонние звуки были приговором для собранности Гию. Шаги, лёгкий грохот, шелест крыльев и скрежет когтей, хватавших черепицу, переполнили чашу терпения, и соредоточенность полетела к чертям.       Одна из девочек, вероятно, на цыпочках пробиралась вдоль комнаты. Помладше пробежала ураганом. Последовало шипящее замечание: «Он устал с дороги!» Смешок. Шаги.       Непутевый гость ретировался до того, как Минори, принесшая поднос с чаем, раздвинула дверь.       В отличие от дома Томиоки, дом Канроджи увяз в переплетении улиц. Сад ограждался высоким деревянным забором, и, выйдя в сад, Гию одним махом попал в заточение.       Его последовательное бегство прервали другие истощавшие внимание звуки. Иначе, как он полагал, с чистой совестью бы перемахнул забор и поминай как звали. — Что-то случилось с Иное-саном? — голос отца. — В последнее время я чувствовала себя неважно… плохо. Честно говоря, я не хотела жить… — голос Мицури.       Тяжёлые шаги туда — звон ножа — и обратно. — Милости прошу! — Я всего лишь хотела, чтобы ты выслушал меня… — Бери, ну же. — Нет. — Так значит, проблема решена!       Вот в какие надёжные руки Гию доверил её, руки норовившие её зарезать при первом удобном случае!       С такими же успехом он бы мог помочь ей повеситься.       Он понял сказанное превратно и, затянув потуже пояс, собирался дать отпор несостоявшемуся детоубийце.       Шаги средней тяжести в сторону. — Мицури, может быть, Огава-сан все-таки достоин рассмотрения? — вступилась мать. — Мама, он бродячий актёр, — изнеможенно ответила Мицури. Шаги продолжили удаляться. — Будете устраивать совместные представления! — со стороны противоположной той, куда ушла дочь.       «Что делать?»       Он хотел оставить её в безопасности, в дали от размышлений о его собственных свадебных перспектив.       Тесный сад, людские шорохи, доносящиеся из дома, давили, как если бы Гию был заперт в раковине с морским шумом. Казалось, прямо сейчас девочка просунет головку и скажет:       «Вот вы где!»       Ему хотелось встать на кромку забора, расправить крылья и, упав или разбившись по вине вскружившейся головы, завершить позорный побег. Лучше не придумаешь!       «Вот вы где!» — послышалось ему за внезапно атаковавшим скрипом татами. Кто-то, видно, мялся прямо за дверью.       Гию утвердился в решении взять с собой старшую дочь Канроджи. Он не знал, привести ли к матери и сестре, привести ли в поместье Рёнгоку или в лес на худой конец, но увести… Без сомнений, Канроджи утяжелит его, Гию. Благодаря ей земля из-под ног не уйдёт, но он и не улетит без печали, словно дикий гусь, в родной заоблачный, дремучий край.       Она будет беспокоить его и дальше.       Родители всяким образом были рады накрыть стол с гусиным мясом так называемым женихам! Разумеется, за скромную плату, — сбивчивым шёпотом добавляли и добавляли во время переговоров: — Всё же это утрата для тех, кто растил его. Он стал частью нашей семьи.       «Вот вы где! Подаём гуся!»       Церемониальность продажи гуся не оставляла места для укора совести. Благодаря чему продавцы были способны искренне пустить слезу перед расставанием с их подопечным и не просить об утешении.       Гию и Мицури в равной степени — гуси, что бы это ни значило!       Дверь раздвинулась в его сумасшедший дом, где Гию сидел один и, собственно, сходил с ума — показалась Мицури. Собранная, как прежде.       Канроджи вернула гостя в маленькую комнату из сада. Стоило войти, одинокий вид тёмной дощечки с серой кружкой остывшего чая уколол его неосязаемое существо.       Неожиданно для себя Гию оказался осаждён поборником торговли гусями. — Может быть, моя неустроенность поставлена вам в упрёк, и вы настолько хороши сердцем, что не можете оставить меня, пока не убедитесь, что теперь я в порядке. Я хочу сказать, что смогу быть в порядке только после того, как принесу свою извинения за свое поведение обеим сторонам, то есть вам и вашему жениху. Извините за вторжение…       Хоть он и смотрел на неё как на приспешника дьявола, внутри он вёл довольно размеренную беседу с самим собой.       «Да, хорошо бы выдать её замуж за Ренгоку. После сестры, конечно… но сначала спасти Канроджи-сан от отца»       И от дьявола, разумеется, чтобы она и не думала о свадьбе! — Я… не выхожу замуж, — сдавленно сказал Гию. Отчего руки, покоившиеся у неё на коленях, сжались в кулаки. — Скажите это в лицо своему бывшему жениху! — она пыталась хмуриться, скорее защищалась, нежели заключала в себе угрозу. Оборонялась криком. Подобно зверю. — Мы незнакомы, — сказал он холодно. — Познакомитесь! — Я не знаю, где он. — Что ж, Шинадзугава — знатный род. Они знакомы с другими альфами и должны знать.       «Знатный род… Вот оно что!» Слово наконец приобрело смысл. «Кони!» Да, знатная семья хвалилась конями. Мать говорила о скакунах с упоением, как будто те могли унести её в сказку.       Лоснящаяся кожа, тёмная, блестящая, словно каштан, натянутая на рёбра, короткая чёрная грива свисает с длинного худого гребня, облезлый длинный хвост свесился, не шелохнётся, чтобы не спугнуть капли дождя… Ясно припомнилось.       Мгновения, когда маленький Гию застал чужую лошадь на пастбище, тянулись за краем реальности. Он видит безгрёзным видением большие круглые глаза. Хвост вознесся и опал — капли разлетелись.       Чувство перетянуло горло. — Отец хочет убить тебя, нам надо бежать! — выпалил Гию. Чуть больше эмоций, и он откашлялся бы кровью и мозгами, лишь бы не переваривать последствия его действий потом.       Кроме вскинутых бровей, ничего не шелохнулось. Жизнь незаметно молча вышла из неё: прекрасное замерло, как это уже случалось.       Тени, сгущавшие тёмные черты, напугали его. Чёрные черты так и говорили ему, что он, невежда, превратно истолковал подслушанный разговор и дошёл в своей несдержанности до того, что выпустил своё ложное представление сквозняком гулять в сознание другого человека.       «Соглашайся», — предательски простонала под напором сквозняка входная дверь его кукушки. Гию предубежденно закрыл её на замок. — Вы ошибаетесь, — наконец сказала она. — Не могли бы вы держать себя в руках и не сбегать?       «В каких руках?» — Что за руки? — в замешательстве, потом глухо, как вполне невменяемый человек: — И мы не вы.       Помолчав, она сказала: — Ах, значит, вы позволите мне обращаться к вам по имени? — застенчивый взгляд исподлобья распахнул Гию. Она сжалась, говоря на другом понятном Гию языке, языке жестов, что отдаётся на его суд, — он не мог обрушить на неё молчание… — Да…       Приоткрытый рот напротив открылся полностью и будто начал высасывать что-то из Гию. Она очаровательно улыбнулась.       Подумать только, он до сих пор не удосужился представиться! — Я-я… Это… Гию. — Гию, Собирись! — на него необычайно сердито прикрикнули. —… А что бы сказала ваша семья?       Спустя паузу она продолжила: — Вот, что хотел донести мой отец! — и закончила улыбкой.       Комната уже погрузилась во тьму. Канроджи встала и зажгла скромную люстру. Гию был впечатлён ослепительной волной и не менее — ослепительной яркостью нежной улыбки. — Ох, Боже, тебе надо переодеться, в противном случае именно вас примут за убийцу.       Гость собрался застирывать одежду речной водой, но Мицури запротестовала и вскоре облачила его в своё домашнее кимоно. Выкрикнуть благодарность на пределе лёгких было недостаточно, равно как сказать, подумал Гию. Поэтому он возвысил её над своим брачным планом. Он отдал ей, кимоно от Ренгоку, как и все остальное, изначально предназначавшееся Цутако. Протест на сей раз проигнорировал, выйдя на веранду.       Поразмыслив в тишине, Гию отказался меняться в отношении отца Канроджи. Ему претила мысль «меняться».       Улыбка Канроджи напоминала свет одинокого луча перед бурей, отчего казалось, в следующий момент с небосклона сорвётся капля, и буря закружит их всех.       Родитель бросал вызов небу — и Гию верил — старшая дочь могла рассмотреть свой долг в том, чтобы преподать невежественному отцу урок. Бесстрашные выходки отца будут поощрять её в этом стремлении, и одно из угрожающе капавших мгновений окажется тем самым «следующим».       Во время трапезы мужчина вёл себя степенно. Он молчал на пару с Гию, спелся с ним, негодяй. Значит ли что и Гию сообщеник планомерного сживания на тот свет Мицури?       Мать и дочери перебросились несколькими бытовыми фразами, и всё. Слегка дрожащими руками Мицури собрала посуду.       Поскольку омегу приравняли к непорочной деве, тому постлали вместе с сёстрами. Перед сном он провёл время на веранде. — Мальчишку я возьму на износ. Моё молчание уже должно было внушить, что ему здесь не рады. — Дорогой! Он же омега, в будущем он может составить пару кого-нибудь из света, и тогда знакомство с ним Мицури будет слыть редкостной удачей. — Ещё один рот для нас не удача, а приговор. И твой рот тоже приговор.       «Он убьёт нас обоих, нет, нас всех!» — пронеслась мысль и Гию запрыгнул в комнату.       Во имя предотвращения человекоубийства Гию вооружился, спрятал под рукой нож, и поэтому спокойным за будущее быстро соскользнул в сон.       Шуршание грифеля наполнило комнату. Гию повернулся на звук и увидел, как лунная дорожка пробежала по склоненной спине. Канроджи, обратившись головой к раздвинутым сёдзи, что-то писала — повернулся тихонько — с улыбкой в тени.       «Очевидно, предсмертное послание».       Если забота о сестрах не убедила её жить, едва ли возможности Гию простирались до того, что он мог заставить её… Он ничего не значил для неё в отрыве от неудачной попытки свести счеты. Для него ничего не значили слова. Для неё ничего не значила её жизнь.       Старания переменить взгляд Канроджи, как удобнее Гию, — не более, чем брошенная против ветра пыль.       Зачем пытался?       Жалко её. Как бедную голодную лошадь. Как несчастную нищую сестру.       Стараться удержать чужую жизнь — эгоистично. В услужение себе ли, другим, семьи Канроджи, — неважно. Вернуть во власть претенциозного узорчатого орнамента, каким был порядок жизни до пробуждения независимости от него, несмотря на то что полным выражением независимости будет смерть, — насилие.       Сонливость и сопутствующее бессилие примирило Гию не только с не своевременной кончиной Канроджи, но и со всем на свете, даже с замужеством…       Удивительно, наутро оказалось, что никто не умер.       К тому же мысли Гию переменились вместе со временем суток. Как будто он перевернул жизнь на новый лист, залитый солнцем, и в нём с новой силой расцвели сомнения, страхи, искушение…       Он увидел теперь всю необычайно отчётливую нелепость сделанного ему предложения. Бракосочетаться с мужчиной! Он между прочим тоже мужчина, если и забывал порой, кто он вообще такой. И сыном относился к семейному укладу, которому чужды узы между мужчинами. Жители селения спокойно жили, только понаслышке зная о заключавшихся на небесах союзах — союзах, заключаемых высшей знатью. И смена обстоятельств грозила бы им беспокойством. А то и помешательством.       «Но ни разу не видев его, нельзя относится непредвзято… Он всё ещё может быть воплощением идеала, щедрым на подарки и скупым на слова. Следует подождать месяц… и на всякий случай все же сбежать в первый же день знакомства».       «Ах, да, спасти Канроджи».       «Спасти сестру!» Её вид на будущее мало отличался от того, что имела Канроджи. В перспективе она разочаруется в своих романтических идеалах, потеряет цвет молодости и, когда по наущению матери какой-нибудь бродячий актёр посватается за неё, — примет предложение.       «Но моё бегство, должно быть, сочтено оскорблением дому Ренгоку после всех затрат… Разве Ренгоку меня примут? Они даже не примут меня, не зная, что я не сделал злополучный шаг. Я никого не отвергал. Значит, отвергнут я. Отвергнут ли? Я не имею права сказать, что отвергнут, пока не дойду до конца и не получу отказ. Я постучусь в закрытые ворота… и докажу торжество недоразумения надо всем».       Глазу открылось простое, как чёрное на белом, решение, перечеркнувшее все прошлые раздумья.       «Как я раньше не понял!» — внутри образовался просвет:       «Никто не станет преследовать меня, потому что я никому не нужен!»       Таким образом его мания преследования поутихла на некоторое время.