Свет

      Было решено наведаться к Шинадзугаве, кем бы он ни был.       Гию объявил о своём намерении Мицури, на что она ответила: — Как гора с плеч! Мне совестно, что пришлось давить на вас. Простите, пожалуйста, но… я довольна результатом. Ещё раз простите!       Розовые волосы ушли, покрасилась — заметил Гию. Перемена не занимала его, поэтому он не затруднил себя ни размышлением, ни словом. — Пожалуй, вы должны кое-что узнать о… — Кто «вы»? — А? Ты! Знаете, Шинадзугава не очень обычный народ, да что я говорю, они необыкновенны. Шинадзугава Санеми, альфа, нынешний глава дома, раздражителен и неприхотлив в обращении. Жена, омега, и младший брат, альфа, составляют его ближайший круг. И по всей видимости он удовлетворён своим кругом общения настолько, что не знается ни с кем в городе. И не принимает гостей. Поэтому нам надо вызвать на встречу младшего брата. — Почему не жену? — Со свадьбы господина Шинадзугава прошло целых пять лет, а его омега появлялся на людях всего два раза. Я предполагаю, что за этим стоит альфа. Так же я думаю, что по той же причине, по которой омега не выходит в люди, нам не позволят с ним так просто встретиться.       Гию кивнул. — Тогда сразу после завтрака отправляемся к поместью.       Гию снова кивнул. Они завершили разговор, но имя Ренгоку пока так и не прозвучало. Томиока стоял на распутье: «Соврал или забыл?»       Что ответить на вопрос, почему возник «Куроко»?       «Соврал», — недавние сомнения коснутся Мицури, проникнут в её сознание и, не передавшись вполне, выродятся в мрачное размышление человека о другом человеке.       «Забыл» — ложь. Очевидность которой пронзала Гию. Однако он не знал и не догадывался, насколько у неё толстая кожа, насколько её собственные убеждения воспрепятствуют развенчанию его лжи и бесславных похождений.       Тем не менее он предпочитал молча вариться в одиночном котле.

***

      Палочки постукивали о кайму рисовых чаш, ложки — о стенки и дно суповых мисок. В миске перед Гию сушёные водоросли разрослись с особенной кучностью, казалось, ничего, кроме них, туда не положили.       В конце завтрака Мицури подавала рисовые лепёшки. Первую лепёпшку она отвела гостю — было видно по направлению тела. Неожиданно госпожа Канроджи устремилась к дочери, забрала поднос и разнесла лепёшки в порядке, начинавшемся с главы дома. Гию добровольно выпал из порядка: резко встал, поклонился с жесткой прямой спиной и вышел.       Он хотел бы обойти необходимость ступать куда-либо. Мечтал повиснуть между выходом и входом. И пока мечтал, стоял в гнетущем маленьком саду. Деревянные стены взяли в клещи его разум, и поэтому он не мог толком соображать.       Звуки острые, словно лезвия, нацелились на одного единственного человека, стоявшего рядом с деревом. Он вцепился в кору. В доме не предполагали, что слухом он видел все происходившее в столовой.       Скрип татами — выставили ногу.       Шорох поднятой руки рассек пространство. На кончике лезвия выступил быстрый вдох, как смешок. Шлепок.       Госпожа Канроджи с размаху дала пощёчину Мицури. — Делаешь, что тебе вздумается, а достаётся мне! — громкий, как лай собаки под окном родного дома, голос госпожи Канроджи, — Ты должна проявлять уважение к отцу и ко всем нам.       Гию и в самом деле был отделен от событий стеной, не стеной дома Канроджи, но домашней стеной, стеной прочной, нежели любая обычная стена или забор сада. Он был оглушён и отстранён. Попробовал представить, что надо делать.       Звено за звеном: вмешаться в сцену, встать на колени, принять новое бремя звуков на себя, под их давлением испустить собственный звук, и просить, просить остановится говорить, просить прощения ради одного — тишины.       Цепочка забренчала, загремела и вскоре породила диссонанс.       «Я не могу это сделать» — он признался себе… или соврал.       Мицури ударили по его вине. Потому что вина Мицури точно не могла заключаться в гостеприимстве, рассудил Гию, а значит, виновен гость, который нёс в себе злоключение.       В нем дефект, он и так это знал.       «Да, мне не рады».

***

      На улице не ощущалось и дуновения ветерка. Все затихло, спряталось в себя и замерло, как слепые статуи дзидзо с благосклонной улыбкой на каменных губах. Они, покойно сидевшие на обочине, не видели иссиня-чёрной тучи.       «Будет гроза» — трубил Гию и в себе, и вне себя. Он сказал холодно: — Будет гроза. — Удачно, — не менее холодный ответ.       «Она собралась топиться».       Сразу после наказания Мицури стремительно набросала строки на бумаге, положила лист с пятью-шестью строками на обеденный стол, без промедления, не дожидаясь ничьего снисхождения, бежала из дома и теперь устремилась в поместье Шинадзугавы, Гию ходил за ней попятам.       Он отспутил два раза. Первый раз — найдя в саду, за поворотом дома, старую ещё влажную одежду, переоделся, как заверченный в смерч, забрал вещи из рукавов, и закинул на верёвку домашнее кимоно Канроджи. Второй раз — два шага назад — неуклюже потрепал голову младшей из сестер на прощание.       Сестры проводили Мицури в бега, как на праздник. Две младшие, беззаботно хихикая, прятались друг за другом на перегонки. Когда самая младшая снова оказалась впереди, перед гостем, Гию провел прямой ладонью по безукоризненно чёрным упругим волосам. Девочка ахнула. Головка Макки легла сестре на плечо. — Красивый, да? — сказала она.       Звонкий беспорядок оглушил Гию.       Та, что постарше, Минори, свела руки на груди, провожая сестру вместе с гостем обеспокоенным взглядом, Гию приписал этому взгляду белую зависть — два шага вперёд, и он покинул дом.       Мицури повела Гию по узким тенистым тропам. Они быстро покинули город и напали на лесную дорогу, ведшую в поместье. Чёрный покров затянул почти весь темно-синий прорубь наверху.       Гию продолжал следовать за Мицури едва ли не след в след. Казалось, тучи вот-вот начнут сходить к ним, и дождь ударит по головам. Как будто было мало того, что барабанило по нему изнутри!       «Надо извиниться. Надо сказать про Рёнгоку. Надо извиниться». Прежде чем встретиться с кем-то важным и мямлить про Куроко с понятным виноватым видом! — Прости…       Мицури оборвала паузу недосказанности. — Тебе не за что извинятся.       Она шла впереди, на всех парах, оставляя за собой клубни сердитости.       «Может быть, злости?» — голова шла кругом.              Злость, что источала Канроджи, пугала его больше шатуна и любых брачных обязательств. Позволь она ему утирать её тёплые слезы, и он посчитал бы свою работу облегчением. Словом, вместо этого он ожидал, когда из таинственного сундука, к которому привязал себя, выпрыгнет сама тайна…       А сундук, известно, — ящик Пандоры. И им отождествлялась Мицури. — Когда я сказала «удачно», я имела в виду то, что мы не могли выбрать более подходящую погоду. Можно надеяться на то, что они не прогонят нас в такое ненастье.       Гию обрадовался прояснению, но ничего не понял.       «Похоже, что глава дома держит свою жену взаперти и прогонят любых посетителей. Мы идём в пещеру дракона».       Своевременно, то есть задолго до визита к Шинадзугаве, ландшафт фантазии вылепил под себя обличие этого альфы. Гию придал ему животное обличие, чтобы сохранить ясность мыслей, пропускавшую свет беспощадного внутреннего охотника.       Словом, ему было легче думать о происходившем как охоте на Шинадзугаву.       Гию был не властен над ореолом сказочности, окружавшем всех альф и омег, и поэтому Шинадзугава воплотился не в непростое животное, а дракона.       С небес хлынула вода. Ожидать начало потопления больше не приходилось, оно началось. И двое, вооружившись лёгкостью бегущих с горы, подступили к темно-алым воротам поместья.       Гию и Мицури оказались беспомощны, словно только вылупившиеся птенцы.       Стук тонких костей о дверь — неизменный триумф дождя. Крики пошатнули только воздух. Казалось, ворота простоят намертво закрытыми ещё тысячу лет.       Гию и Канроджи птицами присели на полоску сухой земли под выступом кровли. Ресницы Канроджи дрожали, хотя капли не сотрясали их.       «Ей холодно?» — Извини, — она прошептала тихо, так, чтобы дождь смыл стыдный окрас звука, но Гию слышал все, до срыва дыхания.       Если она чувствовала вину, отказаться от ее извинений было все равно, что отмахнуться. Даже если взмахом он провозглашал её невиновности (во всем и всегда). Но могла ли она отказаться от своей вины, если узнает, что Гию никогда никого не видит виноватым? Он не знал.       Отринув клокотание бедного жилища, прийти черпать ещё и эти звуки…       Гию выругался про себя. Ни словом ни обмолвившись, сохранил прежнее лицо. А как ещё?       Судя по случившемуся, ни один из родителей Канроджи не держал себя в руках. Гию тоже не владел собой так, как ему бы хотелось, что второй раз подтверждало несостоятельность идеи вернуться в дом.       «Что делать?» он повторял про себя. — Давай перелезем стену.       Черты лица Канроджи вытянулись. Глаза расширились. Нижняя губа краешком накрыла верхнюю. — Это… преступление.       В охотничьем словаре «преступление» не нашло своего места. Неужели Гию не спасётся от защитников драконьего логова? Он достаточно ловок, полагал он. Тем ловчее и сильнее, чем темнее краски приближавшегося вечера ложились на землю и его существо. Дождевые сумерки зашторили небо. — Шинадзугава очень… Критичен по рассказам. Его брат спустит нам эту шалость, если мы его очень хорошо попросим… Но если этого не случится, и мы столкнёмся с кем-то, кроме него, а кроме него, все беспрекословно повинуются главе дома, то нам не сдобровать…       «Значит, омегу держат взаперти. Он, как и все, беспрекословно повинуются альфе. Ещё один узник жизни».       Подбородок Гию скатился между коленей.       «Как я устал».       Канроджи внезапно встрепенулась и принялась лихо зазывать его на преступление, словно народное гуляние. — Я! Я бы с радостью! Нет, не с радостью. Не то, чтобы с превеликой радостью, но… С интересом. Честно говоря. Если бы не угроза того, что обозленный Шинадзугава оскорбит мою семью, к которой я привязана, я бы попробовала. К несчастью, я не омега и не из знатного рода, мне никогда не придётся рассчитывать на покровительство этого альфы, поэтому…       «Как я не подумал о семье? Я не хочу обременять их лишний раз». За мыслями пришла идея выбросить под дождь того, кого из них двоих не жалко. — Я пойду один. — Мы можем укрыться от дождя… И дождаться прояснения. Может быть, завтра…       «Завтра?» срезонировало с тем стремительным потоком, что катился из-под её ног час назад. — Почему?       Она сжалась. Пальцы разных рук нашли друг друга, согнулись натужно, словно жёсткие и неповоротливые.       «Ей холодно?» Холодный пот, впитанный исподним, обратился в колючки льда.       Кожа на лбу собралась в морщины над бровями. Она хмурилась. Замотала почему-то головой. — Будь осторожен.       Они прошли вдоль забора. Там, где крона своей густотой скрывала Канроджи, устроили ей пост в ожидании главного разбойника чащи.       Гию взобрался на дерево, в туманную пропасть над головой Мицури. Тогда она почему-то заговорила: — Лучше всего найти омегу, он должен быть понимающим в вашем отношении. Хотя я даже шапочно не знакома с омегой Шинадзугавы и видела его всего лишь раз, издалека, когда зашла в дом знакомых. Но он и тогда, и по рассказам произвёл на меня сильное впечатление подлинно доброй натуры, такой обходительности, которая свойственна лишь небесным существам за семью печатями, — чувствовалась странная улыбка. — Поговаривают, что если бы не замужество, то он бы уже учился в университете, — голос лился медленно. Нашел, вот, на порог, как в движении реки, приостановился то ли от наплыва новой громкой волны дождя, то ли от чего-то другого. И доносся вновь, однако, более отдалённо: Гию медленно взбирался наверх. — До замужества он получил образование в аристократическом пансионате, — Снова порог. —… он умен… обладает всеми чертами совершенства… То, чего обычно и ожидают от омеги…       Гию оседлал забор. Здесь, на высоте, бушующий ветер метался плотными водяными облаками. С передышками.       Гию перенимал, как ему казалось, то, что переживала Канроджи, и, перенимая, переваривал, придавая уродливые формы тому, что видел.       «Нет».       Да, он признал Канроджи утомительной. И поскольку спасти её от утомления себя самой не считал возможным, двинулся вперёд, точнее, вольготно сорвался вниз, с забора на чужую территорию.       Пальцы впились в сырой песок. Ровная поверхность, прижатая к телу, начала пульсировать. Гию попытался оторваться — заболела спина. — В-вы живы? — Канроджи с другой стороны забора. — Д-да!       Он упал, как груда камней, и, не собравшись, поднялся на хлипкие ноги, но, к удивлению, не развалился. Оставалось гадать, из чего он слеплен.       Мысли, подобно дымке, вились, не объединяясь в целостную картину.       «Что я тут делаю?..» — Его зовут Шинадзугава Шинобу… — последнее, что было сказано, и стена замолчала.       «Я попал в сад камней».       Поместье раскинулось пышно и мощно, сдержанно и скромно. Куда ни посмотри, громада строений, перекрестьями строений крошилась на части несравненно малые: прямоугольники павильонов, переходов, тянущиеся мостками по обе стороны сада галереи.       Гию нашёл себя между двух галерей. Любой, кто выглянул бы сейчас на веранду из этих галерей, обнаружил бы непрошенного гостя так же быстро, как черную точку в ясном небе.       Тихо, словно кошка, Гию вскочил на веранду и спокойно пошёл вдоль сёдзи. — Не жди, когда черта сама себя напишет. Старайся сделать это быстро. Как я. — Я понадеялся, что сосредоточенность сможет придать немного точности. Тщетно. — Прости, Камадо-кун, это моя оплошность как учителя. Чтобы приноровиться к начертанию, надо начинать с начертания обыкновенных знаков и только потом приступать к живописи. Я только сейчас осознал, что, вероятно, ты никогда не изучал каллиграфию. — Д-да... Но не оскорбляйте себя. Я не гожусь вам в ученики. Во-первых, у меня нет таланта. Во-вторых, в том расписании дня, к которому я совсем скоро собираюсь вернуться, нет места для таких... вещей. — Я всегда буду рад видеть тебя здесь. — Спасибо.       Возникнувший пробел подбил последнего, кто говорил, на откровение: — По правде говоря, с каждой минутой решимость убывает от меня. Чем дальше во времени расставание с ним, тем сильнее я боюсь остаться один. Но разве это щемящее чувство — любовь? Я думаю, это повод схватиться за любого человека, которой волей случая оказался поблизости. Я из гордости ли, из чего-то ещё… Не хочу быть тем, кто поступил бы так с Ренгоку-саном.       Гию окатило горячей волной, горячей волной энтузиазма, смешенного с тревогой.       «Неужто бывает такое везение?» — Я не хочу склонять тебя ни к одному из решений. В конце концов, меня волнует только изучение предмета. Поэтому мои последующие слова не содержат намёков… Если не щемящее чувство одиночества, то что служит основанием любви? — В семье мы не одиноки с самого начала, но любим друг друга, как после бесконечного одиночества. — Как? По-моему, здесь не нужно сравнений. — Почему? С рождения я был окружён заботой родителей. Мой случай доказывает возможность исключения одиночества в качестве основной причины любви. — Что ж, я принимаю твоё мнение, но не разделяю. — Почему? — Мой ответ предполагает закрытие темы. — Извините. — Я слышал, что Ренгоку в скорейшем выдадут замуж. — Он же ещё мал. — Я говорю про Ренгоку Кёджуро. — Его женят? — Я позволил себе вольность выразиться, что его выдадут замуж, а не женят, поскольку мне захотелось обличить в шутку роль отца Кёджуро в этом деле. — Значит, он сделал решение под влиянием отца… Я не сомневаюсь, что господин Ренгоку подыщет своему сыну омегу прекрасную во всех отношениях. — Мы все надеемся на это. — Это… неизбежно. Такому замечательному человеку, как Ренгоку-сан, не чета кто-нибудь, кто не имеет и половины его достоинств. — Я думаю, Ренгоку подойдёт только очень выносливый человек. — Всё верно. Выносливость — одно из достоинств, которыми я не обладаю в достаточной степени.       Тут Гию присел.       Обладатель скользящего голоса, читавшего между строк, произвёл впечатление человека опасного. В то же время тёплые ноты во втором голосе заверяли в искренности, простоте и успехе преступной операции, которую Гию собирался развернуть.       Люди в помещении распрощались на время до ужина, и Гию тенью проследил за доброжелательным человеком. Оставаясь снаружи дома, он, Гию, шёл вдоль сёдзи, пока юноша не взял и решительно раздвинул сёдзи изнутри.       Гию, удивившись, подумал: «Какое облегчение», — ведь ему не придётся больше красться в попытке навести мосты знакомства между собой и незнакомцем. — Зачем вы здесь?       Быстрый вопрос — колкий град застучал по лбу, стекая вниз и затекая даже за шиворот, потом струясь вниз по спине. Как только капли растаявших градин перекочевали за спину, Гию отвечал: — Я… — он начал, как начинал, не зная, что на свете он ещё мог извлечь из себя, — хотел спросить. Кто такой Ренгоку? — Да? Почему вас это интересует? — Вы упоминали его… — Хм, — Камадо отвёл взгляд в сад. Неловкости потерянного в себе взгляда, как в то время, когда сестра волновалась и стыдилась, Гию не заметил. Будто время так и должно было идти, в своём небыстром, неторопливом темпе. Этот незнакомец легко взял в свои руки бразды правления временем и, вызвав на ответ, теперь заставил Гию подождать. — Человек, который был добр ко мне достаточно, чтобы пренебречь собственным счастьем в браке. — А где он живёт? — Далеко… В ***. Я рад, что нашёл здесь хотя бы одного разговорчивого слугу. Не может же быть, что вы действовали не из любопытства, а по приказу господина — Он не приказывал мне. — Тем не менее вы мрачны. У вас все в порядке? — Может быть… — эта фраза — последнее, к чему Гию имел обыкновение прибегать в вынужденных разговорах.       «Пора бежать». — То, что вы не уверены в своём благосостоянии, верный признак обратного. Скажите, могу ли я что-то сделать для вас? — Не рассказывайте об этом… разговоре. — Уверен, если бы я сделал, у вас были бы неприятности. Хотя вы не кажитесь плохим человеком.       Гию кивнул, выслушав до конца, и ушёл в бега прежде, чем свист оповестил его о начале новой атакующей фразы. — Подождите! Как вас зовут?       Завернув, Гию побежал со всех ног.       На обратной дороге его приостановило вязкое варево почти осязаемых запахов.       Перед его носом должно было пролететь всего две перегородки, и его бы поймали с поличным. Но хуже всего — он был бы обязан завести новое знакомство. В его плане не нашлось пробела, чтобы спасти две терзавшие друг друга души, именно то, что он вообразил, услышав трепет, скрип, всхлипы и, наконец, запах альфы.       Гию обошел облако широким полукругом.       На основании того, что удалось вынести из поместья, он заключил, что старший сын Рёнгоку уже получал свадебный отказ! То самое свежее смуглое лицо, впав в тень задумчивости, разбило надежды их общего жениха, а значит, опередило Гию! И теперь он сам был мрачно задумчив, предполагая, на что способен униженный человек. Он может чувствовать себя настолько обесчещенным и полагать, что пасть ниже невозможно, и поэтому, — Гию начал думать о путях отступления — принять бежавшую невесту или жениха, кем бы тот не являлся и что бы ни сделал. Он может задней мыслью положить перед собой страшную картину того, как ему не представиться возможности более прилично продолжить свой благородный род, и в ужасе схватиться за Гию, как Мицури схватиться за бродячего актёра, а бродячий актёр за Цутако…       Гию било в лихорадке. Бушующий поток мыслей смял все пять чувств, и теперь Гию оказался бесчувственен к собственному телу. Он не мог сказать, холодно ли ему, настоящая ли, здоровая, идущая телу, а не сознанию лихорадка причинила беспокойство, или чувства расплескались, взяли верх и его затопило изнутри. Обеспокоенный взгляд нащупал свалившееся тело. — Ты нездоров!       «В самом деле».