Свет

      Как Гию потом услышал, они с Мицури волшебным образом вернулись в дом Канроджи, — мать причитала об этом — так как обида на семью не перевесила равнодушие стен поместья и стремление самого Гию отбросить копыта прямо на месте преступления.       Содержание гостя на сей раз не было в тягость семейству — отец взболтыхал воздух невоодушевляюще громко — старшая дочь продала подаренное ей кимоно, чем удовлетворила хозяина дома.       Узнав о продаже кимоно, Гию ощутил себя в долгу. Перед всеми. Сквозь завесу пылинок он углядел в своей голове мысль о том, что единственный способ выкупить себя — это продать себя в рабство. Продай он себя, ему казалось, и он, быть может, выручит достаточно средств, чтобы искупить вину. За все, что он когда-либо делал. Матери, сестре, учителю, Мицури — за видимое равнодушие, за чёрствость, за эгоизм… За то, что не попрощался.       Справа скольжение двери. Звук перерос в близкий, громкий шелест одежды. Девушка припала на колени рядом с изголовьем.       «Канроджи». — Продай меня в рабство, — выпалил Гию ей в колени. Волна от движения смела пылинки во взъерошенные вихри, пылинки вскоре высвободились и вернулись к описыванию кругов, будто перья, не находившие пристанище.       Только сейчас Гию сообразил, что глаза были слеплены, как если бы слезы застыли, а снаружи бы водворился ослепляющий свет. — Он ещё бредит… — сказала она смущённо-тихо. — Хватит стоять! — Прошу, сначала вы…       Первый голос, будто раскат грома, нисколько не менее справедливый из-за сердитости, разнесся с одной и той же силой от начала до конца фразы.       Второй не набрал силу для всей фразы. Родился слабым и быстро исчез.       Гию, хоть и не определял, собственно, где пол, а где потолок, и не отличал галлюцинации от правды, оставался в своём уме, что тоже проходило на бред при его-то состоянии.       Вдруг он вспомнил о том, что думал раньше, на заборе поместья. — Это не бред, — слова, невесомые, словно капли, не соберутся в океан, которые пошатнули бы человека, прежде, чем Гию умрет: он умрет со дня на день.       Он все думал, что не успеет. Не успеет расплатиться. — Мы так… и вели беседы… — сказала Канроджи.       Гию не помнил бесед. — Когда болезнь отступит, — зашептала ему на ухо, — ты будешь способен думать с прежней ясностью, а с помощью врача господина Ренгоку это время наступит очень и очень скоро.       Время словно застыло для Гию. Девушка добавила: — Господин Ренгоку и врач, господин Симидзу, только что прибыли, чтобы помочь тебе.       Гию оказался под прицелом: — Отложим знакомство до выздоровления, — тот самый громкий голос.       «Если закрою уши, привлеку внимание».       Но какой же он громкий. Теперь все звуки заговорщицки сплотились вокруг этого мощного голоса и словно оскалились, стали резче, неприятнее.       Татами ходило ходуном от слоновьего топота, по его впечатлениям. И он вынужден был услышать, что обладатель громкого голоса сел по правую руку от Мицури. Третий тихий мужчина приблизился с левой стороны — стая хищников. — Итак, приступим… Скажите, пожалуйста, как долго он в таком состоянии. — Я заметила жар вчера после полудня. — Что привело к ухудшению? — Мы попали под дождь… случайно. — Я измерю пульс, — левую руку подхватили, — …температуру и послушаю его… Та-ак, надо оголить грудь. Не могли бы вы сделать это? — Я? — Нет, что вы. Господин Ренгоку действует от имени мужа, следовательно, это ваше право и обязанность, молодой мастер. — Хорошо. — Разве касаться омеги всё ещё преступление? — В некоторых домах. — Я думала, что это сказка. Прошу прощения. — Не к чему извиняться! — громогласно: он навис прямо над головой.       Одеяло стянули, края одежды раздвинули — быстро, но без спешки.       «Нет запаха».       Кончик пальца соскользнул на грудь и исчез.       «Наверно, это не альфа».       Приборы издали леденящий вопль. — Та-ак… теперь я бы взглянул на горло. — Я приподниму его.       Тут Гию, содрогнувшись, попытался открыть глаза и нашёл себя на уровне потолка. Ядовитый блеклый свет капнул на уставившийся вверх глаз. С чувством жжения Гию ретировался, захлопнув щель между собой и потолком. — Нет необходимости открывать глаза, — так близко и громко, что говорящий не успел кончить фразу, как Гию притворился мертвым самым неправдоподобным образом — прижав руки к груди и обливаясь потом.       Скрип, шелест — лоб воспламенился от чужого взгляда. Под лопатки подложили руки, протянули в подмышки и вытянули Гию наверх. Руки сошлись крестом на его животе, притянув к торсу за спиной. То, как Ренгоку обтянул Гию своим присутствием со всех сторон ужаснуло его, как кошмар во плоти. — Ох, — девичий стон. — Та-ак, — протянул доктор.       Под ухом: — Открой рот, мой мальчик.       «Мальчик? Мой?»       «Мальчик» неожиданно для самого себя перешёл на осадное положение. Он зажмурился.       Дыхание примкнувшего к Гию тела не подало и признака неудовлетворения, Гию продолжал слышать ровные вдохи и выдохи, пускай сам он сгорал в ожидании неровности в чужом дыхании. — Воды, — раздалось приговором. — Конечно!       Одна рука ушла. Плеск. Смоченные пальцы коснулись подбородка.       «Нет-нет-нет».       Палец надавил на нижнюю губу. — Давай же, открой рот.       Зубы-зубцы, нашедшие пазы, сомкнулись со всей силой челюсти. Не ведая, что творит (ему это свойственно, впрочем), Гию со всей яростью дикого зверя собрался откусть палец, если он проберется дальше. — Если возможно, не могли бы вы воздействовать на него «напрямую»? — предложил врач.       Прошло пару секунд, и, странно, торс за спиной явил единственную точку опоры, все остальное потеряло значение. Гию размяк. Он только понял, что его одолело ещё более сильное головокружение, и тем сильнее к нему прижался «он».       Гию открыл рот.       «Чёрная магия».       Всё, все болезненные впечатления рассосались, и Гию оказался лицом к лицу с тем, что вызывало у него пару секунд назад священный ужас безоружным, немощным и, в общем, невменяемым, но зато бесстрашным. Он в кои-то веке осознал, что был защищён, так естественно, словно это чувство было с ним всегда.       Завершение обследования не отложилось в памяти. Запомнилось вливание в рот горькой жидкости.       И, конечно, тепло другого тела.