мальчики не любят.

— Жень, ну, успокойся, что ты носишься? — спросил Вова, расслабленно лёжа на кровати и лениво разглядывая из-под полуопущенных ресниц своего соседа, который мерил шагами комнату, то выхватывая гитару, то перекладывая с места на место какие-то бумажки. — Успокойся?! — надломленно вскрикнул Онегин, останавливаясь посреди комнаты с вскинутыми руками. — Алё, Вова, я сейчас должен выступить перед кучей людей, сыграв перед ними и спев, что я раньше вообще не делал! Легко тебе сказать, — бурчал возмущённо блондин, стараясь вернуть на лицо маску самоуверенности. — Все будет супер, — уверенно заявил Ленский. — Ну, да, после таких убедительных репетиций я полностью уверен в себе и в коллективе, — иронично заметил блондин, наконец присаживаясь с размаху на кровать, но мигом подскакивая, не в силах усидеть. — Что тебе не нравится-то? — удивленно спросил Владимир. — Сам же всеми руководил и говорил, что это будет шикарно. — Говорил и говорил, что бубнеть-то? — поморщился Онегин, подходя к вечно открытому окну. — Как сложно ты все делаешь, — цокнул Ленский. — Дыши свободнее. Надо радоваться, не надо напрягаться. — Фу, этого мне сейчас не хватало! — помотал головой блондин, стараясь вытрясти оттуда навязчивую мантру. Потом ломаными жестами вытащил откуда-то изнутри сигарету. — Фу, — повторил за Женей Вова, — хватит курить уже. В песне, которую ты поешь русском языком написано «курение убивает». — Убьёт и убьёт, что бубнеть-то? — повторил за собой же Женя, круча папиросу в пальцах. — Сыграешь, а потом умирай сколько хочешь, — решил Вова, потягиваясь и довольно улыбаясь. — А если им не понравится? — снова начал свой нервный монолог с Ленским Женя. — Тем более, я нигде не учился, да и петь не умею. — Не умеешь? — выгнул бровь Владимир. — Это ты не умеешь? Что за бред? — Но я же вот, как умею, так и умею, — неразборчиво бормотал Женя в мыслях уже давно улетевший куда-то далеко. — Ты поешь просто шикарно! Даже лучше! Не знаю, как описать. Удивительно! — горячо начал убеждать соседа Володя. — Угу, — саркастично хмыкнул в ответ Онегин. — Конечно. — Да, Женя! Я бы вечность только тебя слушал! — убедительно воскликнул Ленский, потом, правда, немного остывший и смутившийся. — Правда? — рассеяно переспросил блондин, мысленно удивляясь внезапному чужому порыву. — Да, правда, — качнул головой поэт. — Ну, спасибо, — хмыкнул Женя, внутренне размягчаясь от этой похвалы. Агрессивным же Онегин не был… вся его жестокость, равнодушие и внешний холод лишь напускные. Выходит, что перед нами стоит ледяной айсберг, выглядящий крайне опасным и равнодушно плавающим посреди огромного океана. Качается в гордом одиночестве в этой водной глади, с высоты рассматривая тяжелым ледяным взглядом одинаковые окрестности. Белый снег, серый лёд. Но внутри-то у этого айсберга бьется что-то, или это морж клыками своими прорезает льдины? Или это сердце. И в Арктике светит солнце. И Луну тоже хорошо видно. А, может, скоро к этому айсбергу подплывет по синей воде синее небо с плевочками-жемчужинами и окутает своим синим теплом. (Хорошо хоть не голубым). И подтает айсберг, даст лёд трещину. Но вот только после этого айсберг погибнет… Погибнет, растаяв, оставив лужу своей странной холодной любви. — Вчера весело было, кстати, — задумчиво протянул Онегин, на минуту предаваясь воспоминаниям. — Да уж, — хмыкнул Вова, поглядывая на блондина.

Вчера.

После репетиции наш тандем по воле Божьей (вожатых) отправился на оздоровительные мероприятия. Спорт — это жизнь, жизнь — это спорт, как кричат некоторые плакаты, созданные для пропаганды здорового образа жизни. Шекспир сказал, что жизнь — это театр, а люди в нем актёры. А я вам скажу, что ничего не скажу, читайте дальше. По такому случаю даже солнце вылезло из-за тучек, чтобы посмеяться над детьми. Немного потеплело. Немного засеребрилась трава и влажная земля стала ещё мягче. Вот так, под косыми лучами вся бригада выползла на поле, где недавно происходило футбольное побоище. — Сегодня играем в волейбол! — свистнул вожатый, подзывая парней, чтобы те натянули сетку. Ясен-красен быстро это сделать не получалось. Она путалась, выскальзывала из рук, струилась, вилась. В общем, как и любая другая уважающая себя волейбольная сетка. Когда с горем пополам распутали верёвочки оказалось, что их надо прицепить к крючкам на столбиках. Все мальчики внезапно явились коротышками и опустились в глазах девочек. (Опущенные, ахах). Начали закидывать петли с размаху, но не очень удавалось. Подозвали глыбу Женю, который лениво начал завязывать узлы, которые больше никто и никогда не распутал. Через полчаса мучений, когда солнце уже устало смеяться, а туча выплакала от хохота всю воду, обьявили начало игры. Кто-то отправился подавать, а более-менее умеющие играть пытались втолковать что-то коллегам по цеху. Женя потоптался на месте, пассивно наблюдая, как кто-то отбивает руками мяч и невольно потирая из-за этого пальцы. Волейбол ему не особо нравился, потому что спустя столько лет физкультуры в школе он так и не научился бить мячик о стенку. Немного оживший Вова при виде одной из своих любимых игр направился вести переговоры с членами команды. Довольно весело было разбирать, кто где встанет, учитывая тот факт, что все всё равно всё сделают по-своему. Вова подошёл к сетке, стараясь не думать о том, что он низковат для этой позиции. Поэт посмотрел сквозь маленькие решетки на другую половину, подмечая разбредшихся подростков-переростков и оценивая шансы на победу. Отыграться нужно было хотя бы в другом виде спорта, ведь все встали почти так же, как и во время игры в футбол. Разве что Родя, удостоивший это мероприятие своим присутствием, стоял у самой кромки, не желая играть. Володя знал, что Раскольников бы даже не пришёл, если бы не недавний конфликт в столовой. Должен же кто-то в хоть какой-то степени контролировать Чацкого. Саша в это время продумывал все возможные траектории полёта мяча так, чтобы он влетел в лоб Онегина. Или нос, особой разницы это не составляет. И плевать, что они в одной команде. Злость все ещё бурлила в до дотошности справедливом Саше. Когда раздался свисток, мяч звонко хлопнулся о чужую руку и отправился в свой первый полёт. Первый за эту игру, потому что мячик был достаточно старым, а до этого его, откровенно говоря, били ещё и младшие отряды. Свистнул мячик и устало полетел где-то над сеткой, разглядывая проносящуюся под собой землю и размазанные лица. Зрелище привычное и унылое. Потом хлопнулся о что-то холодное и мягкое, снова улетев. У него немного закружилась голова, а глаза закрутились в непонятном танце. Всей своей кожей и всем своим существом чувствовал мяч холодный ветер и опирался лишь на ощущения, продумывая в голове куда свернуть. Потому что он действительно мог слегка дернуть туловищем, мягко съезжая с самой кромки баскетбольного кольца или немного перекатится за линию ворот… он был коварен и знал это. Хотя стойте, вам нельзя этого знать. Так что мяч успокоился и предался течению игры, раслабленно прикрывая глаза и подавляя тошноту от особо сильных кручений. — Саш, ты куда вообще отбиваешь? — обернулся к нему один из членов команды, приостанавливая игру. Чацкий до этого старательно приложился к мячу, заставив его полететь по траектории какой-то изогнутой гиперболы. Мяч несколько обалдел от таких манипуляций, слегка сворачивая в сторону, мельком разглядывая какое-то светлое пятно с голубыми пятнами. — Я? — рассеянно переспросил Саша, с досадой разглядывая мячик в руках Онегина. — Вы простите, я что-то не так приложился, — оправдался Шурик, мило улыбаясь и потирая чуть покрасневшие запястья. — Жень, подавай! — крикнул кто-то, продолжая едва начавшуюся игру. Короче, мячик летал и летал, уже в раздумьях о том, что он есть бабочка, он есть птица, и он достоин носить более высокое звание. Просто мячом быть несколько грубо и совсем не эстетично. Обычно прикладываются к бутылке, но у нас общество ЗОЖ-ников-трезвенников, поэтому прикладывались к мячу. Так и шла эта слаженная игра: все в нападении! Все в защите! И обращалось внимание больше не на противников, которые уже смешались в своих разноцветных куртках и кофтах, а на мячик грязного белого цвета с желто-синими полосками, которые смешивались в быстром полете и превращались в что-то мутно-зелёное. От него не отрывали взгляда, как будто он был живой, он носился всюду и видел все, подпрыгивая и взлетая самостоятельно. Ни к чему этому шару чужая помощь, он сам выполнял все эти странные виражи и заходился звонким звенящим смехом. Не боялся он ни чужих дружеских шлепков, ни едва уловимых прикосновений, ни честных, сильных ударов. Этот мяч точно заслуживал апплодисментов… (Пишу оды в прозе в честь абсолютно любой вещи, заказывайте, оплата сделанной домашкой по химии). Саша решил отложить все свои коварные планы и сосредоточился на победе. Онегин незаметно слинял за воображаемую линию поля и стал сторонним наблюдателем. А Вова… А Вова, скакал, как горный козёл. Ещё бы: любимая игра, почти прекрасная погода, весёлые коллеги по цеху, скорый концерт! Омрачало лишь поведении Саши, но поэт был уверен, что его друг остынет и всё ещё раз хорошенько обдумает. А для того, чтобы настроение улучшилось ещё больше, нужно выиграть. Желание Володи разделяли и его напарники, так что счёт доброжелательно улыбался первой команде, надбавляя очки. Считали всё вожатые, которые в волейболе разбирались так же хорошо, как в ядерной физике, то есть никак. После парочки громких выяснений, что там намудрили вожатые и кто кому сколько очков должен, оказалось, что Саня не отдал занятую сотку, и конфликт разгорелся с новой силой. Морж Евгений сидел на низком турнике, приняв форму холодца и по-асйбергски равнодушно разглядывал это столкновение двух сил. Ставки он решил не делать и просто раздумывал о чем-то. Бывают же абсолютно пустые размышления, когда ты вроде думаешь, а вроде и нет. Вроде бы идёшь с наушниками и музыкой, но не слышишь слов и не подпеваешь, при этом сосредоточенно что-то переосмысляя, но это что-то глубокого смысла не имеет, а является лишь поверхностным — тонким слоем, под которым бездумная бездна. Примечаешь здания, а где-то на задворках это доносится эхом, но теряется в той черной дыре. Кажется, приятное ощущение прострации, но и в ней есть что-то жуткое. Именно в такие моменты вылезают из своих углов все монстры и внезапно являются в болезненном сознании. Ты вроде их и не замечаешь, но какие-то тяжёлые и апатичные мысли легонько ложатся новым слоем. И что-то лезет и лезет в голову, глупые воспоминания, что-то стыдное и случаи небывалой обиды. И то, когда ты был совсем на грани, колеблясь между двумя критичными сферами. А потом резко встряхиваешься, удивляясь, как пришёл своими мыслями к смерти. Вова не зря отправлял Женю к психологу, потому что его грызло что-то изнутри, не давая покоя. Та болезненная безысходность жила вместо бабочек в районе груди и, как на курорте, просила себе то коктейль «Думать о суициде», то сок «Ты ничтожество». Потом решало разнообразить ассортимент в местном баре и желало «Я львица-тигрица, никто меня не достоин». А настроение менялось, как качели, подпрыгивая на американских горках. В общем, Женя продолжал сидеть. — Да куда ты кидаешь?! — азартно-раздраженный Ленский, пребывающий в своём спортивном безумии, крикнул какому-то особенно глупому, по мнению Вовы, напарнику. — Куда-куда? — зло передразнил он поэта. — Куда вижу, туда и кидаю! — почти философски заметил тот. — Так надо туда, где никто не стоит! Из-за тебя мы пропустили мяч, потому что они легко отбили твою подачу! — Ну, да! Все проблемы из-за меня, собак-то не надо вешать! — угрожающе придвинулся тот парень на совсем загоревшегося Вову. — Я не это сказал! Ты просто переиначил! Я просто заметил твою ошибку и указал на неё! — распалился Володя, совсем оскорбившийся. — Да ты заорал на меня с пустого места! — закричал парень, подходя ближе и злобно сверкая глазами. — Неправда! — зашипел Ленский, сжимая кулаки и раздражаясь ещё больше. — Ещё как правда! За слова свои отвечай хотя бы! — Я по сравнению с некоторыми это как раз-таки делаю! — в бешенстве и не контролируя свой психоз заорал Вова. Парень же, не желая больше тянуть сие представление, вцепился в воротник художника, поваливать его на землю. Совсем озверевший парень пытался наносить удары, пока Вова, потеряв здравый смысл, пихался в ответ, размазывая песок по чужому лицу. — Да что ж вы делаете! — закричал кто-то сбоку. Девочки завизжали, а Родя, бегущий к Саше, думал о том, что за день случилось слишком много стычек. Чацкий в это время, как единственный способный соображать из толпы обомлевших подростков, начал оттаскивать того парня, потому что он все ещё лежал, навалившись на Вову и отпираясь от встречных ударов. Парень не хотел отлипать и изворачивался из рук Чацкого. Вова шипел и со всей дури тыкал его под рёбра. Наконец Саша с помощью ещё одного подростка-переростка оттащил агрессивного волейболиста, который при этом громко ругался и вырывался. Володя подскочил, поворачиваясь к обидчику и намереваясь надавать ему по лицу, но его обхватили за талию одной рукой, утягивая немного в сторону. — Да отпусти ты! — моментально злобно закричал Ленский, вырываясь из цепкого захвата и даже не смотря, кто это. — Я ему сейчас! Он мне ещё попляшет! — плевался ядом Вова, отпираясь ногами. — Господи, успокойся уже, — донёсся усталый голос, и художник перестал сопротивляться, повиснув на чужой руке и прислушиваясь к баритону. — Жень, — определил Ленский своего соседа, — мне эта ситуация слишком напоминает тот момент, когда твои дружки тащили меня за школу, дабы избить, — Вова злился и ему хотелось вылить на кого-то весь свой яд, задев почему-то сейчас особенно раздражающего Евгения. Раздался только тихий вздох, а рука заметно напряглась, выдавая перемену настроения. — Прости, — слишком устало и разбито шепнул Онегин, окончательно расцепляя руки и выпуская Вову. И явно давая ему возможность воплотить задуманное — набить чужую морду. — Жень, — немного жалобно позвал его Вова в который раз. Теперь Ленский немного протрезвел и понял, что задеть Онегина удалось, хотя удовлетворения он от этого не чувствовал. — Ты не пойдёшь его бить? — перебил Онегин, оглядывая своим снова ледяным взглядом на парня, который медленно успокаивался, но кидал злые взгляды на Вову. Похожим взглядом смотрел Саша на Онегина, внутренне злясь из-за их с Володей «близости». — Не-а, весь запал пропал, — грустно произнёс Вова, аккуратно поглядывая на абсолютно пустое лицо Жени. — Пошли, боец, — тихо буркнул Онегин, а Ленский понял, что тот приходит в себя. — Куда пойдём-то? — поздновато спохватился Вова, когда они уже ушли с поля в сторону лагеря. — Обратно, — просто ответил Женя. — Нечего там теперь делать. Песню прорепетируем. — Ладно, — пожал плечами Володя, посматривая на поле, которое все ещё кишело людьми. — А как же игра? — спросил поэт, вглядываясь в лицо ночной бабочки. — Завтра доиграете, — спокойно заключил Онегин, не видя в этом проблемы.

Вжух, перемещение во времени закончено.

— Женя, ты дышишь вообще? — Женя? Алло? Ответом послужил лишь дымок, тихо тянущийся от сигареты. — Вроде живой, — заключил темноволосый, вглядываясь в чернеющий силуэт на фоне окна. — Сколько времени? — наконец хрипло спросил блондин, выбрасывая сигарету в окно. — Ещё час до начала концерта, — успокаивающе начал Вова. — Хватит окурки выбрасывать, — постарался перевести тему темноволосый. — Куда мне их выбрасывать? — поддержал разговор Онегин. — Куда-нибудь, но не в окно же! — хихикнул слишком весёлый Володя. — Как же глупо это все, — вздохнул Женя, присаживаясь на стул. — Ведём пустой диалог, лишь бы не нервничать. — Нервничаешь тут только ты, — хмыкнул Вова. — Ты так поддерживаешь, — кисло произнёс Женя. — Ой, да чего тебе бояться? Ты же прекрасно поёшь! — в тысячный раз сказал Володя. — Спой, а? — полушёпотом попросил поэт. — Пожалуйста. — Зачем? — спросил Женя, нервно заламывая пальцы. — Хочу, — требовательно заявил Вова, усаживаясь поудобнее. — Ладно, — передернул плечами Евгений, — все равно больше нечем заняться. Он выхватил и так готовую гитару и уселся, закинув ногу на ногу. Быстро заиграл что-то, не глядя и смотря в сторону окна. Какие-то слишком резкие аккорды зазвенели под его пальцами. Через небольшой проигрыш он все же запел. — Правильно думай, правильно чувствуй. Сердцем в могиле — душой в тюрьме. Это Россия — Россия для грустных; ни выбора, ни перемен! (Порнофильмы — Россия для грустных). — Эй, а что так грустно? — перебил Вова гитарный бой. — Вов, это не грусть, а просто реальность. Быть реалистом ещё не значит быть пессимистом, — философски заметил Женя. — Звучит умно, — хмыкнул Володя. — Давай Цоя? — глянул с улыбкой он на Женю. — Перемен! — требуют наши сердца. Перемен! — требуют наши глаза. В нашем смехе и в наших слезах, И в пульсации вен: «Перемен! Мы ждем перемен!» — Жень, ты какой-то не любитель власти, — подметил Вова. — И песни какие-то антироссийские. — Что есть, то есть, — грустно заключил Онегин. — Сколько там времени? — Ты сегодня не успокоишься, — вздохнул с улыбкой Вова. — Ещё полчаса. — Музыкальная пауза окончена, пошли, — вскочил Женя, нервно прикусывая губу. Потом оглядел себя, поправляя воротник белой рубашки. Осмотрелся в поисках зеркала. — Ой, да все шикарно, пошли уже, — хихикнул Володя, попутно оглядывая своего соседа. — Гитару не забудь!

***

Актовый зал уже начал шуметь. Набились туда и дети, и взрослые. Начиная от директора и заканчивая уборщицей Галей. Подготовившие свои выступления дети сидели в некотором возбуждении и особенно громко восклицали и смеялись. — Тьфу, где сигареты вообще? — нервно орал через ряды Онегин, утонувший в заботах и немного забывший о своём волнении. — Сейчас все придут, успокойся, — расслабленно ответил Вова. — Курить хочу, — чуть ли не провыл Женя, нервно оглядываясь. — Господи, откуда столько людей? — Женя, — требовательно позвал Володя. — Спокойнее. Все будет зашибись. — Ах, если бы, — буркнул в ответ блондин, встречая глазами две идущие белые мумии и собираясь устроить им лекцию. Или трепку о моральном ущербе, который они причинили. — Блестки где? — спросил Женя, конкретно ни к кому не обращаясь, но все равно ожидая ответа Вовы. — Мне интереснее, как выглядит плакат, — протянул Володя, оглядывая глазами стены, будто думая, что он должен висеть здесь. — Блестки у Саши, — ответил Ленский. — Я сам возьму, — он отправился к своему другу-недругу, додумывая продолжение возможной встречи Жени и Сани. Через пару минут, когда блёстки нашлись почти без ущерба для чьего-либо здоровья, сигареты сидели на своих местах, а Женя так много нервничал, что забыл, как это делается, фоновую музыку заглушили, а на сцену поднялись великомученики-ведущие, которые прочитали пару стихов про лето и лагерь. Начали объявлять по очереди с самого младшего отряда, чтобы те представили свои номера. Одни под сочиненную песню про бутерброд показали танец колбасы и сыра. Другие пели про черепашку Наташку, называя это самодеятельностью и ничуть не плагиатом. Были песни и про варенье, солнце, радугу, школу. Как правило, все звучало больше глупо и смешно, чем красиво. Но всех все устраивало, и зал умирал от коликов в животе. Женя пассивно наблюдал за этим эстетическим крахом, уже ничего не чувствуя и ни на что не надеясь. Когда закончил своё выступление кривой и громкий хор шестого отряда, который пел про цветы в вазе и гавно в унитазе, обьявили первый отряд «Последняя дуэль». — Тебя покрестить? — спросил за кулисами у Онегина поэт. — Или помолиться? — Я не верующий, — поморщился Женя, разглядывая всех своим айсбергским недовольным взглядом. — Боже мой! — делано ужаснулся Вова. — Иди тогда так, без молитвы. И… я в тебя верю. Кажется, это было последнее, что слышал Женя перед тем, как выйти на сцену. Потонул во взглядах и побрел к уже поставленному стулу. Присел под этой тысячей взглядов, ставя гитару. Было слишком тихо. Или ему казалось. «Когда кажется — креститься надо!» — пронёсся в голове голос Вовы, и стало легче. Поплыли аккорды и слова.

Снова я выгляжу плохо, Как будто бы сдохла еще вчера. Кладешь свои руки к моей зажигалке И хочешь, чтоб я подожгла. Ты кашляешь блестками, Ради тебя обойду всех районных врачей. Скажи мне, что с моим мальчиком, Как же мне снова ему поверить? Флюорография покажет чистый лист Скажи, откуда в легких бабочки взялись.

Сигареты вышли на сцену, обтянутые своей белой тканью, стараясь не запинаться. Но смех не грохнул в самом громовом своём порыве. Все как-то наоборот сжались, но вытянули уши, прислушиваясь к пению и тексту. После громких и крикливых хоров это тихое и одинокое исполнение казалось неземным.

Курение убивает, ты поджигаешь вторую. Я помогла тебе выжить, но ты влюбился в другую. Курение убивает, ты поджигаешь вторую. Я помогла тебе выжить, но ты, но ты Но ты, но ты. Я помню дождливое лето. Гараж, посиделки, закроем дверь. Друг друга хватало без всех сигарет, Что же с нами случилось теперь? Ты куришь и врешь, не даешь говорить, Выдыхаю без фильтра ложь. На сердце моем выжигал свое имя И фразу: «Брошу позже».

***

Это был фурор. Даже плюющийся розовыми блёстками парень, даже немного наигранная артистичность девушки и нелепость сигарет не помешали нашему цеху. Их завод признали лучшим. Премию за лучший колхоз получили они же. Да, текст и исполнение протащили на себе все. — Женя! — взрыв хохота со стороны Вовы. — Сейчас скажу, чес-слово! Же-еня, — опять безудержный смех. Вообще-то Ленский уже битый час пытался сказать что-то сидящему рядом Онегину, но ему мешал хохот. Они всем отрядом-колхозом находились в фойе, празднуя такой успех. — Вова, ты трезвый вообще? — выгнул бровь снова самоуверенный и циничный Женя. — Стекл как трезвышко, — захихикал Вова, показывая большой палец. — Нет, не трезвый, — для себя сказал Женя, откидываясь на кресло и невольно прислушиваясь к чужим диалогам. Хотя прислушиваться было не нужно, все и так слышно. Вообще кто-то из отряда вытащил свои запасы, и началась пьянка-гулянка. Хоть фойе было местом общевидимым, никто не побрезгал. Вову, который в жизни не употреблял градуса выше шампанского, немного штырило. Немного много, как бы выразился Женя. — Ой, Родя! — счастливо воскликнул Ленский, увидев перед собой размазанные шоколадные кудри. — Родя, садись, — постучал Вова рукой. — Садись, — требовательно потянул на себя рукав Раскольникова поэт. — Как жизнь? — Все превосходно! — мягко улыбнулся Родион. — Вов, я пойду, меня Саша ждёт, — спокойно сказал он, аккуратно высвобождая руку. — Блин, Родя, даже не поболтали! — надулся Ленский. — Ну, ладно, мы будем с Женей разговаривать! Правда, Женя? — на это Онегин только хмыкнул. — Проспись сначала, потом поговорим. — Фу, какие мы вредины, — фыркнул Володя. — Жень, а сыграй что-нибудь, а. — Не хочу, — поморщился блондин. — Бука, — красноречиво заключил художник. — Ну, Жень, ну, сыграй, — заныл Владимир. — Не хочу, — вторил Онегин, опираясь локтем о ручку. — Зато я хочу. — Вова, — угрожающе начал Онегин, — я же сказал: не хочу. Я много раз повторять не собираюсь. Владимир обиделся или сделал вид и удалился к какой-то шумной толпе, где громко обсуждали костюм сыра младшего отряда. Наш морж продолжал сидеть в некоей прострации и пустым взглядом рассматривал стену напротив. Так прошло минут десять, пока Онегин не услышал громкий спор, перерастающий в крики. Он поднял голову, внимательно приглядываясь в полумраке, но различалось лишь копошение детей. К тому времени крики переросли в угрозы, оскорбления, а один из подростков пытался успокоить спорщиков. Евгений устало встал с кресла, собираясь разобраться со всеми, чтоб больше было не повадно ссориться. Тут же какой-то ком громко шлепнулся о стол, который зашатался, опять раздались крики, и комок покатился по небольшой территории, ограниченной креслами и диванами. За комом, который шевелился и попеременно ругался и взвывал побежали и переростки, дабы разнять двоих дерущихся. После долгих мучений, подростков оторвали друг от друга и оттащили в стороны. Оказалось, что тот самый парень, с которым Вова повздорил днём, решил довести дело до конца и с теми же обвинениями набросился на темноволосого. Женя подошёл, невольно вслушиваясь в разговор-обвинения, которые предъявляли друг другу попытавшиеся подраться парни. Внимательно рассмотрел Вову, удостоверяясь, что он почти в порядке. — Да у тебя с головой не в порядке! Нормально вообще кидаться на человека постоянно?! — почти связно и зло кричал Вова, удерживаемый двумя парнями. — У меня-то все в порядке, а как у тебя — я не знаю! — заорал в ответ агрессор. Вова только открыл рот, чтобы предъявить новые обвинения, но был перебит. — Так, конфликт исчерпан, успокоились все, — хмуро заявил холодец Онегин, выходя в центр между подравшимися. — Ни капли не исчерпан! — пошатнувшись, заявил горе-волейболист. — Я сказал, исчерпан, успокоились и разошлись по углам, — холодно выдавил Онегин, которому почему-то не нравились все эти споры. — А ты-то что? — развязно и криво ухмыляясь начал безымянный парень. — Не хочется, чтоб твоего мальчика били? — качнул он головой на шатающегося Вову. Повисла тишина. Она звучала, как тишина раздумий, тишина смятения и ожидания, что же сейчас произойдёт. — Советую выбирать выражения, — сухо заявил Женя, поворачиваясь конкретно к Вове. — Так я угадал?! — заорал паренёк, желающий хоть кого-то задеть и всё-таки подраться, если получится. — Нет, — рыкнул Онегин, сосредоточиваясь на том, чтобы не дать по мерзкому лицу сзади. Открыл глаза, вглядываясь в лицо Володи, которое было размазанным и едва различимым в этой темноте. Кажется, он не злился. Так что Онегин одним шагом сократил расстояние. — Пойдём, — хмуро сказал Женя, цепляя Вову за рукав и поворачиваясь к выходу. Все ещё висела тишина, и каждый в своей голове извлекал какие-то выводы. А Саша так и вовсе затрясся, разделяя желания хулигана и мечтая ещё пару раз дать Жене по лицу. — Саш, ты успокойся, он просто хотел его чем-то задеть и ляпнул это, — начал Родя, поглаживая руку Чацкого. — Угу, — пробурчал Саша, напряжённо всматриваясь в коридор, где недавно исчезли два соседа. Вова в это время, качаясь и невольно цепляясь то за стены, то за перила, то за Онегина, поднимался наверх. — Ну, что ты лезешь-то? — раздраженно начал Женя, хотя то же самое мог предъявить и Вова ему. — Так он первый начал, — отмахнулся Ленский. — Ты же не младшая группа детского садика «Петушок»?! — поморщился Онегин, когда его сосед опять качнулся и ухватился за чужое плечо. — Жень, не злись, просто так вот получилось, — пожал плечами Владимир, и это стоило ему потери равновесия. — Пошли уже, — схватил Женя поэта за руку и потянул за собой. — Ты-то что психуешь? — задал вопрос уже в комнате Ленский. — Я вроде не прошу вытаскивать меня из всяких потасовок. — Конфликты в коллективе не приветствуются, — уклонился от ответа Женя. — Ну, и ладно, — потёр лоб Вова. Больше они к этой теме не возвращались. А про последние слова паренька и вовсе решили забыть. — Спокойной ночи, Жень, — донеслось с соседней кровати. — Спокойной. И мир затих.