мальчики не любят.

Ветер злобно разбрасывается вещами, пока деревья собирают листья, притягивая их к себе. — Это вообще что за безобразие? — ворчит Володя, ускоренно закидывая вещи в рюкзак. Он их только раскидывал, на самом деле. — Почему мы не можем жить и отдыхать спокойно, и какому-то ветру нужно нарушить наши планы. Ветру! — патетично восклицает Ленский, застывая с поднятой ввысь рукой и страдальческим лицом. — Ты не Ленский, ты Ленин, — откликается на это Онегин, намекая на позу поэта, сидя на пороге палатки и глубоко вдыхая приятный летний грозовой воздух. — Где мой плед?! — разбрасывает вещи Вова снова, потому что ищет столь нужную вещь. Потому что она, кажется, на дне осталась, но ведь нужно проверить. — Вова, давай я сам все вещи соберу? — предлагает наконец Женя, разглядывая чужие мучения. — Нет, ты только подумай: мы ведь не успеем дойти до лагеря до дождя, тогда зачем собираемся? Лучше было бы переждать и вообще… — Ты кружку только не забудь, Володь, — мягко улыбается Женя, протягивая её к чужим рукам. Вова молча застывает, глядя на эту огромную и нелепую кружку, на эту странную, жутко-злую погоду, на Онегина, у которого, оказывается, улыбка иногда выглядит непонятно-приторной. У Ленского диабет, потому что Евгений вечно рядом, Евгений вечно тонко касается всего его, Евгений улыбается сахарно-сахарно, карамельно растягивая губы, сверкая своими блестящими медовыми глазами. У Вовы крыша едет, а Женя не исчезает — стоит рядом, держит кружку, улыбается со вкусом липких ирисок. И губы у него точно такие же на вкус — яблочно-сладкие, наверное. — Кружка, — повторяет как-то рассеянно Женя снова, упираясь внимательным взглядом в чужое застывшее лицо. — Верно, — кивает головой, отвисает Володя, руку протягивая в сторону, случайно касаясь холодных пальцев и шумно выдыхая. Потому что Женя невозможный, от него воздух густеет, а кислорода как-то мало остается. — Воздух плотный, — замечает Онегин, выглядывая. Вове думается о том, что это, оказывается не из-за душного Жени, а из-за приближающихся электрических тучек. — Мы действительно попадём под ливень, — без эмоционально произносит он, вновь заглядывает внутрь, косится на растрепанные угольки Вовы на волосах. Сам себе улыбается, все так же цветочно и опять отворачивается. — Летние грозы прекрасны только тогда, когда мы можем наблюдать за ними из окон, прижимаясь к холодному стеклу, — откликается Володя, застегивая все замки и снова оглядываясь. Главное — не забыть тот плед, от которого пахнет Женей, ту кружку, которая на себе ощущала холодные пальцы Жени. Да и самого Женю было бы неплохо не забыть. — Пошли, нас только ждут, кажется, — вылезает на свет Онегин, у которого лицо с небом сероватым в одну кашу превращается. Палатку разобрали на раз-два — это вам не собирать её три часа, ругаясь из-за колышек, которые в землю не входят. Небо уже похоже на черную массу, которая нефтью выльется на землю. Тучи подбираются ближе, шевеля тонкими серенькими ручками-облачками, заглатывают белые пережитки ясного неба и хмуро поджимают губы. Сверкнуло. Ярко ослепило на долю секунды и исчезло. У Жени тоже глаза иногда так же сверкают: злобно, обиженно, но мимолетно. — Ура, — тянет тоскливое тоскливый Родя, двумя пальцами цепляя мизинчик Саши рядом. Просто обхватил один пальчик и смотрит в сторону, в небо. Саша смотрит тоже в сторону, на Родю. Они оба странные. Родя сейчас облизывает свои шершавые губы, на которых тоненькие струйки крови. А Саша морщится от ветра, чувствуя, как волосы продувает насквозь, а по спине пробегаются мурашки. Они какие-то уставшие. Вроде и мир был весёлый, смешной и красивый, но в один миг превратился в отвратительно хмурое варево коричневого цвета. А они стоят рядом и ищут свое счастье, которое затерялось где-то в этом грозовом облаке угольного цвета. У Ленского тоже волосы угольного цвета, но на грозовое облако он не похож. Просто лицо у него немного ярче, розовее и веселее. Они идут по этой тропинке, где Вова когда-то примечал красивый овражек. Они идут, а ветер больно бьётся о спины. Ветер их старательно пытается уронить, покатить, унести. Вроде было бы и неплохо бросить все, вскарабкаться на потоки воздуха и махнуть куда-то. Куда-то. Ветер режет лицо, но он не острый и даже не холодный — он теплый и мягкий, но этого кажется еще более жутким. Он своими нежными ладошками безжалостно избивает все, что встречает на пути. Воздух. Он гудит. Он плотный до невозможности, им дышать сложно, он тугой. Предгрозовой. От тучи веет холодом и отстраненностью. Листья тревожно перешептываются, тонкие прутики хлещут друг друга. Сверкает — небо освещается ярким косым электрическим брызгом. Один-два-три. Грохочет. Тихо так, аккуратно, немного покачав тучи. Вову грызет что-то изнутри. Он жалеет, что не сказал Жене всю правду. Притворился, сложил губы в дежурную улыбочку, отмахнулся и промолчал. Володя же вроде не слабый? Оглядывается на идущего рядом Онегина, который внимательно изучает небо, до крупицы, до каждой прослойки запоминая его. Ленскому хочется вот так же хорошо в голове усадить лицо Жени, чтоб никогда не забыть. Но, вот незадача, у этого айсберга всегда что-то происходит с чертами лица, а Ленский уже забывает, какой Женя. Есть у него волосы, которые тоже цвет меняют — сейчас они совсем потемнели, есть глаза, которые вечно разных оттенков. Кроме диабета у Володи еще и склероз, потому что представить перед собой Женю не получается. А рядом идет пятно мутное, голову задравшее и совсем не спотыкающееся. У Володи точно крыша едет. Молния опять пробегает по небу, выгрызая мелкие капельки тучи. Раз-два-три-четыре. Теперь по небу стучит громче. Сверху что-то кувыркается, внизу в голове отдаётся эхом, в животе схватывает от неприятного предчувствия. Вова невольно вздрагивает, переводит мельтешащий взгляд на единственное устойчивое пятно во всей этой мути. Встречается с Женей, внимательным, который спрашивает только выразительными глазами, все ли в порядке? О, все в порядке, у Володи все совершенно не в порядке. Но не говорить же это человеку, из-за которого этот непорядок происходит. Так что Ленский вверх тянет уголки губ, моргает один раз и отворачивается. В небе что-то звенит, у Володи в голове пустота звенящая. Так много в округе звуков, к которым можно прислушаться, и так мало чего-то ясного, чего-то точного и совершенного. — Володь, — мурлычет сбоку, но Вове кажется, что это бьют в колокола — так сильно и громко в голове у него, посреди пустоты звенящей, эхом пролетает этот голос. — М? — все же подаёт признаки жизни Ленский, сжимая пальцы кольцом вокруг своей кисти и просто дыша. — Мы сегодня уезжаем. Вова сначала подвисает в пространстве. — Секундочку… — рассеянно тянет Володя, не успевая обернуться и добавить вопросительной интонации в голос. — Я имею в виду то, что это был последний день, — прикусывает губу Женя, морщится так, как будто солнце ему в глаза слепит. Хотя солнца на небе и в помине не было. — Вот это па-па-паварот, — тихонько напевает под нос Ленский в ответ, натягивая какую-то тусклую улыбку. У него в голове по-прежнему каша. Неожиданное открытие. Небо яростно рассекла наперерез одна кривая молния, с силой ослепив округу. Вова про себя считает: раз-два-три-четыре-пять… сжимается что-то внутри, предчувствуя сильный грохот. шесть-семь-восемь… кажется, что уши могут расколоться от этого ожидания. девять-десять. — взрывается небосвод, гулким эхом звеня. Вова вздрагивает, хотя знал, что греметь будет жутко. Все равно страшно и вязко, потому что кто-то будто злится, кто-то хочет причинить боль, просто пока не может достать. — Давайте поскорее! — зовет одна из вожатых, шагая резче и быстрее. — Под ливень попадать не хочется от слова совсем, — бурчит недовольно Раскольников, нос вытаскивая из кофты и оглядываясь. — А кому сейчас легко? — тихо хмыкает в ответ Чацкий, смотря под ноги, где мелькают быстро-быстро веточки, травинки, непонятного бурого цвета земля, какой-то песок, вязкая глина и черная грязь. Тоскливая природа вторит тоскливому небу и ждет, когда дождь обольёт округу, избавив на миг от сухой пыли, от которой на языке остается неприятное ощущение. — Если ты меня бросишь, я тебя найду и зарублю топором собственноручно, — неожиданно подаёт голос Родя, с каким-то ожесточением и взглядом упирается в немного выпавшего Сашу. — О, будь уверен в том, что не брошу, — почти сразу тонко улыбается Чацкий, с умилением разглядывая посеревшее лицо Родиона. Шагает ближе, хватает за локти покрепче, внимательно вглядываясь в страшно-тёмные глаза. Впрочем, есть в них и нечто цвета топленого шоколада. Родя пытается отступить и хмурит брови, на что Чацкий наклоняется, быстро и мимолетно целуя куда-то в уголок губ, потом резво отскакивает и хихикает, летящей походкой шагая дальше. На секунду оборачивается, чтобы увидеть порозовевшее и разгладившееся, смущённое лицо товарища, ярко и солнечно улыбается, не в силах подавить свой всплеск в груди, который жжётся страшно. С лица глупую улыбку стереть уже не получается, а мир кажется красивым в своем сером великолепии. в своем мрачном унынии. — Если не будешь скидывать мне свои рисунки, я откушу тебе голову, — хрюкает сбоку Женя, улыбаясь и пиная шишки под ногами. Запах сосен приятно смешался с тяжестью предгрозового воздуха. Володя выдыхает уже легче и свободней. Потому что Женя с ним рвать не собирается. Потому что он все еще идет рядом с ним. И говорит такие милые вещи. — О, буду, поверь. Еще буду сорить стихами и голосовыми со всякими визгами после того, как я в тысячный раз послушал какую-нибудь русскую оперу. И жалобами на геометрию, алгебру и физику… о, а ты случайно не знаешь геометрию? — неожиданно для себя спрашивает Володя, понимая, что он не знает о Жене ничего. Знает что-то о семье, о гитаре, о… больше ничего не знает. — Представляешь, даже знаю, — ухмыляется Онегин. — Отлично! — радостно восклицает Володя, думая о том, что, может быть, он и вытянет этот предмет. А ЕГЭ по математике все-таки сдаст… — Будешь мне, значит, объяснять! — С каким это пор меня в репетиторы записали? — спрашивает Женя оскорбленно. — Я, может, не преподаю! — Для меня исключение сделаешь! — самонадеянно и нагло обрывает Володя, впрочем, начиная хихикать. — Вообще, лучше не надо сейчас говорить об учёбе. На дворе вроде как июль, можно жить, пока можно. Нужно в речке купаться, петь песни у костра, пить чай из огромных кружек, смотреть на звёздное небо, встречать рассветы и фотографировать закаты! Нужно валяться на траве, плести венки, рисовать быстрые скетчи всего вокруг и разукрашивать только яркими цветами! Лето, разве не этим оно прекрасно? — восхищенно выдыхает Ленский, вглядываясь в темное месиво над ним, совсем не соответствующее его настроению. Женя в ответ расплывчато улыбался, оглядывая деревья, покрытые зелёными листьями. От зелёного цвета становилось тошно. Ещё от стрекота и полёта всех этих насекомых-бабочек-шмелей. От слишком ярких пятен на траве цвета артериальной крови или синей краски, высохшей на заборе. Солнце хотя бы исчезло с линии видимости и не выжигало глаза своим неоновым свечением. Женя лето не особо любил. — Понимаешь, нужно радоваться и улыбаться! Нужно глядеть на небо, пока слезы из глаз не пойдут, потому что все в мире чудесное! Ладно, я не говорю сейчас о школе и подобном, просто вот этот шум деревьев, эти прикосновения ветра, именно это самое чувство свободы! Нужно ведь творить что-то глупое и смешное, если тебе это нравится! Женю раздражает звон от ветра в ушах и то, что кудри налезают на лицо. Ему не нравится, что ветки деревьев такие острые. Они похожи на когти каких-то ведьм и некрасиво раскачиваются. Мир однообразен: деревья коричнево-зелёные, небо голубое, солнце жёлтое. Как рисунок пятилетнего ребёнка, который может еще пририсовать домик красного цвета с непременно черной крышей. — Можно клеить плакаты с Есениным на стенках подземки или разрисовывать акрилом стены в комнате! Можно печатать фотографии Безрукова и лепить их просто всюду! Можно же писать стихи и прозу, можно оставлять на каждой странице тетрадки по химии смешные рисунки, можно засорять беседу класса литературными мемами, которые никто не понимает! Женя считает, что клеить Есенина в подземке — это акт вандализма; рисовать он не умеет, тем более, кто ему позволит марать стены? Вместо фоток Безрукова он лучше приклеит формулы по физике; вместо стихов и прозы у него отчаянные и кривые пометки в блокноте — попытка излить душу хотя бы бумаге. Женя не любит какие-то рисунки или что-то лишнее в тетрадях, ведь у него все исписано аккуратным почерком и просто подчёркнуто основное. В беседу класса он никогда не пишет, а литературные мемы не всегда понимает сам. У Жени, кажется, жизнь трещит по швам и расходится на кусочки. Он ещё держит что-то в голове, цепляется за работу, как за спасательный круг — лишь бы не думать. От мыслей всё едет, мысли пугают и вгоняют в мрачное и вязкое варево. Засыпать страшно, глаза закрывать страшно, потому что тогда тотчас — по щелчку — разум начинает воспроизводить картинки из прошлого. Евгений прекрасно учится, хотя ему это не особо нужно. Он знает геометрию… почему? наверное, потому что каждый вечер готов смотреть видеоуроки и разбираться в теме — лишь бы не мыслить. «Хватит думать!», — гласит одна из страниц в его дневнике, написанная рвано и карандашом. У него много-много лежит блокнотов под кроватью, а в новом ежедневнике ещё много-много страниц, которые заполнятся бессмысленными и тяжёлыми мыслями. Онегин шлет эмоции куда подальше, составляя в голове идеальные логические планы по пунктам. Он живёт один и наедине с собой, пока вокруг толпы людей. Он просто ограждается от абсолютно любого общества, не подпуская никого близко к своим мыслям, сердцу или прошлому. Вова разрушил все принципы Жени, которые уже пылью покрылись на жестких бетонных стенах. Женя пытался не впускать этого смешного поэта к себе в душу, но срывался. Каждый раз, когда Онегин на немного приоткрывал уголочки сердца, потом корил себя за то, что поверил. Доверился. Но в следующий раз снова, отчаянно прикусывая губы и прикрывая глаза, говорил, не в силах остановиться. Прятаться в себе становилось сложнее, удерживать потоки искренности, напирающих из глотки — тоже сложнее. Но что там говорил Печорин, будь он неладен? «Не верь никому, тебя предадут.» Женя вроде и сам так думал, но вот же — рядом идет восторженный Володя, который вещает о том, как красиво иногда можно повесить гирлянду в комнате. У Евгения холодок по спине пробегает, когда он на секундочку представляет, что всё-всё расскажет Владимиру. Тот точно не оценит. Женя губы сильнее сжимает, хмурится и смотрит в землю. Вове не захочется услышать и узнать всего Онегина. — Нет, ты просто подумай! Полки, заставленные книгами, постеры на всю стену, гербарий, стихи, фотографии! Это же чудесно, и мы сами, несомненно, управляем собственной жизнью, разве может кто-то повлиять на исключительно наш выбор? Жене думается, что Вова порой наивен. Хотя, быть может, это просто Евгений — старый трухлявый пень, которому ничего не хочется. Онегин чешет кожу у локтя, морщится от нового ослепительного разреза в небе. — Когда я умру, то ты мне купишь розовый гроб с Хеллоу Китти, ясно тебе? — убежденно-угрожающе говорит Раскольников, держа при этом Чацкого за ручку и мило улыбаясь. — Это кто кого ещё похоронит? — скептически спрашивает Саша, даже не задумываясь о странности диалога. — Дорогой ты мой, я глотаю энергетики и учу ночью историю России, одумайся! — Я с таким же успехом могу тебе сказать, что я ночью не сплю и читаю русскую классику, так что точно умру раньше! — Вы меня извините, но ты вообще пробовал запомнить церкви, которые выглядят абсолютно одинаковыми?! — А ты пробовал читать параллельно Достоевского, Кафку, Ремарка и Сартра?! О, попробуй, очень интересные ощущения! — А всех детей древнерусских правителей запомнить? Или… — тут Саня выдерживает напряженную паузу, чтобы потом громко и зло воскликнуть, — ВСЕ РУССКО-ТУРЕЦКИЕ ВОЙНЫ! — А как же тогда чтение «Войны и мира» с шеститонными описаниями военных действий и балов? — не сдаётся Родя, которого прошибает воспоминаниями о небе над Аустерлицем и дубе в Богучарово. — В любом случае я тебе умереть не позволю, — примирительно заключает Саша, улыбаясь про себя и косясь на Родю. — Вот и я тебе тоже не дам, — качает головой Раскольников, косясь на захохотавшего Чацкого, у которого очки грозились прямо сейчас с носа свалиться. Саше смешно, потому что Родя «не даст». А Родя устал и хочет домой. Когда наконец вылупились виды на лагерь, все вздохнули почти облегченно. Небо опасно взрывалось грохотом чуть ли не через каждую минуту, а крупные капли уже промочили некрасивую, сухую, жёлто-серую пыль на дороге. Капало теперь ежесекундно, пахло мокрой землёй, сыростью и огурцами. — Огурец хочу, — заявляет Ленский, вваливаясь в широкие двери лагеря и оттирая кеды от какой-то грязи. — Ну, что ты делаешь, Боже, как некрасиво, — морщится Женя на остающиеся следы на коврике, который и так был потрепан жизнью. — Да я огурец хочу, вот в чём проблема! — противится Володя, шагая по холлу, где его звонкий голос отражался от всех стен сразу. — Перехочешь, — безапелляционно отвечает Онегин, зачем-то продолжая спорить в абсолютно бессмысленном диалоге. — Дом, милый дом! — фальшиво тянет Володя, вваливаясь в их комнатку. — Ой, как тут хорошо после этого леса вашего! — Тебя никто в лес идти не заставлял, — скептически хмыкает Женя, все равно с теплотой оглядывая небольшое пространство, где всё точно лежало на местах. Даже тот огрызок карандаша около ножки стола. Володя вздрагивает, когда в открытое окно бьет громовой раскат, с чудовищной силой сотрясший землю. — Вещи надо собрать, — сухо вставляет Онегин, вставая с родимой кровати с немного изменившимся лицом. — Да ладно, ты серьезно что ли? Вещи надо собирать за пять минут до выхода — это все знают! — хмыкает Володя, высовывая голову на улицу и дрожа, глубоко вдыхая запах полившегося дождя. — У нас ещё около шести часов до сбора внизу, — гнёт своё мрачный Онегин, кидая косой взгляд на часы. — Предлагаешь что-то взорвать напоследок? — с интересом спрашивает Вова, голову возвращая обратно в комнату, но попутно ударяясь об задвижку. — Зачем же взрывать? Можно просто погулять по зданию, — чуть улыбается Женя, следя за ругающимся и воющим соседом, потирающим затылок. — Это скучно! — мотает головой поэт, у которого настроение сегодня было особенно бунтарское. — Давай попробуем пройтись по карнизу- — А вот попыток суицида нам не нужно! — поспешно обрывает Женя, по-особенному вздрагивает и с еле заметной тревожностью смотрит в окно. — Может, вспомним, как это было? — Танец сигарет, как лучшее сценическое выступление! — вскочил в позу ведущего Ленский, в руке держа воображаемый микрофон. — Я серьезно, я в жизни так не смеялся! — Вот как ты, оказываешься, оцениваешь мои творческие порывы, — обиженно бурчит в ответ Женя, возмущённо скрещивая руки. — Тебе могу напомнить, как ты ускакал в лес в пледе, где мы потом заблудились, — злопамятно щурится Онегин, припоминая какие-то мелочи. — О, помнишь, как мы с тобой дрались на улице около мостика? — неожиданно выуживает Володя воспоминание, пытаясь понять, как это могло произойти всего-то две недели назад. Две недели, и они уже такие хорошие… кто? Друзья, наверное. Ленский косится на Женю, на его как всегда безупречные волосы, беспорядочно лежащие на макушке. На ровный нос, тонкие губы… впрочем, зачем вам в тысячный раз читать описания Евгения? Стоит лишь знать, что Вова и автор от него без ума. — Это было в этом году вообще? — напряжённо и озадаченно хмурится Женя. — Такое ощущение, как будто прошла вечность. — О, я тогда только познакомился с Сашей, а потом мы дрались за булочку! А потом познакомились с Родей! — А потом Сашенька дал мне в лицо! — жизнерадостно передразнивает поэта холодец (читайте как «старый, трухлявый пень»). — А потом мы сочиняли песню вообще-то! — продолжает улыбаться Володя, заправляя волосы за уши. — Между прочем, с этого момента я официально могу петь о том что, музыка на-а-ас связала-а, тайною на-а-ашей стала, всем уговорам твержу я в ответ: нас не разлучат, не-е-ет! — вытягивает конец во что-то высокое, кланяется единичным аплодисментам Жени. — А нас не разлучат? — неожиданно задаёт вопрос Ленский, с интересом поднимая взгляд на Онегина. — Философский вопрос, — вместо ответа произносит Женя, сворачиваясь на кровати и сладко улыбаясь и зажмуриваясь в удовольствии. Так тепло, мягко, и Вова рядом — благодать. При воспоминании о холодной серой бетонной квартире все тело пронизывает каким-то неприятным морозом, но Женя это отметает. Не все потеряно. Вова смотрит на эту счастливую улыбку человека, которому стоило просто лечь. Думает, что счастье людское в здоровом сне. (И автор Вову поддерживает, подписываясь под каждой буквой!) Женя приоткрытыми глазами пристально смотрит на Вову, от чего ему хочется провалиться куда-нибудь. Или подойти к нему сейчас и погладить по волосам, пропустив их через пальцы. У Онегина на губах опять что-то липкое, родное, воздушное, как сахарная вата. И глаза переливаются блеском трещащей желтой лампочки. Он весь похож на что-то невероятно тёплое и уютное посреди лютого мороза. — Предлагаю поспать, — произносит Раскольников, когда Саша спрашивает, чем они займутся. — Прекрасная идея, спать нужно в любой непонятной ситуации, — кивает головой Чацкий, уже натягивая домашнюю одежду. — Понятной тоже, — улыбается в ответ Родя. Через пару минут, пока Родя упорно толкал Сашу, чтобы занять место у холодной стенки, они наконец устроились. Родиону было хорошо — он устроился в тёплом колечке рук Александра, свернулся в худой и тощий комочек и задышал в шею соседу.

Дела делами, жизнь жизнью, а спать нужно всегда и вне зависимости от ситуации.

***

Володю изнутри что-то изъедает, когда он спускается в холл и видит, как Печорин что-то тщательно выговаривает Онегину, который рядом стоит и недовольно смотрит во все стороны, но все равно не отходит и не отвечает. Слушает. Вот именно, он его зачем-то слушает, причем вникая и явно не собираясь уходить. Вот, Женя морщится, Женя холодеет лицом, а тело сковывает напряженность. Гриша раскачивается на ногах, усиленно и ярко жестикулируя руками, изящно взмахивая иногда пальцами, и горящими глазами прожигает дыры в лице напротив, упорно доказывает нечто несомненно важное. Онегин наконец морщится ещё раз, прикрывает глаза на секунду, обхватывая себя в каком-то беззащитном жесте пальцами за локти. Бросает что-то короткое Печорину, который продолжает внимательно и пристально разглядывать изменение эмоций на чужом лице. А потом разворачивается и медленно шагает в сторону, продолжая сжимать тонкими пальцами свое запястье. На миг тёмное фойе освещается ярким всплеском света, который заставляет резко зажмуриться. Почти сразу же, как выстрел, раздался громкий сотрясающий грохот, так что все вздрогнули и в тишине уставившись в сторону высоких окон. Потом медленно возобновились разговоры, пока дождь омывал стёкла, листья деревьев, дорожки и карнизы от сухой и неприятной грязи, от черных пятен, серых разводов. Барабанило по крыше, стучало по трубам, эхом отдаваясь отовсюду. Ветки растений перестали качаться от ветра, лишь прогибались под тяжестью воды. Тучи лили слёзы, которые удерживали слишком долго. Всхлипывали новыми раскатами грома, которые со временем становились всё тише и тише… вытирали покрасневшие глаза робкими лучиками Солнца. Тонкие, последние, хрупкие и хрустальные капельки прокатились по окну, упав на травинку, которая блестела свежестью и изумрудной зеленью. Ленский сидит в позе йоги на одном из полюбившихся кресел и улыбается всем своим однополчанам, с которыми провел этот небольшой промежуток времени. Многие успели подружиться и теперь весело переговаривались о том, как будут гулять остаток летних каникул вместе. Совместное страдание на конкурсах объединяет, как никак. Солнце совершенно полностью выползает из похудевших и немного грустных тучек. Те серые облачка теперь выглядят несчастными, побитыми и проигравшими в этой борьбе за владение небосводом. Наверное, им обидно, что Солнцу даже не надо стараться — оно всегда. абсолютно всегда. висит на этом покрашенном в ненатуральный и вязкий голубой цвет небе. Сейчас это самое небо было чуть ли не белого цвета, как будто после душевных страданий и истеканий кровью оно в конец обледнело в болезненный оттенок чего-то с мутным зелёным. Солнце висит, как фонарик, работающий без перебоев. Солнце уже само заметно устало и хочет исчезнуть. упасть. разбиться. Оно само пылью покрылось, оно становится со временем все тусклее и тусклее.

— Вы не могли бы прикупить немного желтой краски? — Для чего?  — Нам нужно покрасить Солнце.

Оно, кажется, уже пошло какими-то пятнами цвета рвоты. Или цвета серых панелек.

 — А можно мы весь мир покрасим?

Покрасим мир в такой цвет, чтобы не было ни зла, ни горя, ни людей, ничего… может, в белый? Чтобы все исчезло? В цвет медицинских халатов, цвет тетрадных листочков. А, впрочем, автор увлёкся. (Здесь вы можете наблюдать незаметный переброс с темы на тему). В общем, Солнце — это уставший фонарик, который иногда раскачивается на ветру, лампочка в котором изредка мигает. Небо — это какое-то варево, цитоплазма, где плавают все остальные предметы, которые должны находиться где-то наверху. У неба цвет отвратительный: серый, белый, иногда красноватый ночами, грязный синий, коричневатый. Мутный. Голубое небо люди придумали; оно таким почти не бывает. А когда бывает, то выглядит как-то угрожающе чисто и ясно, что в груди сжимается от страха, будто этот самый купол сейчас очень пристально и кристально смотрит на тебя. Так точно думал мой Евгений, который сейчас в состоянии уставшей от всего инфузории шёл по плиткам, аккуратно наступая на квадратики. Женя просто заебался, честно сказать. Ему ничего непонятно, люди непонятные, мир непонятный, он сам себе непонятен. Понятно то, что не стоит наступать на границы между этими плитками тошнотворного цвета. Онегину не хочется смотреть на людей, видеть свет в окнах от этого опять вылезшего Солнца. Печорин опять капал на мозги, непонятно чего добиваясь. Может, пытается еще одного человека сломать, а может действительно хочет предостеречь своеобразным способом.

***

— Мы надеемся, что вы ничего не оставили в своих комнатах! — произносит вожатая, разглядывая кучку подростков-переростков перед собой. Вова в это время истерично носится по комнате, постоянно пиная ногой тот самый огрызыш карандаша, пока Женя пассивно смотрит на всё с кровати. История циклична: Женя постоянно молчит в апатичном состоянии, а Вова всегда что-то теряет. — Плед взял, свитер взял, радужный свитер тоже взял, еще один свитер на месте, дальше у нас ручка черная, синяя, чёрная шариковая, красная, стоп… почему они лежат не в пенале, где пенал? — растерянно оглядывается Ленский, который действительно начал собираться перед самым отъездом. — На столе посмотри, — замечает Евгений рассеянно, продолжая следить за носящимся по комнате Володей, который издает странные звуки и иногда восклицает в пустоту. — Наушники тут, блокнот на месте, что же я забываю? — болтает головой во все стороны, так что Женя-старый-пень боится, что она у него отвалится. — Себя не забудь, — хмыкает холодец, когда как поэт пихает отчаянно свои тапочки поверх всего. — Ой ли, завались уже, — раздражённо бурчит в ответ художник, стараясь свести замки и не порвать случайно сумку. — Надо бы и к Сашей с Родей постучаться, я что-то совсем их не видел после того, как мы пришли… Автобус тарахтит на все лады, выдыхая тучно дымок и немного подрагивая от каких-то внутренних механических процессов. — Вон, смотри, как дымит, ну, просто твоя копия, — замечает едко и по пути Вова, расставляя весь свой скарб рядом. — Остроумно, — строит рожицу в ответ Женя, думая, что Вова похож на бабку на базаре в начале дня. А автобус действительно похож на Женю. Он выглядит блестящим и весёленьким в своей жёлтой эмали. Но сбоку медленно отколупывается осколками краска, обнажая ржавый серый металл с красными подтёками. Надпись «дети» подтёрлась и остались лишь непонятные полосы бледного оранжевого цвета. Фары тускло поблёскивали из-под слоя не отмывающейся грязи, а стекла были в разводах и серой пыли. Автобус обнажает своё затхлое и мрачное нутро, как бы показывая то, что в нём преобладает. Своеобразная эстетика России. Грустный грязный-жёлтый, запах чего-то разваливающегося и пустого. (вы слышите звуки Советского союза?). — Давай споём гимн Совка? — предлагает Володя неожиданно, которому скучно просто в край. — Или Меладзе? — А давай ты завалишься? — предлагает на это Женя с миролюбивой улыбкой и оглядывает берёзовую рощу. Доносятся какие-то звуки развала со стороны дверей, но это не СССР, это просто Родя с Сашей неожиданно проснулись и вывалились на улицу, очень усердно таща на себе сумки. — Теперь-то все собрались? — недовольно спрашивают управленцы этого отряда странных детей. Когда в ответ доносится неуверенное мычание, которое, наверное, изображает согласие, всех отправляют по одному в салон, делая галочки в списках. Вдруг кто-то потерялся в том лесу? Или утопился случайно в озере? Салон пахнет старыми книгами, библиотекой, металлом, ржавчиной и пылью. Немного летом и цветами, дождём и сырой землёй. Еще пахнет кофе, который себе заварил водитель, дымом и бензином, машинным маслом. Пахнет чаем, который лежит у Вовы в рюкзаке, еще одеколоном Онегина и чем-то сладким. Салон похож на маленький старый домик, который кажется уютным под этими солнечными лучами и с витающими в жёлтом воздухе пылинками. Но веет в нём и мрачностью: серые обивки кресел обтёрлись и затёрлись, на полу были большие несмывающиеся пятна тёмного цвета, шторки окрасились в грязный цвет разводов. Солнце за окошками автобуса — ярко-жёлтое и тёплое. Волосы Жени на Солнце — янтарные и уютные. Володя видит счастье и чувствует его всеми фибрами души, пока Онегин мрачно косится на всех и хочет чихать. Но все равно дарит Вове короткую добрую улыбку, от которой Ленский весь тает и начинает светить даже глазами. Всё те же леса и поля проносятся быстро и незаметно. От берёз остаются только приятные размытые светло-зелёные пятнышки. От хвойных лесов — мрачные и синеватые разводы, наслаивающиеся друг на друга. Зато широкие и бескрайние поля с посеянной пшеницей тянутся еще долго. Холмы аккуратно волнуются в небыстром беге автобуса; белая линия на краю асфальта тянется и прыгает задорно. В открытое окошко дует ветер, который врывается со всей свойственной ему силой. Он приносит запахи свежести, леса и цветов, запахи лета и немного костра. Он играется волосами Онегина и ерошит их вовсю, пока Ленский не может оторваться от этого красивого зрелища. Это похоже на картину, на шедевр мирового искусства: сидящий Евгений с совершенно разгладившимся лицом, с сцепленными пальцами, перебирающими странички какой-то книги, с тонкой незаметной улыбкой и светящимися волосами, а за ним бескрайняя природа и перетекающие друг из друга рощи и посадки, домики с садами. На фоне немного садящегося Солнца его профиль выглядит особенно похожим на Божество. Володя любуется и даже не пытается это отрицать. — Я уже три минуты пытаюсь понять: ты смотришь в окно или прожигаешь во мне дырку? — резко разворачивается Женя к своему соседу с едва заметной усмешкой и тёплым взглядом. А Вова сейчас завоет, потому что у него глаза похожи на топлёное молоко. — Я смотрю на всё сразу, — дёргает губами Вова и не врёт. — Смотри тогда и дальше, — «разрешает» Евгений, переводя глаза на страничку и пробегаясь по ней зрачками. — Хочешь яблоко? — спрашивает Саша у Роди, вытаскивая из недр рюкзака фрукты. — Нет. — А орешки? — достаёт Чацкий маленький контейнер, призывно его потряхивая. — Нет. — Конфетки? Есть карамельки, есть что-то ещё… а, ириски! — радостно улыбается Чацкий так, как будто нашёл клад и закидывает одну в рот. — Ты ограбил столовую? — спрашивает Раскольников, с интересом оглядывая все вещи в руках приятеля. — Позаимствовал без возврата, — опять улыбнулся Саша с хитринкой блестя глазами. — Может, булочку? — Я ничего не хочу, но ты, кажется, не отстанешь, — сдается Родион и тянется за сдобой. — Э, руки-то хоть протри! — восклицает Сашенька, всовывая Роде влажные салфетки. (Всем желаю найти человека, как Чацкий, который будет вас кормить). — Ты мне так и не дал огурец, — неожиданно вспоминает Володя, обращаясь к Жене, который начал засыпать. — Боже, я надеюсь, ты им подавишься, — сквозь сон бормочет Онегин, пока Ленский оглядывается в поисках человека, у которого может позаимствовать овощ. — Ой, Сашенька! — радостно восклицает Вова, который завел дружбу с очень нужными людьми. — А огурца у тебя случайно нет? — Сейчас поищем, — бодро отвечает Чацкий, шаря по дну сумки. — Есть! Представь себе! Я и не думал! — Саша ограбил буфет, — невнятно поясняет Родя, пережевывая булочку с повидлом. — Спасибо! — сияет Володя с умилением глядя на то, как Саша ворчит на то, что Родя крошит всё и отряхивает его. Женя отходит от своей сонной дымки, когда слышит характерный хруст и чавканье. — У меня галлюцинации, отлично, — бормочет сам себе и устало откидывается обратно на спинку кресла. Володя думает о том, что Евгений плохо спит и выглядит каким-то уставшим. — Какие-то устойчивые глюканы, — приоткрывает глаза Женя, косясь на сидящего рядом Вову. — Да нет, я у Саши просто огурец попросил, — говорит галлюцинация Вовы, окончательно выводя Женю из сонного состояния. — Супер, — без эмоционально произносит Онегин продолжая смотреть в одну точку пространства. А потом под удивленным взглядом Ленского начинает смеяться до спазмов в животе. — Ну, тут наши полномочия всё, — приподнимает бровь Володя, — осталась только дурка. — Ладно, это ужасный абсурд, моя голова не могла такое придумать, значит, ты настоящий, — заключает Онегин, смахивая с ресниц слезинки. — Ты хочешь сказать, что я абсурдный? — обиженно хмыкает художник, агрессивно откусывая овощ. — Ну, и катись, — не ожидает ответа Вова и отворачивается, чтобы потом снова повернуться и продолжить смотреть на это редкое явление — улыбку Жени. За окном уже несутся частные домики, дорожные знаки и первые мрачные бетонные пятиэтажки. Уже исчезают и редеют деревья, уступая место протяженным и одинаковым заборам с колючками, скрывающим те самые дома от шума трассы. Солнце продолжает опускаться к земле и подогревает городскую мокрую грязь, опять превращая её в пыль, которая забивается в глаза, ноздри и лёгкие, вызывая приступы кашля. Автобус дымит, и его пары рассеиваются в воздухе, становясь желтоватыми на свету. Ярко-жёлтый автобус под ярко-жёлтым солнцем катится по чёрному асфальту и, кажется, светится не хуже новогодней ёлки, привлекая всеобщее внимание. Здание с монументальными колоннами. Парковка и потрёпанный асфальт с вылезшими неразборчиво камешками. Полная остановка, скрип колес и всеобщая натуга машины. — Ой, как хорошо! — восхищённо непонятно почему улыбается Вова, спрыгивая с ступенек на землю. — Ой, как спина болит, ё-моё, — ворчит Женя, потягиваясь и пытаясь размять затёкший позвоночник. Ему кажется, что он сейчас задохнется в этом запахе пыли, газа и выхлопов. — Город ведь тоже по-своему красив и замечаешь это вовсе не сразу. Стоит лишь вылезти куда-то ненадолго, как все эти фасады зданий, серые блоки и стекла покажутся романтичными и по-своему чудесными- — Вот сейчас вообще не время для твоих этих рассуждений, — недовольно обрывает одухотворенного Володю Женя, закидывая на спину чехол с гитарой и вообще не разделяя мнения Ленского. Ему город не нравился, не нравится и нравится не будет, потому что он старый и трухлявый пень-консерватор. — Козявка, — кидает детское оскорбление Володя, пытаясь поднять свой рюкзак и продолжая вдыхать вечерний воздух. И вслушиваться в тот самый шум вечернего города. Когда тихо шуршат колёса автомобилей и скрипит асфальт. Отовсюду долетает общий людской разговор, обрывки фраз и смех. Где-то бьет басы музыка, где-то что-то хлопнуло, тявкнула собака. Фонари еще не включают, а пахнет прохладой и чужими духами. — Смотри, как солнце красиво садится! — большими глазами разглядывает Володя закат и совсем забывает о вещах и всех вокруг. Горизонт, ограниченный высотками, действительно заливался розоватым месивом. — Саша, пошли уже, ну что ты возишься, — тянет его Родя, оглядываясь на светофор. — А попрощаться? — возмущается Чацкий и упорно идет в сторону Володи с Женей. Вова пищит тонко, когда Саша сжимает его в объятиях, почти сразу отпуская. — Ладно, Вова, расти большой, слушай маму, кушай нормально, учись на пятерки, — затараторил Саша так, как будто они прощаются на всю жизнь, а он выступает в роли какого-то родственника на дне рождения. — Да ладно тебе, ну что ты, — махает на него Володя с широкой улыбкой. — Женя -, — начинает Саша, но его сразу обрывает Онегин: — Меня обнимать не надо, спасибо, а все пожелания я уже услышал. — Женя — бука, можете с ним даже не прощаться! — восклицает Ленский и смеется, глядя на Онегина, который только глаза на это закатил. Женя, впрочем, руку Саше с Родей пожал, даже улыбнувшись вполне мило и искренне. — Мы с вами ещё увидимся! — уверенно кричит вслед Володя и машет рукой. А небо всё окрашивалось в красный, Солнце, падающее, было оранжевым. Алый разлили по всему небесному куполу. Володя бы оценил этот закат, как один из лучших, но сейчас он даже не смотрел туда. Рядом стоит Женя, жмурящийся и с прищуром вглядывающийся наверх. Все дома казались розоватыми, а в окнах отражались яркие солнечные блики. У Володи кудри стали оттенком светлее, и лицо окрасилось в багряный. Ветер приятно бил по щекам, машины гудели немного тише, а какой-то двор, куда они как-то машинально зашли, веял прохладой и сумерками. Деревья тихонько пошевелили кронами, в нос ударил запах петуний на подоконнике. Сердце трепетало так отчаянно именно сейчас, чувствуя непонятный прилив счастья. Было так свежо, что голова, кажется, должна была очиститься, но вместо этого только покрывалась туманом. Дышать стало как-то сложнее, как будто лёгкие забились чувствами. Володя глядел на свои руки, которые мелко подрагивали от наплыва эмоций и думал, что может сейчас хлопнуться в обморок. Но он поднял голову на Женю, который задумчиво смотрел прямо в глаза приятелю, так что зашатало Вову только сильнее. — Да что ты так дрожишь, замёрз что ли? — спрашивает Евгений, подходя ближе. Владимир только сейчас замечает, что на улице действительно немного холодно, а пальцы немеют. — Ой, иди сюда, горе луковое, — распахивает объятия в немом призыве. Вове повторять дважды не надо; он сразу шагает вперёд, руками обвивая чужую спину и утыкаясь в район ключиц. Вдыхает запах туалетной воды и млеет, когда его прижимают в ответ. Теперь было тепло, но тело согрелось даже не от объятий, а от пожаров в душе. Всё там жглось и выло, крича о том, чтобы Володя никогда не отпускал эту холодную глыбу, от которой сердце горит. Ленского как будто озноб бьёт, но, на самом деле, он просто подрагивает от переполнявших его чувств. Сумерки, ветер и яркий закат, который сейчас был лилового цвета, а ещё Женя, тёплый и вроде как родной? Не очень тактильный Евгений выпускает Володю из колечка рук и взгляд устремляет куда-то в сторону. — Нам лучше по домам пойти, сейчас станет ещё холоднее, — рассеянно выговаривает Онегин, холодея при мысли о том, что он сейчас снова войдет в свою пустую и тихую квартиру цвета уныния и тоски. Ленский не может вникнуть в текст и раскачивается туда и обратно, понимая, что ему не холодно совсем, а щёки к тому же горят ужасно. В голову приходит сумасшедшая идея, которая задевает все мысли, от чего они по инерции отталкиваются и начинают носиться в три раза быстрее, пробуждая абсолютно все клетки. Теперь в мозгу просто гора слов, обрывков, картин и строчек стихов. Где-то заиграла музыка, пара вкладок не отвечали, что-то выдало ошибку и требовало нормального соединения и перезагрузки. Травинки, одинокие качели, пара худощавых и острых деревьев заливались фиолетовым оттенком, а небо готовилось к наступлению темноты, чтобы разом вылить всю синь. У Жени даже глаза теперь были какие-то тёмно-сиреневые. И губы у него, наверное, со вкусом сахарной ваты, которая облачками сейчас была разбросана на лиловом небе. Володя думать не успевает или не хочет. Всё толкает к действию, здравый смысл в конец отключается, сердце сбоит просто страшно и работает с перерывами, так что Вова не понимает, в какой момент он шагает вперед почти самоуверенно, ловит удивлённо-пристальный взгляд слишком знакомых глаз, хватается за чужой воротник рубашки дрожащими пальцами и совсем на секунду, на тоненькую и хрупкую секундочку приникает к чужим губам. Хрупкая секундочка разбивается о жестокую реальность и сыпется осколками на потрескавшийся асфальт. Такой же потрескавшийся, как губы Жени, как его внутреннее состояние души. Володя молчит, чувствуя, что молчание холодит сердце, которое только что полыхало с чудовищной силой. У Володи сейчас инфаркт случится от этой тишины, от странного жениного лица с прикрытыми глазами, от скрипящих качелей. — Я… — хрипит Вова, открывая рот, но снова не задумываясь. Потому что здравый смысл собрал свои манатки и убежал в прекрасное далёко ещё в тот момент, когда Ленский сам себе признался, что влюбился в соседа по комнате. В тот момент, когда сам понял, что откровенно жить не может без этих глаз, волос, рук и голоса. И шуток, и характера. — Нет, — выдаёт сухое Женя, открывая наконец глаза, но смотря так устало, как будто он только что постарел ещё на десяток лет. Володя рассыпался. Одно слово, повиснувшее в холодном сиреневом воздухе. Сирень не цвела уже давно, время маков прошло. А Ленскому кажется, что он сейчас задохнётся от чего-то, что с силой сдавило шею. У Онегина на лице написано черным по белому неимоверное страдание и какая-то боль, но решимость и отстранённость. — Нет-нет-нет, — качает резко и с силой головой Женя с таким остервенением, как будто сам себя пытается в чём-то убедить. — Но почему? — тихо спрашивает Вова, а его шепот теряется в шелесте листьев и травы. Ветер доносит обрывки слов из песен — Потому что, — выпрямляется Евгений, тяжело вбирает в себя воздух и запрокидывает голову. Он проиграл. Самому себе, своим мыслям, своим чувствам и своим принципам.

Женя боится сделать больно и отталкивает.

«Петуньи — отвратительные цветы», — думается Володе, когда он, развернувшись, шагает домой в звенящей пустоте своих чувств. «Петуньи растут абсолютно везде, как-то непонятно появляются из асфальта, растут из стен бетонных и твёрдых, пахнут абсолютно никак, выглядят дёшево и некрасиво». А по дороге встречаются сиреневые петуньи, похожие на туман, закат, глаза Жени. Солнце иногда бывает фиолетовым, если долго на него смотреть. Если долго смотреть на петуньи, то глаза заболят от их простоты, глупого вида и оборванных краев лепестка. Вова возвращается в тёплую квартиру, где пахнет выпечкой, сладкими духами, и сияет улыбка мамы. Женя возвращается в холодную квартиру, где пахнет хлором и моющими средствами, а стены отражают лишь гулкие шаги и кажутся совсем бездушными и пустыми.