Свет

Гию разомкнул слипавшиеся веки после полудня. Дом был вверх дном из-за его позднего пробуждения, в то время как другие члены семьи сгрудились вокруг Гию. Его тошнило. Кёджуро, сидевший ближе всего, обхватил ступни омеги. Рука-сан сидела рядом. — И вы здесь? — голосок Сенджуро прошелестел за несколькими выстроенными друг за другом ширмами там, где раньше предполагалась дверь. Белокрылый журавль с красной головой пересекал ширму, на кончиках крыльев — чёрные перья, словно выкрашенные тушью. «Нет, он весь тушью нарисован». — Что с ним? — спросил исподтишка невидимый из-за ширмы. Слишком тихо для тех, кто открыто находился с больным, — матери и старшим сыном. Поэтому они не расслышали бурного, но также сдавленного, чтобы не выдать себя, перешептывания отца и младшего сына, стоявших на задворках покоев. Роняя сердце, Гию понадеялся, что там обсуждают журавля, а не его. — Матушка сказала, что он истощён. — Как? Он же омега! Он для этого и был приведён сюда, а теперь… Недаром поставили несколько преград: отца Кёджуро бы вообще подобало держать в клетке и говорить с ним издалека. — Гию, как ты себя чувствуешь? — Кёджуро. — Меня тошнит… «От вас». Все, кроме него, знали, на что он шёл вчера, и лишь сегодня узнал сам, мысленно выйдя из-под неволи. Он понял, что вёл себя… отвратительно. И понял, что новоиспеченные родственники ему омерзительны не в меньшей степени. Они — словно мотыльки, слетевшиеся на яркий неприличный след произошедшего. — Нигде не болит? — Болит. — А ты думаешь? — вмешалась Рука-сан, непривычно энергичная. — Вместо завершения обряда ты удовлетворил себя, как не пристало альфе, когда его омега ещё ни разу не был с ним во время жара. — Я завершил обряд. —Ты не знаешь значения слов или оправдываешься? — Оправдываюсь из-за невежественности, — Кёджуро склонил голову. — И то, и другое, — приговорила его мать. — Гию, мой мальчик, в моей ответственности было обучить его многим вещам, прошу прощения за это упущение и те, что пока скрыты… Гию полностью закрылся одеялом, натянул на макушку. Он отказался есть и пить, и даже мыться, хотя даже под самым не притязательным, собствественным, беглым взглядом, нужда обмыться показывала себя вопиющим требованием. Синяки, царапины, оплетавшие шею и ключицы терньями сине-красных оттенков, пятна засохшей тёмно-бордовой крови на кончиках собственных пальцев и чернота под ногтями… и боли, разные множественные боли. Если он не промоет раны, возможно, захворает и умрёт. Дай Бог. За прочтением какой-то нравоучительной лекции Рука-сан выжила из себя последние силы на заколачивание гроба, в котором себя представлял омега. Ее оцинкованный от неучтивости холодным, металлическим звучание, как забивание гвоздей, воздействовал на Гию неутешительно, отчего он фантазировал, как бы побыстрее со всем покончить. — Матушка, оставьте нас. — Не лучше ли тебе оставить его? Без тебя он, может, почувствует себя свободнее и разрешит хотя бы обработать раны. — Матушка, закройте рот. Такой тишины не раздавалось давно, сильным единичным ударом, повергших всех в онемение. Слушатели за ширмой исчезли. Хотелось верить, у старшего Ренгоку только пятки блестели. Рука-сан с достоинством вышла, и Гию примёрз к футону. Он бы рад заодно выйти вместе с матушкой, батюшкой и со всеми на свете, на свет другой, но Кёджуро крепко держал его в этом аду. Кёджуро лёг рядом, грудью к кипе выпавших из-под одеяла волос. — Хочешь, я сделаю так, что ты больше ни одного из них не увидишь? И думать на стоило, клетка выросла перед глазами сама по себе. Но тактичный добросердечный Ренгоку-сан никогда бы не запер его в клетке. Откуда она возникла? Почва его воображения была удобрена страхом, ненавистью и усталостью. Вот почему она пришла ему в голову! «Наваждение». Но он продрог, язык не слушался, пускай из-за наваждения, ему мерещилось, что любой его неверный звук, телодвижение навлечёт беду. — Мой мальчик, ты как дикобраз. Знаешь, что это? — Нет. — Животное похоже на ежа. Тело дикобраза густо покрыто иголками, в отличие от ежа, иголки удлиняются от шейки до хвоста и теряют цвет: обеляются, сначала пятнами, потом сплошным белым. Разговор о фауне направил мысли в более спокойное русло. — Зачем ты мне это рассказываешь? Кёджуро выдохнул в полуулыбке. Гию, не расследуя всевозможные нити смыслов, задал вопрос прямо, сухо и тупо из-за иссушенности отчаянием. — Я хотел дать тебе представление о том, что есть дикобраз. А главное, что я хочу рассказать, — это одна притча. Так вот. Стадо дикобразов в один холодный день легли большой кучей, и, чтобы согреться, они потеснились. Их иглы стали колоть друг друга, что заставило дикобразов разойтись. Они причиняли боль друг другу сближением, но по-другому согреться они не могли. И холод причинял им не меньше страданий. Ты, мой мальчик, пока несёшь на себе иголки, причиняешь боль и себе, и другим. Твои иголки кололи тех, с кем тебе доводилось сблизиться. Не так? Я догадываюсь, по этой причине ты лишил себя общества до такой отупляющей степени. Память о дне, когда он ушёл из дома и не вернулся до рассвета, вырвалась из-под толщи на большой скорости — Гию ужаснулся. Закрыл уши руками. — Хватит, —недостаточно, чтобы перекрыть чудовищный крик вспоротых льдин. Отец обещает побить его. И делает это. А за что? Ему не остаётся ничего, кроме ответного удара. Мажа кровью по татами, Гию вырисовывает у себя в голове, что он сделал не так. — Мне кажется, одного ты не понял: люди все, как один, несут иголки. Но учатся прятать их. — Ты слишком хорошего мнения обо мне. Я вовсе не боюсь… причинить боль, — на последнем слове голос затвердел. Скинув вторую руку Ренгоку, наплывавшую на его тело кружной дорогой под одеялом, Гию отодвинулся подальше, закрыл лицо и уши. А Кёджуро придвинулся, лежа на боку, обтекая его.

***

Эфемерные прикосновения, преследуя, привели к офуро, где, украшенная парочкой листьев клёна, золотистая вода глазела на Гию, как он глазел на неё. Он был неожиданно пуст, после вскипевшей злости, с паром ушла его борющаяся личность. И, когда от присутствия этой личности осталось ни следа, он смирился с Ренгоку сейчас. Тот слегка поддержал, будто воздух, и окунул руку Гию в золотистую сверкающую воду. — Не горячо? — Нет. — Не холодно? — Нет. Гию без помощи альфы взобрался по ступеням. Вода щипала. — К воде примешали морскую соль и порошок из трав, чтобы обеззаразить раны. — А ты не ранен? Брови поползли вверх. — Разве что своим самолюбием. — Что это значит? — Беззаветно потакая своим желаниям альфы, я сделал с тобой то, что противоречило голосу моей совести. — Ты слышишь голоса? — немудрено поинтересовался Гию. — Нет. Я не хотел тебя насиловать, — последняя фраза прозвучала металлически. — Разве… ты меня насиловал? Кёджуро приблизился со ступенек, грозя одной ногой ступить в офуро. — Гию, мой мальчик, у тебя прежде бывали провалы в памяти? — Нет, я всё помню, — пол-лица с носом ушло под воду. Губы защипало, — Почему ты думаешь, что виной тому самолюбие? —на поверхности пузырьки захлопались: Гию боялся сказать чётко. Не выпустив и половины фразы, голова оказалась приподнята. — Что ты делаешь? — Он был горячее воды, когда взял Гию за плечи, и, проскользнув в подмышки, приподнял. Палящие глаза нацелились на ледяные проруби. — Почему ты думаешь, что виной тому самолюбие? — невозмутимо повторил приподнятый Гию. — Потому что, если бы я любил тебя больше всего, то не заставил бы страдать, — он отвечал сердито. — Да мне… всё равно. Гию встал с сидения внутри офуро. Измерил неимоверную разницу между собой голым, тонким, и мужем исполинского вида, хоть рост его преуменьшал пьедестал купальни, с которого Гию взирал на смотрящего в ответ, внимательно и спокойно. Вода пошла кругами.

***

За высокими толстыми стенами лес гущами вздыхал понапрасну, ведь Гию смирился с золотой клеткой, перетёк новый порог и разлился в непривередливое болотце со стоячей водой, затянутой тиной, так он представлял. Сплетение людских связей, между ним и сестрой, и мужем, и между Ренгоку и сестрой с матерью, вынуждало Гию пребывать, где он пребывал. Из соображения совести он решил не бежать, а продолжить пребывание до тех пор, пока, может быть, какой-нибудь особенный ветер не переполошит нити этих связей так, что из их ловушки будет рукой подать. Нельзя сказать, что Кёджуро плох, нельзя сказать и то, что он хорош. Нельзя также не заметить, что Гию приложил все силы, дабы разрушить остовы их мирной брачной жизни. После принятия пищи у матери Кёджуро дошли наконец руки осмотреть Гию, главным образом благодаря тому, что Гию не отбрасывал их и не кутался в одеяло по настоянию мужа. Обрывки лекции, адресованные ему, настигли его отчасти: «Альфа способен выделять такие гормоны, чтобы незримо воздействовать на омегу. Влияние их воздействия тебе, должно быть, уже известно. В двух словах, расслабление, сексуальное…» «Из-за комплектации тела, альфе сложно прийти к гармонии с партнёром, если им не окажется омега, и если омега ещё не был с альфой…. Но есть инструменты, что сводят альфу и омегу. Жар и влияние гормонов». «Заткнись» вернусь из коридора эхо, где затерялось недавно. «Он был с ней необычайно груб, и никто и слова ему не сказал». Кёджуро проводил свою мать и обернулся. — Я вижу, ты витаешь в облаках. Ренгоку втиснулся между коленей Гию. Ширина как раз благоприятствовала помещению туда головы, благодаря осмотру, с начала которого омега не шелохнулся и оставался в прежней позе. Что Рука-сан делала… Ударило молнией. Гию невольно скривился. Кёджуро коснулся губ. — Я люблю тебя. — Почему?.. — тихим, щиплющим в горле неодобрением вырвалось у него. — Хм, за стойкость. За непосредственность. Я люблю тебя тем, что есть у меня, за то, что есть у тебя. — У меня ничего нет. — За то, что ты есть. — Меня нет. — Как посмотреть. А ты… — улыбка свернулась. Как будто предугаданный ответ заранее отбросил тень на прекрасное лицо, — любишь меня? — Не думаю, — отозвался Гию по старинке, коротко и до холодности бесстрастно. Молча Ренгоку распорол сухие слипшиеся губы языком. Гию не противился. Потом Кёджуро распахнул края кимоно и стал ласкать соски. Большие кисти делали маленькие движения, самыми краями кончиков пальцев. Пах вдруг налился кровью. Гию согнулся, отстранившись от другого лица, подавшись вперёд. Несложно догадаться, что вчерашним ласками вокруг сосков полагался именно такой результат. — У тебя получилось, — прошептал на ухо Кёджуро. — Зачем? — Зачем? Кёджуро с лёгкостью ввёл палец — Гию побледнел. Но сильной боли не испытал. Чуть позже палец вынырнул склизким и белесым. — Не стоит заниматься любовью до жара. Но расслабление идёт тебе на пользу! Белый отблеск ошеломления стерся — Гию потускнел. Покраснел. Проведя до головки члена, он, Кёджуро принялся повторять движения. — Зачем? — неслышно простонал рот в рот. И взялся за плечи Кёджуро, простерев трепыхавшиеся пальцы чуть дальше так, что обоим могло показаться, что он приобнял мужа.