Свет

Владелица публичного дома в содружестве с молоденькой куртизанкой, подпиравшей спину Гию, провела его в свой кабинет, провонявший табачным дымом. Она разворошила неопрятную стопку листов, достав пустой лист, и переложила его на столик. — Дай-ка, — нагло взяла Гию за руку, обмакнула палец в чернильницу и придавила к бумаге. Дохнуло табаком и перегаром. Гию, словно повстречавший мать, в оцепенении ждал пояснения. Оставленный отпечаток пальца быстро стал удаляться от него и исчез в сундучке хозяйки. Пояснения так и не случилось. Новеньким отвели по комнате. Публичные дома только начинали оправляться от богатой на клиентов ночи, поэтому все, помимо слуг, разошлись спать. Собрание в комнате Танджиро достигло пика недопонимания. Как они докатились до сего прискорбного состояния было покрыто завесой тайны, сдернуть которую никто из них не осмеливался некоторое время.  — П-простите, пожалуйста. По моей вине вас будет легче поймать, если вы останетесь здесь на гораздо более долгий срок, чем до полудня, как мы договорились с теми двумя юдзё. Но если вы рискнёте, возможно, спасётся больше людей! Поэтому я вас умоляю, — он сделал глубокий поклон, лоб сравнялся с полом под одурманивающий зычный звон в голове Камадо. Гию услышал хлопок и болезненно скривился за товарища. — Не надо, я останусь здесь до ночи, как и планировал. Танджиро оторвался от пола, Гию, однако, уже привёл в норму своё выражение, так как считал, что другие сочтут любое другое упущение его самообладания странным. В итоге он показался Камадо безжалостным и расчётливыми человеком, но мягкосердечный и сердобольный Камадо сопротивлялся впечатлению изо всех сил. — Вам есть куда пойти? — спросил он. — Возможно, — немногим позже Гию задал свой вопрос: — А вам? — Конечно, у меня есть семья. Но я не хочу возвращаться, как будто я сдался, — голова опрокинулась вперёд, повисла с деланной улыбкой напротив пола, словно игрушечная. — Не хочу доставлять ещё больше неприятностей. — Какие неприятности? — здесь голос Гию как будто резонировал голосом разума самого Танджиро. — Всё началось с того, что летом дома появился один альфа и предложил мне роль своего… наложника? — Из омута воспоминаний мертвой маской лица поднялась Цутако, точно неживая, превратившаяся в героя кабуки, марионетку театра воспоминаний. «Я же говорила», — сказала она, и фантазия потонула обратно. — Я отказался, — монолог обернулся топорными изречениями, которые он вытаскивал из себя. Но улыбка, как ни странно, не спадала. — Он уехал… но вернулся. Тогда он стал угрожать взять меня силой. Моя семья была на моей стороне, но из-за этого им пришлось худо, — Чем дальше он заходил в прошлое, тем неестественней и страшней выглядела выдавленная улыбка, обнажавшая зубы. — Потом они придумали способ бежать для меня, выставили мой побег результатом ссоры с родителями, сдавшимися на уговоры альфы… И я отправился в путешествие. Деньги кончаются, вот только омег никуда не берут… Я брёл куда глаза глядят, часто ночевал под открытым небом, — постепенно улыбка сменялась на беззвучный крик. — Одной ночью я случайно повстречал Ренгоку-сана, — Имя прозвучало дико и настораживающе. — Он не был первым альфой на моем пути, — Всхлип. — Поэтому я перепугался до смерти, но он действовал противоположно моим ожиданиям, — всхлипы сбились в быстро взлетевший стон, — Он, — низко сглотнул. — Он предупредил меня, что мое путешествие опасно и опрометчиво, честь не позволила ему проехать мимо… Той ночью он меня приютил. Но я… — Всхлипы разошлись по швам. И вволю разбежался глухой вопль, которому взметнуться и разлететься на весь дом помешал сам Танджиро, залепивший рот ладонью. Переждав самые бурные восходы, он опустил руку. — Но я до последней минуты боялся его, боялся, что все альфы одинаковые. И отверг его. Гию словно наблюдал умирающего человека, мучившегося от жизни и без жизни. И Гию понимал как никто другой, что он символизировал эту жизнь. — Вы любите его?.. — Я не уверен. Но я не могу поверить, что он сделал что-то плохое. В этом я уверен больше, чем в себе. «Плохое?» Проблемы морали занимали Гию меньше всего, подобно законам, он ни во что их не ставил и порицал, верно, всё, что ему не нравилось. Задумавшийся Гию понял, что у него язык не поворачивался назвать Ренгоку плохим. Он всесильно заботился об омеге. Прощал выходки. Просил. О близости. Гию раскололся на две части: одна пожалела Ренгоку, другая — себя. — Я бы хотел удостовериться самолично, — заявил Танджиро. — Его невеста не полюбила его, что бы он ни делал, — это по-своему печально. Гию передернуло от этих слов.  — Я надеялся вернуться, поселиться в погребе моей семьи и продолжить колоть деревья да готовить уголь. В горах, где затеряться проще простого… Но подспудным поручением родителей было найти жениха… чтобы не мучаться от течек и приставаний. Но и искать встречи с Ренгоку-саном только из-за этого — корыстно… и подло. Я разрывался между тем, чтобы остаться и вернуться. И… Гию как в воду глядел. И видел своё отражение. Пожалуй, больше всего в этом отражении его интересовало: — Что вы будете делать? — он отсек продолжение речи Камадо, как гниющий нарыв, облегчив обоюдное страдание. — У меня закончились деньги. Вряд ли Ренгоку-сан захочет видеть меня, мне также стыдно видеться с ним или возвращаться домой. Из двух зол Гию выбрал меньшее. — Возвращайтесь домой. Тут же он поспешил отрезать себя от своего же отражения: встал и вышел. Но не находил выхода из галереи собственного сознания, где показывались тошнотворные картины уединяющихся Ренгоку и Камадо, их бесхитростной близости и сцены всего, что пережил Гию в поместье, с Камадо в главной роли.

***

Юдзё вернулись к условленному часу. Одна уехала в свой дом. Другая, принадлежавшая тому же дому, что и Камадо с Томиокой, вошла через чёрный ход. Она была усталой и раздражённой, потребовала немедленно снять кимоно со своего «грязного» тела Камадо, омега с сухим, пресным видом разделся прямо там, где приветствовал девушку. Она забрала вещи и так и прошествовала в заимствованном кимоно мимо Гию, отмахнувшись от насущного вопроса. — Как прошло… Если девушки не избежали пристального изучения преследователя, вероятнее всего, половина внимания преследователя теперь утекала на второй публичный дом. Наступил тревожный холодный день. Камадо нисколько не волновала нагота, единственный в положении власти над собой Гию осмелел, взял в руки не только себя, но и Танджиро, пошёл за служанкой. Она нашла замену одежде. —Что мне делать, как думаете? — сказал омега впервые за долгое время. Сейчас от его жизнерадостности и прозорливости не осталось ни следа, тем не менее именно эти черты навели Гию на мысль, которая показалась спасительной. — К северу отсюда, подле Одинокой пики, Урокодаки-сан. Скажи ему, что ты от меня, если хочешь воспользоваться его помощью. Камадо ничего не ответил. Несомненно, любовное признание Камадо не прервет одержимость Ренгоку печально известной женой. Посему альфа не ответит взаимностью, и усилия Камадо окажутся бесплодны. Стоило закрыть глаза, и перед ними всплывали два сверкавших золотых диска, глаза чудовища, — дрожь забилась домашней птицей, сжатой клеткой лёгких. В комнате квартала красных фонарей, чудовище обозревало Гию через него самого, из его собственных воспоминаний. Как он сразу не понял, что это — охота? Оказавшись в измерении охоты, жизнь упрощалась до совершенной игры, подобной игры в го, где оппоненты боролись за выживание. Где Гию не сомневался. И был сам собой. Ему полегчало. А вот Камадо, наоборот, сбила с ног лихорадка, он, не дождавшись завтрака, слёг в своих скромных владениях. Провалился в беспокойный сон и вспотел с головы до ног за считанные секунды. За то же время Гию упал со своего пьедестала видимого спокойствия в глазах других и побежал за помощью. Служанки помогали девушкам по старшинству и по положению в иерархии дома одеваться для новых посетителей. Как ни были выгодны омеги, их не окружили и десятой частью внимания свиты поместья Ренгоку. Проститутки на перебой безразлично курили с пожелтевшими склерами глаз. — Не видишь, я занята? Ишь ты, омега! — открестилась служанка от него. Гию устремился к хозяйке, на пути его остановила женщина-попутчица, ради которой он поступил на здешнюю службу. — Не беспокой хозяйку с утра, ещё натерпишься от неё. Что приключилось? — Камадо плохо. — Второму-то? Ну-ка посмотрим, а ты не переживай. Всем известно: у омег одна болезнь! Она, в дневном кимоно тёплого орехового цвета, свежо и гладко подвязанным спереди массивным оби, не пройдя и двух шагов по спальне, сказала: — Течка. Омега переменился, словно его друг умер, — женщина усмехнулась. — Жить будет, но знаешь ли ты… — она ногой, по-крестьянски задвинула седзи за собой, — как обходятся с течной омегой в наших пенатах? Глупый мальчик, — назвала Камадо демон-лисица. — А ты ещё глупей, раз надеешься перехитрить своего альфу. Ренгоку, верно? — Ты доложила? — Ух, повеяло холодом с гор Конокурэ? Гию промолчал. — Нет, не докладывала. Интересно знать как? Слухи о твоей внешности докатились до нас на первых порах: все-таки омеги и женщины очень завистливы. Остальное — дело ума. — Кто ещё знает? — Все ни слухом ни духом, что та самая омега сбежала. Знай, я говорю неспроста. Я делаю тебе одолжение. — Чего ты хочешь? — Отблагодарить. Ему нужно лекарство, иначе весь квартал прознаёт. Сюда стечётся несметное количество альф разного порядка. Обычно в таком случае они, отупевшие до невозможности, по несколько человек совокупляются с омегой, чьё собственное желание в течку не знает границ. Иногда дом может разбогатеть всего лишь за день благодаря течному омеге. В промежутках между словами тишина была особенно громкой. Завершение не принесло ничего, кроме невидимых камней, просыпавшихся на голову Гию. — Слышишь его запах? Он слышал, запах мокрой одежды уплотнялся, по мере чего росло стойкое отвращение к запаху, месту, впитавшему его, и людям. — Подавитель — дорогое удовольствие. У меня нет таких сбережений, этого ты тоже не предполагал? Банка с рук матери, такая простая, привычная, как нательный оберег. Теперь — едва ли досягаема: стала частью необратимого прошлого. — Хмф, в какой угол его ни посади, рано или поздно найдут, пока он дышит тем же воздухом. Гию жил в неведении того, что окружавший его мир исчез, его люди и вещи исчезли без следа. А когда он наконец понял, волна горя поглотила его. — Как далеко ты сможешь пройти с ним на спине? Сможешь ли убежать от преследования? Ты готов сдаться ради его спасения? Горло сдавило. Он сполз на татами. — Твой альфа должен быть вне себя от злости. Мой опыт подсказывает, что он бросит его, как котёнка: такие уж люди. «Что же делать?» — А как же заколка? Продай второй раз: чего добру пропадать? «Точно!» Гию ошибочно полагал, что она была заложена. В то время как заколка снова лежала у него в рукаве. — Продай ее за меня, — преподнёс ее двумя руками и склонился. — Пожалуйста… — Око за око, — она взяла заколку и пошла спускаться. Гию чуть мутило от запаха Камадо. Он чуть было начал биться в конвульсиях, но Гию принял извивания гибкого тела за конвульсии, что ввело его в ещё больший ужас. Он отвернулся, подобрав колени. Стоны, всхлипы, мычание. Ему в спину дышал его худший кошмар. И Гию сидел на страже этого кошмара, хотя сам переживал самый страшный момент сна. — Кто здесь? — захрипело так, что волосы становились дыбом. Угораздило же опомниться, что он даже не представился! Монстр социальных взаимодействий подсел к чудовищу жара. Гию тихо стукнул себе по лбу. Он запуганный, как маленький ребёнок, одновременно сидел над разбитым корытом, как старый интриган, наинтриговавший себе на дорогу в ад. Потому что все его расчёты сыграли по наихудшему сценарию на сцене собственного здравомыслия, чем развели полное, беспросветное мракобесие. — Чего прохлаждаемся? — вломилась служанка, общавшаяся со всеми на равных. — А что это с ним? Омега невозмутимо сказал: — Угря съел. — А не течка? — Угорь-то живой… Извивается внутри. Служанка постояла и упала в обморок. Гию не глядя водрузил себе за спину липкое трущееся тело, вывернувшееся наполовину из одежды, и посредственной походкой прошел половину опустевшего второго этажа, использовавшегося под жилые помещения. Ноша находила пути увернуться из хватки, а Гию перехватывал её заново. По окончанию пути Камадо повис вниз головой. Укутав в кимоно, Гию оградил его пластами старых разорванных футонов на чердаке. Спустившись, он задрожал, как будто только что совершил убийство. Стряхнул дрожь и пошёл вниз, на нижний этаж ада. Смех, стоны, крики — копошащаяся грязь забилась в уши, они зачесались. Он стал бороться с усилившимися желанием почесаться, счесать уши до крови и вырвать орган слуха, навсегда освободившись от гнёта звуков. Его старание выглядеть нормальным и спокойным само по себе выглядело смехотворно, по его воспалённому мнению. В таком состоянии его отыскала хозяйка, указавшая ему в какую-то сторону. — Тебя ждёт клиент. А второй где? — Не знаю. — Передумал? — Возможно. — Значит ты течный? Вон, нездоровый блеск глаз какой, —она наигранно сделала беспокойный тон. — …У него начался жар, вот и сбежал. — На улицу? Где альф пруд пруди? — руки в боки. — Не знаю. — Течный-то? — сощурилась. Он промолчал, уперевшись глазами в пол. — Не дури мне голову. Где он? Он молчал. «Хватит». — Пущу альфу на второй этаж — быстро выкурят голубчика. Так ты идёшь или пустишь его вперёд себя? — Я… «Отпустите». — Ты девственник? — Нет… — он чувствовал, что соврал, так как привык представлять себя незапятнанным. Связь между ним и Ренгоку относилось к другому порядку вещей. Гию не видел себя запятнанным, тем более извозившимся в человеческих выделениях, какими пропиталась кожа проституток и даже хозяйки. А его собирались столкнуть в котёл, доверху наполненный этой смесью. Он давно решил сорваться с привязи, если его подведут к этой грани. Забыться в ярости и отчаянии дикого зверя, рвущегося на свободу, зверь — все, что оставалось от Гию, жившего у входа в лес, с сестрой и матерью. Как он хотел вернуться! В то время и никакое другое! Он растерял черты того, кем был: скромность, робость, учтивость, доброту, чуткость, жалость, стыд — словно его, как камень, обтесали люди и ситуации, превратив в стружку. Теперь он был способен только на ненависть. Он возненавидел это пропащее место, этих женщин, Камадо — всех! «Вот бы все сгорело до тла!» — Вот и хорошо. Бабенка деляческого крепколобого пошиба из тех, кто видит выгоду за десять ли, она взяла его за плечо и сама, будто забыла, что поручала, повела его в нужном ей направлении. — Это твой первый клиент, поэтому не ворочай нос. — Эй, Гатору, за мной. Гатору, так звали увальня почти четыре сяку в высоту, сторожил с улицы решетчатые веранды, на которых расселись проститутки для демонстрации собственных лиц и прибранных сутра фигур, они ожидали посетителей, завлекая их своим видом. Беглая догадка всадилась под дых: Гию не ожидал, что к нему и здесь приставят надзирателя. Что если омега будет брыкаться, кусаться, плеваться? Готаро без труда свяжет его? Что тогда?.. Коридор гостевых комнат надвигался дулом пистолета. Два незнакомых человека преграждали коридор в середине тянувшейся кишки, ежедневно собиравшей тонны человеческой плоти. Торопящиеся шаги хозяйки урезали маневренное пространство до входа в кишку. Гию повернулся, присел, проскользнул между ног верзилы, его подняли за холку. Смех прокатился по коридору. — У какой, спрятаться норовит. Этого быть не могло! — Чего выкабениваешься? Отныне это твоя жизнь! Не могло! Не могло! Не могло! Это ошибка! — Ну уж нет, сорванец. Хозяйка волоком его потянула к посетителям, один из которых был альфа. От обоих пахло саке. Волосатый с головы до ног, к слову, коротких, смуглый и в меру уродливый, он напоминал мула, тянувшего плуг под палящим солнцем. Крестьянин. — Уж простите, новенький, боится, кабы не напиться! Игра словами пришлась им ровно по вкусу. Они втроём рассмеялись. — Он, конечно, не течный, — тембр сменился на возбужденный. —но с этим запахом повсюду более чем достаточно. Гию захотел умереть. Перерезать пуповину, соединявшую его с реальностью, — было его последним и единственным искушением. — Котёнок, не бойся, — промурлыкал альфа, шлепая сальными губами. Совершалась простая передача тела. Гатору и хозяйка с одной стороны, альфа — с другой, получивший плоть на руки, он похотливо стиснул округлое маленькое плечо Гию. Дверь впереди зияла немой пустотой. — Выбирай, я или он? — леденящие душу слова опалили затылок и ухо. Рука первого посетителя-альфы отнялась, как если бы его ошпарило. Гию сжался от страха перед надеждой, что его властно перевернёт к себе Ренгоку. Если бы только это был он! Гию признавался в своей надежде без оглядки на прошлое и будущее, потому что хотел покончить со всем с помощью могущественного Ренгоку. Он — его привычный личный кошмар, в котором он, Гию захотел спрятаться от всего прочего мира. Однако, ещё не угасший рассудок сразу же сообщил бесчувственным тихим шёпотом, который сперва заглушила надежда, что к Гию обратился второй посетитель, пришедший с альфой. Едва живой омега повернул голову. Он увидел свесившегося над ним Ренгоку с дьявольски спокойным лицом, характерные черты которого могли внушать безобразный дикий ужас. Большой, спокойный, тихий, подошёл незаметно, как в поместье, и подавил всех своим присутствием. — Я повторю, мой мальчик, выбирай: я или он? — сказал мужественно-массивным голосом, заполнившим Гию без остатка. Никто ему не перечил. И не ответил: Гию таращился мокрыми красными глазами, не понимая ни слова. Тем не менее старое ласковое прозвище «мой мальчик» заранее распорядилось об исходе всего предприятия. Быстро определив, что омега протащил себя до срыва, Кёджуро открыл руки для объятия. — Я не сделаю тебе больно, — сказал он. Гию шевельнул рукой по направлению к Кёджуро, словно новорождённый. Маска смертельного ужаса на Гию разбилась, сдавленные глаза пустили реки слёз, и он вбежал в его объятия, закрывшиеся нежно обнимающими руками.