Свет

— Как я и ожидал… — сказал врач.       Единственное, что оставалось Гию, — приложить по меньшей мере все свои силы, чтобы не пересечься ни с одним обитателем поместья за время своего пребывания здесь, куда бы он ни отправился затем…       Наутро Ренгоку ворвался объясниться. Гию не удивился, как привык не удивляться неожиданно ворвавшей в их край катастрофе, упавшему небу и заодно потолку. Утренний разряженный воздух впустил даже мысль о том, что он бы вполне мирился с поведением Ренгоку, если бы их близость не переходила границы одного татами между друг другом.       Но приходилось мириться с большим. — Я долго беспокоился, а потом решил, что даже не хочу допускать беспокойства!       Опять пристальное внимание с его стороны переходило границы.       Не получив ответа, он продолжил: — Ты рассержен? — Нет, — заполученный ответ поднял его дух. — Ты расстроен? — и выше. — Нет. — Тебе все равно? — и выше… он спросил последний вопрос на пике своего энтузиазма.       Он не мог не предусмотреть положительный ответ, и все же казалось, что радовался сильнее прежнего: вскинул брови, приоткрыл большой рот…       «Нечитаемо». — Наверное.       Закрыв рот, он наклонил подбородок к себе, так что взгляд стал лучиться исподлобья угрожающе по меркам животного. — Не думаешь, что ты слишком жесток?       Прямой ответ на этот вопрос предполагал либо «думаю», либо «не думаю». А поскольку в непрямых ответах Гию терялся, он напряженно думал, какой из двух менее раззадорит Ренгоку… И пришёл к невозможности истолкования слова «думаю».       «Разве я хоть о чём-то думал, когда он задавал вопрос!»       Его озарило: «Третий вариант!» — Я не думаю, — и с произнесением его окатило осознание ошибки.       «Это же второй вариант!» — Вовсе не думаешь обо мне или отрицаешь жестокость?       Тут Гию понял, что вогнал себя в сети. Перед ним поставили выбор, каждый вариант которого вёл к недовольству им спросившего.       Ренгоку тем временем из худших опасений Гию должен был прийти в неистовство, но не приходил. — Ответь, пожалуйста. — Я не думал… приносить вам проблемы, — по привычке поддержал скорлупу вежливости. Собеседник в который раз повёл себе вразрез с ожиданием Гию. Вместо того, чтобы кинуться заверять в беспочвенности проблем, он опечалился.       Улыбка лопнула, как блестевший пузырь. — Право, сейчас не время требовать от тебя повиновения. Но знай: я не люблю официальность.       Приподнялся какой-то пласт личности, но распознать какой было невозможно.       Он спокойно посидел и не менее спокойным, размеренным шагом оставил Гию одного в огромном павильоне. — Не выходи отсюда, — долго стояло в ушах наравне с тяжёлыми затухавшими шагами.       Каждый уголок поместья вторил его основным формам, и павильон с ведшей туда галереей перекликались с каждым другим уголком поместья. Однако Гию сразу понял, что его бандитские ноги не заносили его на эту сторону поместья.       «Какое же оно большое», — невольно вбиралось сознанием.       Павильон одиноко возвышался в саду деревьев и кустов, которые прилежно склонились под чьей-то рукой. Кто-то, верно, садовник, по иголочке собирал сосновые шапки, приглаживал произведение и остригал непокорных или ненужных.       Тёмно-лазурные, уходившие в цвета полуночи оттенки неба стелились полотном, наползавшем с запада.       «Будет гроза».       Лёгкие шаги по галерее оповестили о преждевременной угрозе. Гию, не подумав, сиганул в траву. Спрятался за отцветшем кустом рододендрона и, как только двери в павильон раскрылись, побежал, куда глаза глядят, — за выступавший флигель.       Он боялся, что придет Камадо требовать правды.       Затаившись, Гию принялся выжидать, когда гость уверится в безответности своих стремлений и уйдёт.       Шаги отзвучали по периметру павильона.       «Он стоит без дела… Или ушёл, а я не расслышал?»       Не успел он поразмыслить, в поле слуха ворвалась тяжёлая, но быстрая поступь, становившаяся громче с каждым шагом.       «Похоже на Ренгоку!»       Наученный матерью Гию знал, что видимость соблюдения правил — главное доказательство их действенности, поэтому, посчитав, что всё будет в порядке вещей, если он тотчас вернётся в павильон и гость удачно выйдет к тому времени, преспокойно, словно хладнокровный удав, прополз обратно, к кусту, разминаясь с утра пораньше.       Оказалось, гость не ушёл. Черты этого человека были настолько хороши, что пол не имел значения. Под каким бы статусом это существо ни жило под небом, его красота под любым названием бы приходилась людям по вкусу.       «Скорее всего, это тот, о ком говорила Канроджи, жена Шинадзугавы».       Гию встал с ним наравне, осмотрел сверху вниз.       «Опять эта улыбка», — и прошёл внутрь, на место, куда его недавно поставили. Кулак прорвал рисовую бумагу на расстоянии меньше одного сяку от шеи.       Заслышав струящийся гнев, Гию заблаговременно развернулся, чтобы увидеть большого разъярённого мужчину, увенчанного белоснежной копной волос. Его волосы смотрелись как венец безумия. — Ты хотел украсть мою жену?! — О чём ты… — возражение красивого человека.       Раскинув свои руки, словно лапы, с заострением в виде растопыренных, как когти, пальцы, мужчина прицелился на горло — движение сверкнувших злобой глаз выдало направление — и, вызвав в воображении Гию образ волка, навлёк на себя ловушку, от которой его уже оттягивал, как ниоткуда, появившийся Ренгоку.       Присевший Гию ударил пяткой туда, где складки очертили голень. Ненадолго повергнув зверя в мучения, кубарем ввалился в помещение за спиной, и поднявшись на ноги в образовавшейся дыре, был таков.       Что бы ему ни кричали вслед, он все не хотел слышал. Он весь сосредоточился на новых шагах, в которые подчас превращался накрапывавший дождь.

***

      Мысли закапали чернилами в пустое, словно лист бумаги, сознание, когда Гию уже сидел на сосновой ветке на расстоянии не меньше десяти сяку от земли.       Сперва мысли вырисовывались упрощённым.       «Сорвать ли шишек или подойдёт заскорузлая ветка?», — как будто он оборонялся от диких зверей! Правда, сим образом было легче, нежели безуспешно тянуться за объяснениями и быть подрезаемым на каждом ходу освещением «неправильности», «невежливости» и «жестокости» его отношения к Ренгоку.       Гию взирал с непониманием на выражение лица Ренгоку снизу.       Потом отстранённо подумал: «Я ведь не попаду в него». Их разделяла сеть из переплетения старых веток вековой сосны на окраине поместья.       «Какая-нибудь ветка да подхватит снаряд».       К Ренгоку подошли первый человек и второй, звероподобный.       Переведя дыхание, Рёнгоку по-отцовски склонил белую копну волос к земле. — Прости… — они выдохнули.       Ренгоку дал свесившейся голове подзатыльник. У омеги рядом вырвалась усмешка. — Прошу прощения…       Из-за послабления мужчина вскинул безобразную гримасу, обращенную не на кого иного, как Гию. Выражение Ренгоку тоже адресовалось Гию. Оно метнулось вверх, как стрела, — Гию почувствовал, словно до него дотянулись, прощупали совесть и нашли неровность… — Как же вы туда забрались, Томиока-сан? Я не посмел бы это сделать даже в своих самых смелых мечтах! — смеющийся голос распространился на всю округу.       Своим совместным вниманием они придали дерево огню! По крайней мере Гию сгорал от стыда. — Сиди на месте!       Гию не стерпел бы представления, где Ренгоку будет отлавливать его на дереве, а поэтому не успел жених тронуть коры, чтобы «взяться» потом хорошенько за акробата, Гию в три прыжка оказался под светом двух больших, как блюдца, глаз. — Это! — Шинадзугава указал на Гию — Ренгоку перехватил палец. — Самая непослушная омега! — и цепкой кистью, направляя, как прут, выгнул указательный палец во внешнюю сторону сустава. Раздался зубодробительный хруст. — Что не так? — тише, но все ещё раздражённо плюнул хозяин дома. — Неприлично, — ответил ему маленький омега, прикрывая веки. Показалось, он, не глядя, мог сказать, что его слова не возымеют силы.       Только Гию взглянул на него и увидел, как он был крошечен в сравнении с альфами и улыбался в усмешку над своим размером, пока громоздкие тела тянули безуспешное противостояние. — Сломал, кстати. Отпусти.       После нескольких мгновений не свойственного Ренгоку выжидания в ту пору, когда наступал его черёд действовать, неестественно выгнутый палец высвободился и обмяк.       Шинадзугава спокойно опустил крупную ладонь с выделившимся из ряда своей сутулостью пальцем. — Странно, что ты не разразился криком, как, когда Томиока-сан ударил тебе в ногу, — сказал омега. — Тогда со злости, — Шинадзугава обратил, наконец, внимание на Шинобу. — Ну-ну. — Шинобу, не выставляй его в дураках, — заговорил Ренгоку. Уголки губ обидно заострились вниз (Гию не помнил когда). Когда трогал ему лоб, уголки уже были такими. После, как ребёнку, расправил задравшиеся полы кимоно Гию и, своевременно отступив, облегчил участь последнему. — Ты заботишься обо мне или же сам выставляешь напоказ небезызвестный факт? — раздражённо говорил мужчина. — Конечно, первое, — сказал Шинобу на расстоянии вытянутой руки от Гию, неотрывно глядя на него. — Шинобу, прикуси язык, — Шинадзугава наставил пальбу на свою жену. Но он вышел невредимым и прильнул к спине Гию, ровно когда тот не смог увернуться. — Пойдём-пойдём, Томиока-сан, я думаю, вам нужно отдохнуть от своих трюков.       Ренгоку не дал согласия и не спас Гию от компании: омега тщетно вглядывался в жениха. Взгляд напротив, непрерывный и бесстрастный, с пресным интересом прицела молчал…

***

— Как вы себя чувствуете? — Послушай, Кёджуро, это не омега, а проклятие! — По-моему, Шинобу очень мил. — Не переводи стрелки! — Томиока-сан? — Отрекись подобру-поздорову! Если он ведёт себя так беззастенчиво сейчас, не пытаясь заслужить даже жалости, что случится с этой… бойкостью потом? Зная твою манипулятивную сторону, как свою, я уверен, ему придет в голову сбежать на следующий день после связывания. — Видишь ли, он держит на тебя обиду. Ты слишком рано забрал его из нашего пансионата. — Игнорируешь меня?! — Томиока-сан, вы слышите меня? — В чём он повёл себя беззастенчиво? — Он ударил меня. — Ты напал на него. — Ты сломал мне палец! Хватит, мы квиты. Я хочу поговорить с тобой о другом. — О чём же? — Он два раза ослушался тебя. Из него выйдет плохая жена. — Из него может выйти жена только после того, как я сделаю его женой. А для обряда нам необходимо вернуться домой, до тех пор я не вправе требовать послушания во всём. — Послушанию законам, что скажешь? Меня не провести, его запах очень тонкий, но запах, который я заметил два дня назад, без сомнений, его. — Как ты додумался до того, что он хотел украсть Шинобу? — Гм, я уже говорил, что неделю назад приходили лазутчики. Поднявшаяся вонь быстро сдала их охране. Но этот — высший пилотаж. Кто додумался послать омегу-девственника на это преступление, определённо, умён. Тот, кто умён и тот, кто заинтересован в похищении моей омеги, — один человек. И единственный подходящий человек из тех, кого я знаю, — это сам Шинобу. — Он, разумеется, отрицает? — Разумеется. — Санеми, ты веселишь меня лучше изящных выходок Шинобу. — Повеселишься после свадьбы. Всё будет против тебя. Почему не взял Камадо? При правильном подходе вся его дурь бы сошла на нет. Хотя он немного деревенщина. Не скалишься? Ты решил не останавливаться на Камадо, потому что тебе привлекает наибольшая степень запущенности? О, не волнуйся, я не показываю пальцем. — Несусветная чушь. — Томиока-сан! Ужели вам так не хочется со мной разговаривать?       Гию замотал головой.       Слишком много вкраплений извне мешали быть здесь и сейчас. За несколькими стенами хозяин дома вел бурную дискуссию. — Хм… Вы слышите, о чем они говорят? — Отчасти. — Поразительно! Если я фокусируюсь на слухе, до меня от силы доходят обрывки криков Санеми, но это неудивительно. Они доходят до всех в поместье.       Пауза. — У вас феноменальный слух, но надо ли вам это? Слышать то, что они обсуждают?       Пауза. — Я думаю, вы вынесете больше пользы из общения со мной.       Пауза. — А вы, я вижу, не поддерживаете эту игру. Когда ваша очередь говорить, вы молчите.       «Что же говорить?» — Вы не против, если я тоже буду играть не по правилам? — Нет. — Первым делом, мне кажется, вам было бы интересно выслушать причину выходки Санеми. — Ренгоку, ты наивен. — Нет. — Что? Вы уже услышали от них? — Да… — Хм. Хорошо… Тогда потрудитесь ответить, если это в пределах ваших возможностей, зачем вы выходите замуж?       «Эта улыбка» была невесомой, как свет, и зловещей, как обличительный свет. Теперь Гию рассмотрел, что Шинобу копировал Ренгоку. — Из-за денег?       Шинобу с наслаждением наблюдал отсветы глубокого непокоя попеременно с вымученным выражением того, что должно было расцениваться в качестве спокойствия.       «Приравнивая деньгу к какому угодно материалу, можно сказать, деньги — всё, зачем я пошёл. Но если не разменивать деньги на что-либо…» — Сколько?       Гию удивился. Но быстро поправился. Шинобу удивился — его улыбка стёрлась.       «Какая морока пересчитывать всё, что бы полагалось мне после свадьбы. Что делать с тем, чему нет цены?» — Не знаю, — протянул Гию. — Я не торгуюсь. — Ах, я тоже, — спохватился, — не торгуюсь.       Из-за опрометчивости он снова оказался на грани уничтожения здравого смысла своими репликами. — Кто бы подумал, что вы так высокомерны.       В родных пенатах девушки за глаза называли Гию высокомерным. Он прятался от них по кустам, потому как хотел миновать неприятность обвинений в лицо, за что вдобавок прослыл ещё дикарём и женоненавистником.       Но куст рододендрона — вспомнились милые остроконечные листья — остался позади; Гию и Шинобу находились во флигеле далеко от прежних укрытий. — Томиока-сан… — задумчиво, — Я против этого брака.       От долгого перетирания свадьбы Гию сам становился поборником разрушения заключаемого союза. Быть может, он мог бы сделать что-нибудь сокрушительное для одного из планов Ренгоку во благо отвращения его от главного замысла, если бы не то обстоятельство, что Гию тогда предстояло бы интриговать против себя и чаяний своей семьи… — Но не потому, что я беспокоюсь за Кёджуро. Я считаю, что любая омега с состоянием могла бы позволить себе жизнь куда лучшую без помощи альфы… Ах, вам мои толки не делают погоды?       Гию посмотрел на тусклую рисовую бумагу перегородки, по чему определил, что тучи за ней задвинули солнце. — Знаете, на свете есть чудные дети, которые понимают всё буквально, сколько бы им ни было лет. Вы мне кажитесь таким.       Шинобу раздвинул сёдзи. Тусклый свет, проникавший из-за туч, окрасил его кожу в бумажно-белый. Он, словно птица, отворив дверцу клетки, судил волю по плохой погоде и не решался улетать. Обернулся перед взлётом: — Некоторые называют такое состояние болезнью. Но я думаю, что мы просто отличаемся. И мы настолько не похожи друг на друга, что нечего и говорить.       Он откланялся. И так и не улетел. Ушёл.