Свет

Где-то там, на другой стороне дома, золотисто-оранжевый закат вошёл в права прекраснейшей из падающих звёзд. На противоположной, теневой стороне дома, Гию говорил себе, что даже если он потеряет девственность этой ночью, солнце снова взойдёт, а значит, порядок вещей не нарушится, и он, Гию как никак будет в своеобразном «порядке».

***

По приказу Ренгоку — на Гию распространился громкий, но приятный тембр его приказного голоса — служанки стали передвигаться тише воды ниже травы, все потому, что Ренгоку не составило труда выявить уязвимое место омеги — слух — и защитить Гию таким образом от лишних потрясений. Служанки обтекали Гию, словно вода. Не задавали лишних вопросов, не высиживали до победного ответа. Смотрели ему в глаза так же редко, как животные. К вечеру его искупали. «Совсем не так, как в детстве». В детстве вода из лохани проливалась на его голову крышесносным водопадом. Когда вода затихала, и Гию, к счастью, удавалось всплыть, прочистив уши, он про себя навсегда зарекался мыться. Ставя ногу из о-фуро, Гию исподлобья бросает взгляд на сестру. Видит её по плечи. А Цутако, оглянув результат, бы повела плечом и сказала пару ласковых за неблагодарность. Но ничего подобного не произошло. Да и Цутако изменилась… На поверхности воды плавали красные лепестки. Роскошь, шедшая рукой об руку с расточительностью, не приводила в восторг, скорее, огорчала. Служанки причесали Гию, убрали волосы в причёску, водрузили сверху украшения. Не рассмотрев какие, Гию покорно склонил голову под их тяжестью. Затем его облачили в снежное кимоно, светившиеся чистотой. В качестве последнего штриха девушка вложила под ворот некий предмет, обернутый в белую шёлковую ткань. Форма до боли напомнила свёрток от матери Томиока. — Что это? — прямо спросил. — Нож. — Что? — Нож, господин. Самураям воспрещено заходить в храм с оружием. Поэтому, если на самурая нападут во время свадебной церемонии, жена должна защитить его с помощью этого ножа. Ему словно преподнесли волю в обличии этога ножа. «Я могу использовать это для побега… » В довершение наряда ему придали тяжесть мраморного изваяния пышной и красочной длинной накидкой. Золотые и красные цвета слагались в невообразимо подробный плотный узор. Полы кимоно, лежавшие на полу, были подбиты красным валиком. После завершения приготовлений он ещё долгое время провёл там же. Оставшаяся служанка скрасила его одиночество. Основное действо проходило в дальней части поместья. Что бы за звук ни доносился с той стороны, он растворялся для обыкновенного слуха, но не для слуха Гию. Другая служанка, вероятно, попала бы под удручающие влияние полной тишины, но её выдержка делала честь имени дома. Она могла сидеть без видных затруднений часами напролёт и растеряться только под взглядом господина. Когда половина ожидания уже минула, из неё вдруг выдавилось: — Вы невероятно красивы, — гармония в душе Гию сложилась, как карточный домик. — Нет ни единого сомнения, что молодой господин будет доволен вами. Возникшая неприязнь к служанке схлестнулось со своей противоположностью, Гию заметил. Он смягчился при упоминании Ренгоку, и тем сильнее взбаламутились чувства. Перед самым концом ожидания — приближавшиеся шаги вложили в него уверенность, что скоро конец — казалось, пена пойдёт изо рта. Так он извёлся! «Чуть позже и повернуть будет поздно! Может, бежать?» Сейчас он по праву оценил значение шага, что не сделал на перроне. Мгновение, в котором он перешагивает либо в одну сторону, либо в другую, что изматывающе тянулось по сей день, вот-вот подходило к концу. А Гию по сей день не утруждал себя решением дел насущных и, в частности, своей судьбы. «Есть ли жизнь после свадьбы?» — задумался трагически, и дверь раздвинули…

***

Стояла безлунная ночь. Огни, фонари, лица, похожие на Ренгоку. Небольшой храм очутился в пределах владений. Ренгоку потерял дар речи, а Гию его не приобретал с рождения. Музыка. Гию не опомнился, как священник низким голосом заговорил разложенную на ровные слоги речь, чей смысл весь таился в произношении, в слитых продольных дробях. Другими словами, белиберда. Ренгоку сказал клятву, какую — Гию решительно не понял, он смотрел широко раскрытыми глазами, хотел внять ими хотя бы крупице смысла, но в то же время, словно прохудившиеся ситце, ничего не удерживал в себе. Священник связал их руки красной шёлковой лентой. Гию ошеломило, что Рёнгоку решительно взялся за его потную ладонь, и, пока они вдвоём куда-то направлялись, проговорил: — Успокойся. Как положено он взоволновался ещё сильнее. С трудом отвернул от жениха позорное лицо, что, ощущалось, изборождено всеми видами ужаса и кошмаров: шея стала деревянной от тяжести причёски. Отец Ренгоку сохранял по-истине каменное бесчувственное выражение без выражения — Гию случайно вперил в него свой отупевший, стеклянный взгляд, потом осознанно увидел мать Ренгоку. Муж поддерживал за плечи её хрупкое, тонкое тело. Если бы ей даровалось избавление от немощности, она бы улыбалась и держалась, точно её старший сын. А так изнеможение закралось в красивые черты. И церемония непреодолимо утомила её. Тем не менее все, кто степенно расступились вокруг их пары, не теряли осанки и лица, и виновник торжества почувствовал себя самым несдержанным и захотел как можно скорее спрятать свое лицо, что ощущалось изборозжено всеми видами гримас «в ужасе». Несмотря на длительные переживания, Гию быстро как повернулся, так и развернулся. На границе картины, что уплыла в темноту, всё-таки нашлось утешение, блик, — доброе личико Сенджуро. Красные храмовые ворота, обрамлявшие толпу из гостей и ближайшие членов семьи сменились на тёмное поместье. Рёнгоку освещал путь красным праздничным фонарём вырезанным из дерева, напоминавшем пасть льва.

***

Кёджуро начал раздевать Гию так скоро, как они зашли в просторную спальню. Один большой футон приковал к себе взгляд самого неискушенного, не то, что в делах постельных, даже в делах постельного белья. Он впервые видел такое. Накидка упала с гулким хлопком — молчание, доселе хранившиеся комнатой, разбилась на мириады шорохов. Звуки разгонались по широкому и пустому пространству — ударили по ушам. Гию не совладал с собой. Спиной к альфе перешагнул накидку без памяти о том, что рука Кёджуро была продолжением его из-за ленты. И потянув омегу обратно на себя, альфа почудился таким угрожающим и пугающим, все равно что воскресший из мёртвых дёрнул Гию за собой в могилу. Он запечатлел большую, на миг отразившуюся во впечатлении гигантской фигуру, что стояла препятствием для лунного света. Чёрный, смоляной человек с горящими глазами. Кёджуро задвинул дверь за собой и поставил фонарь рядом с футоном. Темнота и запах альфы сгустились. — Мой мальчик, — Ренгоку прошипел. — подойди ко мне. Гию не мог не захотеть сделать ноги. — Ты не будешь послушным даже теперь? — Кёджуро усмехнулся. Он придвинул омегу к футону, и поскольку хакама не лишали маневренности, просто сел, скрестив ноги под собой и расправив складки полосатых хакама. Следом он притянул Гию на колени перед собой, так что за отсутствием той же маневренности Гию несуразно возвысился над Ренгоку. Ноги были воедино стянуты кимоно, из-за чего, когда Гию перешёл со ступней на колени, он стал неустойчивым, точно выкорчеванное дерево, и донельзя вовремя покачнулся. Альфа уже протёр свои руки под его, как Гию охватил чужие плечи для защиты от падения. Поэтому омега неожиданно для себя нашёл равновесие в больших тёплых объятиях. А потом альфа сдавил его. За объятиями последовал перепад от леденящего душу сомнения до жара, подобного настоящему «жару». Мысль, что Гию отдавался кому-то покоробила его, а молчаливое согласие переламывало изнутри зов: «Надо остановиться!» — с сопутствующим всем переломам омерзительным хрустом на: «Нечего поделать». Кёджуро развязал пояс за спиной омеги. Не тронув ворот, альфа сразу раздвинул полы кимоно. Ему раздвинули ноги, торсы сошлись вплотную; Ренгоку усадил на себя Гию. «Нет!» — и Гию вскинул полный страха и мольбы взгляд на Кёджуро, но не поднялся выше губ, боясь заглядывать ему в глаза. Тот сжал губы, нащупав всё-таки своим горящим взглядом его, потрясенный, рассредоточил эти губы и надвинул, чтобы поцеловать— Гию посмотрел в сторону. Долгий выдох на ухо заставил его почувствовать себя виноватым. Вдох: альфа долго втягивал воздух из самого уха. Кёджуро коснулся таби, открывшихся взгляду, как только Гию сел — выдох — и затем снял увесистые дзори сначала с одной ноги Гию, потом с другой. Вдох. Положил Гию на спину, прижав к футону. Выдох. Ослабил воротник и распахнул одежду за одеждой. Раскрыл исподнее — Гию сморщился. Лента на руках была развязана. Смесь предательской слабости с сомнениями отравляла лёгкие хуже альфы. «Должен ли я?.. Я не люблю его». Вдох. Кёджуро ухватил указательным и большим пальцами за сосок. Язык оплыл ореолу. «Он не спрашивал, люблю ли я его, значит, ему важнее просто согласие на это». Выдох. Он захватил сосок ртом. Вдох. «Значит, я не должен ему, ничего, помимо этого». Мокрый липкий язык заплыл до самого таза — выдох. Чтобы сбросить его с мокрой дороги, ведущей, так сказать, в «никуда», Гию чуть было не развернулся на живот  — Ренгоку удержал. Вдох. — Мой мальчик, я тогда не ослышался, что ты хочешь быть со мной? «Как меня угораздило?» и по лбу треснул. В воображении. Альфа, продолжая свое, погладил по тонким теням плоских мышц груди. Неровный выдох. — Если ты солгал, раскаиваться поздно. Кёджуро сел сверху, приструнив своим громоздким тазом его, довольно тонкий в кости, который бы давно вспорхнул и перевернулся, чтобы сокрыть одну маленькую деталь спереди. Вялый член лежал во впадине между ног. И он смотрел на него! Снял верхнюю одежду — Гию краем глаза разглядел сеть мышц Кёджуро. Вдох — сеть забугрилась, расширилась и обвалилась на омегу — Кёджуро накрыл собой Гию, проскользнув рукой между телами, и взялся за маленький орган — его обладатель залился краской до безумия, готовый харкать этой красной краской на татами и великолепный футон. Альфа пропустил член между пальцев, до самого основания — выдох с самого дна лёгких — не довёл до головки, как Гию затвердел, и на кончике насочилась белая жидкость. — Да ты ласкал себя, мой мальчик, — нерасторопность сошла на нет. Он начал грубо массировать всей рукой. На третьем резком подъёме скопление высвободилось. Гию размяк. Задней мыслью, последней выживший, он придумал стечь с футона, подобно неприглядной жидкости. Глазные яблоки омертвели. Ренгоку прожег их, и Гию ощутил покалывание ниже живота, со стороны упиравшегося в него Кёджуро. — Не убивайся. Во время жара все омеги когда-нибудь прибегают к этому способу облегчить муки безбрачия. — Зачем… сейчас? — Тебе надо расслабиться, чтобы ты мог впустить меня. Вдох и выдох. Кёджуро потянулся ниже члена и — короткий вдох, всполох испуга, — поставил указательный палец в углубление — Гию попытался отстранить Кёджуро за плечи, но только навлёк на себя ещё больше его веса. — Довольно, — прозвучало не бывало холодно. — Хм, — он хмыкнул и опалил долгим выдохом одновременно. Рот склеился полукругом месяца. Немногим позже разъединился — Гию облегченно выдохнул. — Как правило, обряд проводят накануне жара, потому что жар расслабляет вас. Однако также альфам дарована одна способность, под влияние которой ты уже был. Помнишь? «Чёрная магия!» Вдрогнув, Гию неровно кивнул. — Я воспользуюсь этим сейчас, потому что ты не оставляешь мне выбора. — Н-не надо! — Не волнуйся, мой мальчик, тебе будет хорошо. Лучше, нежели сейчас, когда ты даже не взглянешь на меня. Исправление было одним из самых тяжёлых видов учения. Но только, когда Гию исправится, он признает вину без слов, и тогда, может, Ренгоку не станет мучать его своим окультным мастерством. Поэтому Гию с трудом навёл взгляд перед собой. Прямо перед ним две прорези в какую-то яркую закружившуюся пылающую бездну раскрылись на пределе век. И за всеми преградами, которые только разделяли двоих, разверзлось настоящее адское пламя. — Ты всё же взглянул на меня. Как видишь, я сердит. Сказанное будто бы сдернуло занавесочную ткань с лица напротив, и Гию мгновенно опознал эту эмоцию на лице со всей скорбью по себе, несчастному. Вдруг что-то лопнуло. И мысль улетела быстрее, чем Гию прочёл её про себя. Кёджуро положил омегу на себя, как в тот раз, его руки оплели смягчившиеся тело и сошлись крестом. Вдох. Распались, направились к бёдрам. Щель между ног не сжалась ни под каким усилием, ещё теплившемся в омеге. Выдох. Альфа начал ласкать член омеги. Вдох. Облизав палец, вставил в узкое яростно оборонявшиеся кольцо — Гию промычал. Выдох. Вдох. Палец вниз, вторая рука наверх — выдох и выдох. Омега изогнулся колесом, тогда в него погрузили второй палец. Когда пальцы туго двинулись наружу, омега изогнулся обратно. Простейший ритм был так естественен, так удобен и приятен, словом, развенчивал предназначение существа. Туда. Повинуясь ритму, Гию раскрыл ноги. Обратно. Кёджуро надкусил его ухо. Туда — обратно. Они перевернулись. С добавлением третьего пальца Кёджуро стал удовлетворять омегу ртом, сам омега, пискнув, развел колени шире. Давно застывший, словно окоченелый, но горячий орган надрезал Гию между ног — Остриё ножа остановило наступление. С груди на лезвие ножа стёк пот. Кёджуро ошалело поглядел на рукоять в руке супруга. — Это… Нож из кимоно, — сказав, Кёджуро успокоился. Он надвинулся. Ещё. Кровь капнула на Гию. Нож выпал. Гию не испытывал такой боли с рождения. Вместо того, чтобы пронзить, он позволил пронзить мягкотелого себя! Сладкий туман заволок картину происходящего, и, не видя сквозь, омега двигался на ощупь, заполняя собой пробелы между телами. Он трогал и лизал там, где ему подставлялось второе тело. Он угождал и впускал жгучую боль ради угождения. Внизу живота распирало, что, казалось, распухшее кольцо мышц рвалось, и скольжением внутрь омегу медленно рассекало пополам. Ему не осталось ничего, кроме как попытаться растянуться для альфы. — Правильно, — вдох. — Вот так, — выдох. Вдох. Выдох.

***

Когда пасмурный рассвет наложил свои краски, Гию очнулся в чужом потном болезненном теле. Фонарь не погас за всю ночь. Сдавленный сосок насильно закрутило. Потом он вздёрнулся без чужой помощи, как сигнал: снизу что-то назревало. Тяжёлый спазм прокатился по тела, и затем последовала слабая болезненная дрожь. Во впадине между ног, где было так больно, словно перетянуто жгутами, Гию в ужасе разглядел буйство жёлтых локонов, а прямо перед собой лапу, игравшуюся с его сосками. Голова оторвалась от своего дела, и появились глаза-огоньки. — Ты снова проснулся! Перевернись-ка. То, что он едва ли помнил прошлые пробуждения казалось не столь страшно, как то, что он по наработанной привычке повиновался. Вязкие стенки растолкали в какой раз, и ни один раз Гию не случилось получить удовольствие. Ему представлялись ножны или подставки на месте своих поясницы и бёдер. Он убеждал себя и в том, что от столкновения с ним по комнате расходится деревянный звон, что каркас хлюпанья и склизкого скольжения — это самый что ни на есть звук простой, обходный, как щелчок от пиалы на столе, и что с ним не происходило то, что с ним происходило. Почему-то вспомнилась семья... Кёджуро вошёл в него.