Свет

Прошёл месяц. Его называли сломанным, потому что жар так и не наступил. Кёджуро быстро вымел из дома эти слухи и болтливых людей, кроме своего отца. По отношению к отцу он руководствовался поистине военной тактикой, и если Ренгоку Шинджуро не собирался уходить из своего дома, то следовало перенести дом. Кёджуро вёл строительство другого поместья Гию даже не хотел подозревать о том, что происходит вокруг, делая вид, что стоит одной ногой в могиле. И врач согласно кивал головой, имея в виду нестабильное психическое состояние своего пациента. Ренгоку Кёджуро, не уронив улыбки, отступился от совместной постели на некоторый срок. Наступили холода. Ворошить сутра угли в жаровне стало излюбленным занятием Гию. До того, как кто-то из слуг мог приблизиться к нему, он пытался воссоздать осколки старого образа жизни. Ухаживать за домом, рубить дрова, ходить на охоту — ничто другое он повторить не мог. Ничего не оставалось. Уголь пискнул, шипя: Гию смахнул пот. По ночам его лихорадило, как эхо его давнишнего состояния. Рукава обметнулись вокруг, чужое дыхание вперилось в ухо. — Ты такой холодный, — сказал Кёджуро. Мокрое от пота исподнее прилипло к коже, и под давлением альфы быстро нагрелось. Отвратительно. Гию и бровью не повёл. Не видя лица, он слышал и видел ещё больше. Низкий голос, взвинченный до тона приободрения, странной, словно болезнь, не проходящей радостности. Вымораживал. Но Гию привык. — Пора переодеться. Спустя какое-то время Гию сам поворачивался, что ещё месяц назад вызвало бы у него судорожный кашель. Неморгающий оцепеняющий взгляд заранее покрывал тело мурашками. — Ты такой холодный… — Кёджуро рукой навёл подбородок омеги на себя. Перевёл взгляд на жаровню, в которой ещё теплилась жизнь, и обратно. — Итак, сейчас мы будем учиться целоваться. И вложил большой палец ему в рот. В который раз Гию подогревала не жаровня, а пожар, охватывавший все до самых задворков сознания. Ненависть? Поддёрнув пульсирующий язык, впущенный палец направлял вынужденные скользящие движения, обволакивавшие палец густой слюной. В представлении Гию собственная слюня возникла белой, что пробуждало неприятные воспоминания. Кашель, как пушечный залп, прорвался наружу, избавившись от пальца, и Гию, ища воздух и не находя, обвалился на альфу, который тут же обнял. — Прости, — сказал Кёджуро бесчувственно. В конце концов, слова ничего не значили, понял Гию, едва он отошёл от кашля, когда Кёджуро несмотря ни на что прильнул к его губам. Вжался и проник, активно толкаясь языком. Гию целовался невнятно, лишь по прихоти Ренгоку, задыхался и, едва вынырнув, был резко возвращен к ненавистному уроку. Тот его пугающие медленно раздевал. Да так, что у омеги в неуверенной позе поджилки затряслись. Кёджуро оторвался от занятия и перехватил его целиком к себе на колени, высвобождая голые плечи. Одежда упала по пояс — Кёджуро остановил свой взгляд на выражении лица омеги и не нашёл, к чему придраться. — Ты молодец, — по-хозяйски провел по подбородку указательным пальцем, беря подбородок в клещи между большим и указательным пальцами. — Никогда не сдаёшься, — надавил на губу пресловутым большим. И отпустил. — Давай я тебя переодену! Курс событий был таков, что Гию себя заранее заживо похоронил, чтобы в этом отпала необходимость… — Наконец-то твоё выражение поменялось. Ты думал, я тебя возьму. Помолчав, Гию мимоходом затянул на своей шее удавку: —… куда? Кёджуро покатился со смеху. — Ты хотя бы помнишь, где ты? Гию пришлось нахмуриться. И не потому, что он рассердился, а потому, что он плохо припоминал плутавшую тропу на волю. Ренгоку повеселился, а уже потом позвал слуг, троих девушек, находившихся в услужении лично омеги, и Гию быстро закатали в кимоно. Во время переодевания его муж лежал у него за спиной, оперевшись на локоть, и перебирал пряди гладких, чуть вьющихся волос, ухоженных до ровного отблеска на чёрных, словно грозовые тучи, волосах. По причине своей неуемной заботы Кёджуро умел совладать с кимоно, тем не менее втроём девушки справлялись как нельзя кстати. Произведя так мало звука, насколько это было возможно, по давнему грозному наущению Ренгоку, они, ни слова не сказав, откланялись. — Гию, — он положил голову к нему на колени, — погладь меня. Как он должен быть отчаянен в своём желании, чтобы его любили. «Нет. Невозможно». И всё же какими-то сострадающими руками он стал гладить его по волосам. И хотя взгляд лежащего был заперт где-то глубоко внутри, за закрытыми веками, Гию чувствовал на себе никогда не спящее внимание, просачивавшееся и растекавшееся воском, в котором он —муха. — Гию, — суровое «Гию» перетрясло все кости в обладателе имени. — Мне придётся уехать на несколько дней. Вне себя от радости Гию ответил: — Какая жалость, — расчётливо прикрыл глаза. Кёджуро будто снегом припорошило: такой ледяной показалась манера в его глазах. — Мне надо распорядиться касательно строительства, — продолжил, удержав свою маску-лицо. — Не думаю, что у тебя начнётся жар. Последние слова подкосили омегу, коим, он, к своему ужасу, являлся. — Поэтому чувствуй себя свободным делать, что тебе заблагорассудиться, — шёпот из-за плеча исследовал реакцию. Но щека оставалась белой, как холст, ни кровинки не проглянуло. — Хорошо… С какого перепугу он делает?! Альфа подхватил его со спины, словно охапку сена, и закрутил. — Я все равно буду с тобой! — он весело кричал. Как ни погляди, его злость скрывалась за поддельной радостью, которая неподдельно смущала. Альфа бросал вызов, но бросал в ноги, в грязь, как собаке, не менее грязный вызов обмануть его на его же условиях. Притом очаровательно улыбаясь по-детски искренней улыбкой. Вот только Гию сдавленным от страха нутром чувствовал, что он был рассержен и не доволен ни своим отъездом, ни реакцией на него. С звенящим хохотом Ренгоку разлеталась мысль: «Это западня». Закрутив до тошноты, Кёджуро поставил его. Секундное замешательство на лице омеги раскрыло все его карты: альфа победоносно по-отечески возложил свою руку ему на голову, как на свою собственность. *** Казалось, впервые в жизни день начался без Кёджуро. — Господин, не хотели бы вы прогуляться в город? — голос неожиданно ворвался в тишину. Предложила Нахо, старшая служанка. Гию недоверчиво покосился на неё и потянулся закрыть собой место, в котором прятал новоиспеченный лук (времени не терял). Девушка продолжила спокойно стоять на месте, не глядя по сторонам. — Разве… это можно? — Конечно. — Зачем? — Понимаете, мы можем покинуть поместье только в качестве вашего сопровождения. Не кажется ли вам, что вы засиделись?.. Вы не переживайте, мы все расскажем господину. И так служанки втроём понесли Гию на выгул, он им слово — они ему охотно три, видно, распоясались в отсутствии своего господина. Оказывалось, он один заставлял в поместье тишину трещать до изнеможения. Гию не опомнился от ощущения преступности происходящего, как уже разгуливал по проспекту, точно беглый слуга, отяжеленный виной и преследованием. Он ощутил на себе пристальный взгляд, стоило ему выйти за переделы поместья, как будто вернулся Ренгоку. Разумеется, с Гию пошли служанки и охрана. Но их поведение никак не намекало на связь со слежкой. — Ренгоку-сан, что бы вы хотели приобрести? — спросила Киё, выдвинутая на должность вопрошающего двумя оставшимися. Опомнившись, что, вероятнее всего спрашивали его, Гию тихо сказал: — М, ничего. — А… Может быть, магазин бабочки? Он находится недалеко от поместья бабочки, мы там выросли. Изделия в виде бабочек высшего качества! Недолго беспричинно гадая, что подразумевается под бабочками, Гию с компанией дошёл до магазина бабочек. Взгляд, скользящий с крыш, словно одеяло, покрывал все пространство под небом, однако в домах, под крышами, образовались пузыри безопасности, как тот большой, в поместье Ренгоку, где Гию прежде не замечал незнакомого наблюдателя. Девушки налетели на прилавок, примеряя украшения. Как отловленный в горах зверь, Гию стоял посередине комнаты и не знал, куда ещё себя загнать. Охрана оставалась у входа, но вход пустовал, кроме того, седзи дома могли быть запросто раздвинуть в хозяйственные комнаты и двор, и закоулок. Они могли привести во столько мест! Не найти более подходящего места для начала побега. Но даже так, ему не скрыться от таинственного хвоста, в этой сковывающей одежде. — Простите, вам нравится эта вещь? Молодой человек, отличавшийся жестокостью шрама и нежностью черт, подозрительно в упор стоял к нему. Гию попытался уйти, как будто его там не было. — Постойте, простите прощения, что обращаюсь к вам, будучи непредставленным, но я боюсь, что у меня не будет другой возможности. Гию навоображал, какие долги он мог оставить, и пришёл в боевую готовность. — Вам приглянулась эта заколка? — Вовсе нет. — Вы так долго смотрели на неё. Он спокойно принял замечание, зная, что не отвечает за то, в какие места заваливается его пустой взгляд. — Извините, — достал приём и был таков. Хотел бы быть! Через несколько мгновений на его бедную голову посыпалось новое приключение: молодой человек не отставал — купил ту брошь и попросил принять. — Почему вы не хотите? — робко спросил он. Бесхитростное проявление печали ошарашило Гию, словно камнем по лбу дали: есть ещё люди, которые умеют это! — Мне неудобно. Он поклонился. — Тогда я оставлю её здесь. Положил на цветочный столик и снова поклонился. Девушки заболтали продавщицу, их бывшую соученицу. Они слишком поздно ввернули в свой круг Гию, когда острый наконечник заколки исчез в складке ладони. А юноши и след простыл. Полезно иметь острый предмет.