Свет

      Смеркалось.       Из расплывавшихся сумерек навстречу шустро двигался островок белил.       Его подстёгивал жгучий интерес — Гию всегда обнаруживал интерес к своей персоне, сколь далеко бы ни был нападавший, точнее, смотрящий. Поэтому он быстро почувствовал нечто, говорившее ему: «не к добру» — ещё до того, как мальчик в белом кимоно и хаори под чёрные, как гуща вокруг, хакама выписался перед ним копией Ренгоку лет тринадцати, и Гию окончательно принял к сведению:       «Не к добру».       Первое впечатление о Гию у встречавшего сразу же проступило на лице, как не имело шанса появиться у Ренгоку. Старший сын господина Ренгоку был чопорен в своём улыбчивом доброжелательстве и довольно скуп на понятные Гию проявления эмоций.       Мальчик, изумлённый, остановился и прикрыл открывшийся рот ладошкой. — Вы так похожи на матушку!       Призадумавшись, Гию понял, что не знает, кто перед ним: не то сестра, не то брат, не то неведома зверюшка, по-другому прозванная омегой. Так как в зеркало Гию настойчиво не смотрел, омега оставалась загадкой для него.       Поскольку точёный образец омеги, Шинадзугава Шинобу, всем своим видом показывал обособленность и исключительность, не менее, чем ту, что была присуща Ренгоку, Гию с некоторых пор относил омег за рамки полов. Но потом домыслил, что перед ним всё-таки брат, потому что девушки не носили дома штаны.       Ренгоку — Гию заметил — стал молчалив. Благодаря чему уши не наводнились рассказами о семье, когда стук поезда дробил растекшиеся на долгие часы время молчания. — Сенджуро! — радостно начал Ренгоку, — тебе не подобает огорошивать незнакомцев неуместными замечаниями. — Ах, — Сенджуро сжал свои штаны маленькими холёными пальчиками, ярко-белыми поверх чёрного. — Он же может испугаться, — Кёджуро положил руку Гию на плечо, видимо, чтобы воспрепятствовать предсказуемому бегству, что с некоторых пор теперь было широко известно как сокровенное проявление души Гию. — А? —«А»? Так не говорят, Сенджуро.       Кёджуро подошёл к мальчику и погладил по нежной, детской щеке. Сенджуро смутился, но обвил протянутую руку брата своими руками. Старший брат оглянулся на Гию. — Подойди сюда… Пожалуйста, — Гию послушался. — Мой младший брат, Сенджуро. Надеюсь, вы найдёте общий язык, недаром вы оба омеги, хотя Томиока-сан нигде не находит подобных себе.       Младший брат вёл себя в пристыженно-почтительной манере, так что Гию тоже испытал стыд за компанию.       С Сенджуро вышли слуги, державшие фонари. Они состыковались с фонарями слуг, встречавших пару и доктора.       Замаячивший огонь у входа постепенно притянул процессию и вытеснили тени каменных скульптур стражей, каких-то демонических изваяний, за ворота большого поместья.

***

      Она сидела, тяжело подперев стан со спины наложенными матрасами и великим множеством подушек. Благодаря её неподвижности с ней было легко молчать.       Понимание, непонимание, что бы то ни было, казалось, не беспокоило её, благодаря покою внутри и покою снаружи, который она излучала.       Лицом она походила на мать Гию больше, чем его настоящая мать. И эта разница между Юико и ней заставляла поверить, что Ренгоку Рука была больше матерью Гию, нежели Томиока Юико. — Сколько вам лет? — Девятнадцать. — Моему сыну двадцать лет. На мой взгляд, вы хорошо совместимы. Вы так не думаете? — Не знаю… — Всё в порядке, если у вас есть сомнения.       Гию впервые услышал нечто подобное. — Сомнения… Они сделают вашу жизнь интереснее, — неожиданная теплота чего-то вспыхнувшего в Гию обдала его с головы до ног. И, когда он доверился её словам, как рушится стекло, прозвучало следующее: — Через какое время у вас должен начаться жар? — Примерно через месяц… — Попытайтесь высчитать количество дней до начала. Мы должны подготовиться.       «Мы» свело на нет общность между этой женщиной и ним.       Что же его ждёт, если для подготовки ему негласно приказывают прибегнуть к «их» помощи? — У вас есть вопросы? — Нет.       Гию представилось, как его освежёванная шкура колышется от ветра в один солнечный день, подобно шкурки зайца, что сам снял и повесил. В один солнечный день.

***

      В жёлтых тенях от светильника Сенджуро сбивчатым шёпотом объяснял что-то Гию перед отходом ко сну. Очень изящные, не знавшие труда пальцы, сновали в складках одежды. Цеплялись и снова перелетали. — Когда у вас будет жар? — единственное, что Гию услышал чётко и вкрадчиво, хотя упавшие брови мальчика не поднимались.       Гию бы хотел исправить… Но «жар» всплыл второй раз так неожиданно, что его бы затрясло, не будь он сдержан.       Гию пожал плечами, чем произвёл незабываемое впечатление, — Сенджуро совсем не видящим взглядом упёрся в стену, имени которой пока не знал. — Тогда я оставлю вас. Спите спокойно.       Прежде чем он мог придумать, что сказать или сделать, Сенджуро откланялся и безропотно исчез в темноте.       Гию присел у себя в пустой и пространной комнате. Несмотря на то, что осколки света расписывали помещение в обыкновенную обстановку, он увидел себя на большом блюде.       Поджал ноги.       «Очевидно, к чему всё это!» Уместность и приличия — они вводили жертву в исступление! Забирали волю, чтобы даже нерадивый охотник мог чётко полоснуть по её горлу и пожать плоды.       Всё это время Ренгоку, поставив себе в ответственность малейшее передвижение Гию, мягко руководил им. Ничто не вторгалось в сознание, но и ничто не зависело от омеги.       Неделя у Шинадзугавы, выздоровление, приезд к Ренгоку, от знакомства до ужина — события мелькали.       «Магия?»       Если неожиданно отпрянуть идею о фантасмагорическом заговоре с жертвоприношением, прикрытым свадьбой, с одной стороны, действия Ренгоку непременно были бы прозваны Цутако свидетельством доброты, заботливости. И, окажись она здесь, она бы нашла с ним сходство в отзывчивости и, может быть, помогла бы не одной себе, но и не одному человеку.       С другой стороны, трясло — от вида поднимавшейся над ним, чтобы прихлопнуть, слепленной из тьмы руки — трясло от идеи замужества.       Происходил… какой-то прибой темноты, — Гию ступал в ней, на ощупь, не слыша, ничего, кроме странного жужжания изнутри головы.       Когда же осмыслил перед собой ясно освещенного коридорным фонарём Ренгоку, того самого Ренгоку, одетого в лёгкую домашнюю одежду, принялся изо всех сил придумывать, как выйти из положения беглеца посреди пустого коридора ночью. — Ты услышал меня? — А… — ему помогли. — Да, — тема бы соскользнула, если бы не воспрепятствовавшая этому зазубренность.       «А? Так не говорят» — впилось. — Хм. Хорошо.       «А «хм» говорят?» — Когда у тебя начнётся жар? — Гию пробил озноб. Темнота вечера стекалась именно за тем, чтобы придать этому третьему одинаковому вопросу наибольшую зловещесть. — Через месяц, — Гию свесил голову, надеясь, хоть сколько-нибудь прикрыть:       «Меньше двух недель». — Я думал, ты скажешь: не меньше, чем через два месяца! Или через две недели.       «Я солгал!» — Видишь ли, тебя осматривали два врача, и оба заключили, что ты простудился, когда был уязвим со стороны своей как омеги, потому как, вероятнее всего, менее, чем через месяц у тебя начнётся жар.       Ноги подкашивались. Чувства закручивались в одно осмысленное слово:       «Стыд?»       Внутренности пережало. — Как думаешь, это единственный раз, когда ты соврал? — Не-ет… — Знаешь, когда ещё ты соврал?       Размеренным спокойном голосом Ренгоку подавил всего Гию. То, что осталось от Гию, больше не надеялось обойти его в ловкости, избежать его влияния. — Мой мальчик, я не хочу нагонять на тебя страх. Я лишь хочу, чтобы ты не врал мне и не бегал от меня… Посмотри на меня. Гию, посмотри на меня.       Рёнгоку несколько грубо поднял его за подбородок. — Я… Не хотел ничего плохого, — простонал жалобно, с ненавистью к себе.       Внутренности стянулись в одной точке, откуда вылетело и облетело жадным до злости на себя « Не так!»       Рёнгоку смахнул слёзы с его глаз. — Мой мальчик… — и погладил по щеке, как давеча погладил младшего брата, но удержал ладонь на более долгое время. — Ничего плохого не случилось, — по-дружески похлопал по плечу — Гию потрясло. — Я не зря присматриваю за тобой, — снова удержал. Ладонь, не унимаясь, беспокойно заходила кругами, опускаясь ниже лопатки. Ощутив спуск, Гию повалился назад, чуть ли не падая, — Рёнгоку взялся и за другое плечо. — Что бы ты ни делал, — внезапным наскоком он припал губами к правой щеке. Лишь затем Гию сообразил, что его поцеловали. — Где бы ты ни был, — зашелестело у левого уха и, как самая тонкая ткань, разбежалось волнами: Ренгоку наблюдал — Гию зажмурился на секунду от смущения. Его снова поцеловали. На этот раз липкими губами.       Гию стёр влажный след, как только мог дотянуться, — Ренгоку растянул улыбку. — Что бы ты ни делал, где бы ты ни был, твоему поступку всегда найдётся оправдание. И я буду верить ему.       Они так и стояли: один, поддерживая за плечи другого, — пока Гию не выровнялся — Ренгоку, убрав тяжесть с плеч, не переложил её на макушку. Гию показалось, он ощутил его каждой волосинкой. — Часто же ты расчесываешься! — Рёнгоку упрекнул, как бы на пьедестале отцовской ответственности, держа под собой лохматую голову. — Неважно. Тебе надо ложиться спать. — Зачем вы пришли? — Зачем ты вышел из покоев? — заросли, не шевельнувшись, безмятежно лежали у альфы под рукой. — Хм. Я пришёл подать знак, что тебе в самую пору просить прощения. Но при виде твоей невинности у меня отпало всякое желание. Гию, мой мальчик, лучше пообещай мне, что навсегда отречешься от своих ночных походов. Дашь обещание?.. Ну же. Если я очень попрошу тебя, скажешь ли что-нибудь? Я прошу тебя, пожалуйста. Пожалуйста… — все просьбы он говорил смеющимся голосом, раскопав лицо Гию среди волос. Гию, завидев негаснущий задор, выпустил последний вздох: — Мне надо в туалет.       И замер. Не сдаваясь, Ренгоку уточнил: — Если обещание позволит тебе ходить в туалет, пообещаешь? — Да?.. — Тогда, — Ренгоку расцвёл неподдельной улыбкой. — Спокойной ночи, — и отпустил Гию.       Гию не отступил. И кисти рук до конца не опустились, когда он перестал усиленно, до белых костяшек, сжимать кулаки и распустил их. — Не хочешь уходить? О, тебе не понадобится уходить. Но не сегодня. Хотя бы сегодня выспись один. — Спокойной ночи.       Гию опрометью сбежал за двери.       Свеча в покоях догорела, но тьма не поймала Гию в ловушку. Тонкая деревянная перегородка за спиной пропустила в покои: — Спокойной ночи…       Гию почудилось, что пол уходит из-под ног, а дверь рассеивается, потому как он услышал выдох ближе всех вдохов и выдохов, которые слышал до сих пор, пару секунд тишины, отупляюще звенящую, оттого что до невозможности наполнена этим выдохом, и шаги нехотя уходящего человека.