Свет

      Гию проснулся в поту.       Первым делом он вспомнил пришествие Рёнгоку. Стыд.       Определённо, вчерашняя чёрная магия заставила его отказаться от своих взглядов, в частности, взгляда на всех вокруг как на врагов. Но очищение от пут болезни и магии неумолимо вело к их возоболаданию над Гию.       Чужое дыхание не всплыло в мгновение пробуждения.       Незнакомец показывал чудеса самообладания. Ренгоку обошелся без малейшего колебания, когда Гию пришёл в недоумение, сняв завесу тайны с внешнего вида жениха. Он не шелохнулся. Его спокойствие вместе с неописуемой яркостью — он улыбался — произвело на Гию поистине ужасающее впечатление. — Как ты себя чувствуешь?       Гию быстро сел. — Не спеши, — ему заметили в прежнем тоне.       Он вытянул из себя: — Нормально… — В самом деле? — очень громко. Очень.       Ренгоку поднес открытую ладонь ко лбу Гию — Гию уклонился. Ренгоку не стал упорствовать и вернул руку на колено. Своими вытаращенными, как подзорная труба глазами, Гию не узрел ни тени огорчения. Напротив, его едва ли не ослепила улыбка и не стёрла в пыль. — Моё имя — Ренгоку Кёджуро. Это тебе что-нибудь говорит?       Родственная связь была вне сомнений. Только вот все зримые и незримые черты господина Ренгоку обновились. — Да… — Хорошо! — он отвечал без промедления, стрелял в лоб, так что Гию уже чувствовал себя снова больным, если не мёртвым.       Благодаря матери Гию знал, что подобная улыбка могла в равной степени обозначать довольство и недовольство человека. А все, что раскрывало подобность демонической стороне матери, вызывало у Гию желание бежать в лес и больше никогда не жить среди людей. Улыбка жениха пробуждала то же самое. — Канроджи-сан рассказала мне, что вас свело вместе, поэтому я прошу отринуть огорчения, принесенные тебе твоим поступком. Я считаю, что ты поступил верно. Раз мы встретились, я, наконец-то, могу позаботиться о тебе самолично и приложу все усилия, дабы никакие недоразумения не отбросили тень на наши отношения.       Во время речи Гию ссутулился. Наклон головы снизошёл до глубокого поклона. — Прошу прощения, — сказал Гию.       Кимоно стояло перед глазами.       Он поднялся со взглядом, устремленным вниз. — Не за что. Тебе надо поесть, потом поменяем одежду.       «Поменяем» насторожило Гию. Словом, из-за кустов на него просто накинулся хищник, и теперь он должен был отбиваться. Только как?       Осведомившись о здоровье больного, Канроджи внесла поднос с едой. — Родители р-рады принимать важных гостей, и я ничуть не меньше. Мы все н-надеемся, что в заботе о Гию в-вы отложите перемещение. Хотя бы до обеда! — Конечно. —Ух…       «Перемещение?» — Я-я — она проблеяла, — оставлю вас, — и залилась краской, накрыв щеки ладонями. Затем она мелким шагом удалилась.       Немигающий взгляд, словно неумолимый ослепляющий свет, ввергал в непокой. Гию будто бы был заклеймён вниманием Ренгоку: это внимание неотрывно следовало за ним. Казалось, даже внутренности просвечивало. Ни проглотить, ни переварить! — Я смущаю тебя?       «Это заметно?» — Удивительно! Ты сохраняешь невозмутимым вид, но у меня есть ощущение, что на самом деле ты глубоко парализован из-за меня. Я прав?       Несмотря ни на что, сохранять видимое благожелательство, притом рассуждать о парализовании жертвы, вот что щекотало и любопытство, и нервы.       Интенсивность во взгляде не спала ни через минуту и ни через две. Сколько бы ни потребовалось времени — молча говорилось — он с благодушием его предоставит. И будет смотреть до смерти.       Сколько они так сидели — Гию, отложив палочки, Ренгоку с неизменно приподнятыми уголками губ — пару мгновений или вечность? Гию по меньшей мере насчитал вечность. Отвернувшись, Ренгоку положил конец счету.       Что ж, стройные ряды мыслей восстановились: первый ряд кричал о том, что худшее из предположений сбывалось (о навязчивости жениха), второй предсказывал богатство и счастье и подозревался в бреду и сумасбродстве. Гию полагался на худшее, благодаря чему ещё ни разу не был неприятно удивлён.       С горем пополам он доел завтрак. Беспощадный взгляд снова приложился к телу, растекся обволакивающим, как кокон, светом. Мысли спутались.       «Опять эта чёрная магия?» — Мальчик мой, я спрошу Канроджи-сан о сменной одежде и полотенце, а ты смиришься с мыслью о том, что я буду переодевать тебя.       Известно, тем, кто раздавал приказы, не сносить головы. Гию озадачился: самому ли придется преподнести урок?       Ренгоку встал — Гию схватил стакан, наполовину наполненный чаем, и, встав, полоснул струёй жениха с головы до ног.       К тому времени, как струя разбилась об пол вдребезги, улыбка с лица спала. В яблочко.       Гию не успел. Его лицо поместилось в две большие ладони, собственный взгляд упал. — Жара нет, — голос едва ли изменился. — Зачем ты это сделал?       Гию промолчал — Ренгоку начал гладить. Медленно ведя от виска тыльной стороной ладони до подбородка. Гию внутренне содрогнулся. — Мой мальчик, — голос понизился, — … мой мальчик. Я спешу?       Гию посмотрел в лицо Ренгоку, как на второго сумасшедшего, болезненно-неодназачно. — Я-я сам переоденусь. — Нет. — Почему?.. — Дай подумать. Это моя привилегия.       «Он ни секунды не думал». Голос бил ключом без сомнительных пауз, скок — конец предложения — новая фраза вливалась без оглядки на себя.       «Вот бы знать, что такое привилегия…»       Гию был не в силах сражаться, почему решил оказать милосердие. — Да? — Да! Может ли быть, что ты не одобряешь мои поступки, поскольку не убедился в моей благонадёжности и намерении жениться на тебе?       Гию молчал.       Громко. Громко. — Если ты будешь всегда молчать, я никогда не разделю с тобой то, что ты чувствуешь.       «Разделять», «чувствовать». У Гию не нашлось слов, которые он всем сердцем хотел подарить, и чувств, которые хотел разделить, иначе, он не хотел огорчать. И всё-таки огорчал. По привычке.       Ему сказали что-то важное —напряжение из глаз в глаза — и ждут что-то важное в ответ. А он не может дать. Задумавшись, он только собирал горсть разочарований. И он никому не собирался вручать эту горсть, держа её при себе.       Он никого не любит, он думал.       «Не думай!»       Он не желал счастья.       «Не думай».       Ни для себя, ни для других.       «Нет!»       Что за игра! Он все придумывал, чтоб стать похожим на других. И — «нет…» избежать страха быть обнажённым, непохожим и чужим.       Рёнгоку убрал ладони, вскольз погладил по голове. И сказал: — Гию, мой мальчик, не тревожь себя тем, что я только что сказал. И не волнуйся: ты переоденешься в одиночестве, как того и пожелал. Ложись. Не подумал бы, что ты такой высокий.       Гию осел на футон совершенным ребёнком в присутствии этого человека.       План занять Ренгоку переодеванием его самого вместо Гию, как ни странно, потерпел крах. Но временного успеха он добился: Ренгоку ушёл.       «В одиночестве» ременесцения пошла кругами. Сестра предостерегала его на его одиноком пути. Мать сдалась. Отец повесился.       Гию боялся, — щелчок — на самом деле боялся не найти рядом ни одной живой души в конце своего пути. Одно лишь холодное тело.       «Пожалел. И о чем? Чтоб меня раздели! Ой, дурак».       По крайней мере он удостоверился, что униженный человек способен на многое. Расположить к себе черствого собрата тоже ему по плечу, короче, Рёнгоку делал то, чему Гию давно не мечтал научиться.       По возвращении жениха, о ком возвестил щелчок: движение двери затруднилось раз, и она скрипнула, Гию смиренно просил прощения. — Нет нужды извиняться передо мной, — он как будто был весел, — Если нужда всё-таки появиться, я скажу об этом, и тогда ты извинишься. Хорошо?       Гию кивнул. — После тебя осмотрит врач, хорошо?       Кивок.       Ренгоку слегка прищурился. Или улыбающийся рот надавил, что выражение глаз претерпело изменение? — При всех твоих достоинствах легко ронять голову в присутствии других попустительство, не думаешь?       Он не ждал ответа, оставив Гию наедине со сменной одеждой и грудой тяжёлого раскаяния на груди.       «Он хорош».       Развернувшись богатыми слоями до пола, ткань подала слабый намёк на благоуханье. Запах господина Ренгоку оттенением, противоположным по конрасту, возник из воспоминаний.       Но этот Ренгоку не оставлял следов.       «Кто же оставил запах?»       Гию поднес рукав к носу. Не долго «этот Ренгоку» пробыл в воздержании от видения омеги. — Есть запах? — молниеносно спросил уже рядом, где мог заключить в объятия и того хуже или лучше. — Даже я ничего не слышу, хотя к запаху омеги должен быть чувствительнее, чем ты.       Гию понурился.       Разговоры об альфах и омегах до добра не доводили. — Как же ты стерпел моего отца? — С-стерпел? — Гию отклонился. Новая чреда вопросов обещала быть изнурительной. — А мой запах ты слышишь?       Каждые два шага, на которые Гию отступал, Ренгоку сокращал между ними одним.       Два шага — один. — Омега должен быть чувствителен к запаху альфы.       Два шага — один — Гию встал столбом. Он вообразил: ни ветер, ни дождь, ни солнце, ни Ренгоку ему нипочём, будто каменному столбу. Ренгоку — горячий ветерок — наклонился. — Чувствуешь? — Н-нет…       «Я не омега?» — Знаешь почему? — Нет. — Согласно правилам хорошего тона, альфа скрывает свой запах на людях.       Пауза. — Удивление тебе идёт, мой мальчик. Вероятно, ты никогда не был правильно представлен альфе. Мой отец, как бы это его ни красило, проверял твоё умение держать себя. — Я не исключение. Моя вина.       Томные вибрации нарушили цельное ровное звучание. Дыхание, словно пар, обдало Гию заключительной волной. Ренгоку отстранился. — Вы оповещали мою семью? — поседевший «мальчик» отмер. — В тот же день, когда ты пропал. И на следующий же день получил ответ, что домой ты не возвращался.       Плакали конские гривы! — так, должно быть, восклицала мать — большими дождевыми каплями, так представил себе Гию. — Вчера я поспешил уведомить их о твоём нахождении сразу после того, как уложил тебя спать. За написанием письма я попытался исходить из твоего соображения о их благе и поэтому обозначил лихорадку простудой. Ещё я выразил твёрдую уверенность в том, что смогу позаботиться о тебе. Конечно, мои заверения не сравняться по значению с письмом, написанным твоей рукой.       Происки оскорбленного господина Рёнгоку, не менее призрачные, чем воображение, разлетелись в пух и прах. Как велось у Гию, он приятно удивился тому, что небо ещё не упало ему на голову.       «Да что вы, мы всё ещё живы? Надо же, какая удача…», — мать грациозно смеётся над ним. Он помнит живо, будто сейчас.       И улыбка, словно не своя, а из вне, трогает губы. — Хорошо. — Врач закончит, и ты напишешь.       Кивок.       Обследование прошло, лекарства были приняты, мысли — ясны, как этот день.       Гию, вопреки фантастическим страхам и ожиданиям, заключил, что Ренгоку станет хорошим мужем и отцом.       На залитой утренним солнцем веранде не было места теням. Не оттого ли страхи отступили в кромешные углы, за поворотом, за границей видимого?       Пока Гию не видел ни одной причины отказа.