Свет

Отовсюду виднелись пучки красных кленовых листьев: ими украсили дом. Пожухлая трава и поблекшие кустарники, чьи цветы порвались и распались уже давно, не составляли им конкуренции, а служили фоном для самого яркого представления года. Невольно роняя взгляд то на человека пред собой, то на пруд, сплошь покрытый густым багрянцем, который выгодно смотрелся из открытых проходов во внутренний двор, Гию провожал время без памяти о том, что он в нём делал. — Как вам спалось? Мой сын не докучал вам? — Н-нет. — Я беспокоюсь. Ведь альфа может учудить что-нибудь нелицеприятное. То же относится к его отцу. … Облетевшие алые листья собрали с земли и унесли. Но плёнка из листьев на прудах сохранилась. … — Я вчера просил прощение у вас за свое поведение. Может быть, вы передумаете сегодня? — О чем? — Прошу простить меня. — Ох, не надо! — Ах… почему? — Не за чем. — Д-да? Вот как. А я переживал! … «Совсем скоро наступит зима», — пришло на ум. Ни то, как он начал день, ни то, как начал год, не отозвалась в памяти, но разве Гию звал? Нет. Он снова и снова пытался припомнить, как кто-нибудь вскользь бы обронил слово о времени проведения таинственного обряда. По настоянию матери Сенджуро проводил Гию к отцу. Гию почувствовал себя не иначе, как на аудиенции с императором. Наверное, оттого, что этот Ренгоку («Как его имя?») ставил себя на порядок выше вошедшего. Гию, наверное, сродни скоту в его глазах. «Спрашивать себе дороже», — и возможность спросить спала с плеч тяжёлым грузом во славу тишины. —… Кёджуро заставил себя пройти через столько неприятностей ради тебя, что поворот назад был бы сочтён дискредитацией всех его усилий и репутации. Но то, что мы заключены в условности хорошего тона своим происхождением и потому не во власти отказаться от тебя, не значит, что ты можешь продолжать не подчиняться нашим законам. … — Мой муж может вести себя, как самый последний человек, полагая, что, беря на себя ответственность быть жестоким смягчает других, освобождая от обязанности делать то, что делает он. От всего сердца прошу простить его. Чёрные, смоляные волосы коснулись пола. Она поклонилась. … — Вы знаете… В силу моего статуса предрешено, что я не покидаю дом до замужества, поэтому мне редко выпадает шанс быть представленных кому-нибудь. Когда же такое случается, я неизмеримо рад! Кроме того, мне не терпится научиться у вас как у старшего омеги. … «Что происходит? » … — Шинадзугава осветил твоё поведение в нашей с ним переписке. Ты не задумывался, каким глупым вставляешь Кёджуро, раз он тебя выбрал? … «Зачем я здесь?» … Алые листья, как грива, настораживающе взмахнули. Гию услышал тонкий-тонкий скрип скрытого за ними ствола, переросший в рёв. … — На первый взгляд, Кёджуро в сравнении с ним мягок. Но он сможет постоять за себя и за тебя … «Может, уйти?» … — Уже сегодня обряд, — «Вот оно!» Но сказанное обернулось не найденным кладом, а знамением катастрофы. —Каково вам, Томиока-сан? Брат считает, что вы взволнованы, но я не вижу и намёка на вашем лице… Или я перехожу границы? … — Иди. И зайди к моей жене. Она хотела тебя видеть. … — Прошу прощение за то, что вам высказал мой муж. И, пожалуйста, — она прикрыла ладонью рот, как сообщают секрет, — не обращайте внимания. …

***

С поля боя Гию прихромал во внешний сад, где бы его не нашли — у самого пруда на месте, что с трёх сторон обрамлялось камнями и, словно медузы, распластавшимися на них сырыми кленовыми листьями. К своему удивлению, он нашёл следы ночного дождя, который не слышал, хотя Гию провёл бессонную ночь. На берегу напротив показался тот самый Ренгоку в окружении дотошных слуг. Широко раскинув локти, он упёрся ладонями в бока. Отправив слуг восвояси, он направился к Гию — с глади, разъединявшей их, повеяло запахом, что так похож на запах господина Ренгоку, давным давно внедрившегося в дом Томиоки! — Гию, мой мальчик, здесь довольно скользко, — и переместил одним опоясывающим движением ближе к себе. Пока Гию держали за талию, он был тем менее способен мыслить, чем более запах набивался в ноздри. Гию закашлял. — Ух, мой мальчик, что с тобой? «Снова этот мальчик». Он задыхался. Навеянняй запах наполнил лёгкие — Ренгоку поднял Гию на руки — и ядрёный, будто острый перец, обжог, когда гораздо больший пласт чужого тела пришёл в соприкосновение с трепещущим телом Гию. Его доставили в постель. — Причина в том, что вчера вечером я закончил принимать микстуру от запаха. Врач осведомил меня о последствиях: с тобой всё будет в порядке. Надо лишь привыкнуть. Лёжа Гию порывался встать с целью избежать муки удушения от запаха, но Ренгоку властно держал руку на груди. Грудь, вздымавшаяся выше самого глубокого вздоха, срезалась одним давлением хозяйской руки до воображаемой красной линии чуть выше колен Ренгоку. И Гию оставался беспомощно лежать возле его, Ренгоку, колен. — Мой мальчик, — звонко и резко ударило свыше, — ввиду того, что ты никогда не жил среди альф, у тебя неискушенное тело, — рука начала поглаживать то место, где она господствовала. — Поэтому тебе так непросто привыкнуть к моему запаху. — З-зачем? — Гию хрипло спросил. Ренгоку измерил его выражение и, перековав в своё неизвестное значение, вопрошал: — Неужели ты не чувствуешь влечения? — щёки припекло. Снизу лежа казалось, что два ярких солнца вполне презирали Гию, который в страхе мог только отрицать и признать свою неспособность, свой дефект. Сверху вниз внимание стекало ярким и затвердевшим, непреклонным, покрывая лежащую под ним грудь. Ренгоку расправил у Гию ворот и запустил туда, под исподнее, руку. — Что!..— омега подпрыгнул — Ренгоку опрокинул его. Не говоря ни слова, он проник глубже и дальше, нащупал пуговицу на плоской груди и немного сдавил. Отчего Гию загорелся желанием не встать, а встать на дыбы! Приподнявшись на локтях, вопреки сильному давлению, он увидал, как Рёнгоку ему ехидно улыбнулся и надавил, так, что Гию приковало к полу. Затем этот демон втащил на колени взбунтовавшуюся голову, и тихо, и медленно прошептал самое ненавистное слово: — Мой мальчик… А Гию глотал тяжёлый запах не в силах изречь что-нибудь, колкое, обидное, чего он раньше старался не применять всю жизнь. — Я не сделаю тебе больно. Пуговица сжалась, как только Ренгоку приложил подушечку указательного пальца. Окаменела. Собственное дыхание выравнивалось, пока мысленные лошади галопировали вокруг двух фраз: «Остановись». «Не надо». Ренгоку пропускал вдохи. Выводившиеся им круги вокруг соска заменяли темп его дыхания, хотя и тот сбивался, ускорялся, ведя к неясной точке завершения этого странного действа, чьё завершение Гию ожидал ледяной и замерший, как в гробу. Линия кончила бежать — шумный выдох. — Ты невинен, — хрипло, перепрыгнув нотную ступеньку и провалившись вниз, с закрытыми глазами, в полуобороте… Угол поворота стал таким, словно он хотел отвернуться до конца и не видеть омегу. Гию подумал, что разочаровал Ренгоку, и попробовал бы заверить, что не невинен и не весть что, если бы точно стёр это разочарованное выражение с его лица своими стараниями. — Дышать легче, я вижу? —он преобразился. Посмотрел прямо в глаза — на сей раз Гию отвернулся. — Да… — С тех пор, как мы побывали у Шинадзугавы, я надеялся, что ты спросишь у меня что-нибудь: про обряд, про семью, свою или мою. Оставляя тебя в замешательстве, я, кончено, сыграл уязвлённого и сожалею об этом. Но я подумать не мог, что ты зайдёшь так далеко, ничего не спросив! Почему? — черты лица смялись в непонятной мине. — Может быть, у тебя обет молчания и ты нарушаешь его изредка, чтобы только потешить любопытство окружающих? — Нет… — Тебе не интересно? — Интересно… — Тогда задай мне вопрос. — Какой? — Нет, придумай сам. — Когда вы меня отпустите? Видимо, этот вопрос Ренгоку не понравился. — У меня есть к тебе вопрос, который я боялся задать. — К-какой? — Ты хочешь выйти за меня замуж? — Я… — Не отвечай «не знаю». — Я… не против. — Будь ты против, ты бы не мог сказать: не знаю. Ты хочешь? Гию не хотел причинять никому зла. Нечто жило в нём за каждого, кого он повстречал, своей тайной жизнью из чаяний и волнений о судьбах этих людей. «Сострадание? Нет, опять жалость, наверное». Простая жалость мучала его сильнее, чем лихорадка. «Ренгоку боялся?» «Нет, он не уверен. Не хотел «нет». Оборачиваясь к «нет» в своих худших предчувствиях, он, наверно, оборачивался к Камадо, тому дню, когда они расстались просто знакомыми. Вероятно даже, что тот день относился к позднему лету, осени. На стыке яркого полуденного солнца с внутренней человеческой темнотой, не такой тёмной в другой, менее яркий, обманчива суливший счастье всем и вся, день. Но чёрной, холодной и не топящейся жарой в один солнечный день, темнотой. — Я не хочу тебя насиловать. Ты совершенно невинен. Мне страшно проводить тебя через страдания из соображения «я хочу быть с тобой». — Я хочу! — Мне послышалось, будто ты повторил за мной. — Я хочу выйти за тебя замуж. — Время разъяснить, что же это значит. Днем позже будет поздно. Послушай, после того, как мы поженимся, мы займёмся любовью. Понимаешь? — Понимаю! — И мы будем часто заниматься любовью. Ты будешь уставать. — Хорошо. — Довольно скоро ты понесешь от меня. И не один раз. — Хорошо… — Изо дня в день я буду разговаривать тебя. —… — Я буду рядом, даже когда ты не будешь желать видеть меня! Уже не хорошо? — Хорошо. —Хорошо? — Хорошо. — Словами не описать, как я счастлив! Ренгоку смачно поцеловал Гию в лоб — щелчок — отчего Гию съёжился, чувствуя, как на спине проступает новая порция холодного пота.