Осколки ледяного времени

Входя в свою давно обжитую комнату, Альфред бросил рюкзак в дальний угол и с размаху кинулся на мягкий матрас заправленной кровати лицом вниз. От всех этих походов в душные пыльные с лета аудиторий универа он устал неимоверно. Парень перевернулся на спину, сползая по боку кровати, таща за собой одеяло и совершенно наплевав на это. Его рубашка, только поглаженная им самим с утра, тут же смялась и поползла вверх, а волосы были сильно растрепаны. И где тут можно было увидеть самоуверенного Альфреда Джонса, который пять минут назад уверенно шел по центральной улице города с ослепительно ровной улыбкой? Нигде, подумал парень, все же вставая и переодеваясь в домашнюю футболку с мягкими штанами. Его все бесило. И новый учебный год, и те же преподаватели, и даже новичок класса — особенно он. Это был Брагинский. Чертов Иван Брагинский, чертова бледная кукла со стальным характером. Они никогда врагами не были, но недолюбливали друг друга — скорее всего, в силу противоположностей. Впрочем, они неплохо поладили во время проекта по физике — им пришлось делать его вместе — Джонс даже признал, что в физике он разбирается меньше дылды. В конце концов, у него даже остался номер Ивана — где-то на задворках контактов, и, честно говоря, Альфред так и не удалил его: и вот, похоже, не зря. Он не успел и заметить, как наступил вечер — один в квартире, он должен был переделать кучу дел, да и многочисленные друзья звонили чуть ли не каждый час с поздравлениями и приглашением отметить. В любое другое время Альфред бы согласился, но сегодня настроение было не то — грустное и какое-то отреченное от всего мира. Тишина квартиры почему-то стала дороже: парень даже пошутил, что, похоже, стареет во время разговора с отцом, на что Артур лишь отмахнулся и сказал, что это нормально, просто бывают такие дни, и ничего плохого в этом нет. После разговора с отцом Альфред наконец-то сел за стол: для того, чтобы быть лучшим, нужно было повторять, даже когда не задали — и открыл первую страницу прошлогодних конспектов, как оказалось, по математике. Через час, уже порядком уставший от формул и чисел, он открыл другой конспект — физика. Что ж, подумал Альфред, смотря на полную луну, не скрытую облаками, судьба явно меня не любит — и принялся читать. Как и ожидалось, он понял все, кроме одной темы: молекулярка. Да, он знал, что она очень простая, но почему-то не врубал именно её. Альфред пролистал список контактов: он всегда понимал лучше, когда кто-то объяснял. Большинство из друзей наверняка были на вечеринках, и им было неудобно звонить. Оставалось пару номеров: в том числе, куратора и Ивана. Прекрасно понимая, что куратор мало что объяснит, Альфред скривился, переводя взгляд на номер ниже. Этот Брагинский всегда знал, что у него проблемы с молекуляркой — еще в школе он задолбался слушать подколы в свою сторону на эту тему. Джонс еще раз листнул список контактов, и снова его посетило разочарование. Ну и пусть, будь что будет. Он набрал номер, подключая наушники, и вставил втулки в уши, слушая долгие гудки. Спустя пару секунд в трубке послышался голос: — Альфред, — утвердительно сказал Иван, и Джонс нахмурился: слишком хриплый у Брагинского голос. Пьет, что ли? — ты не вовремя, — Иван прокашлялся, и его тон выровнялся, — что надо? Альфред скривился. Точно — пьет. Водку скорее всего — русский от корней до кончиков. -Физика. Какое горе запиваешь? -Молекулярка, — снова утвердительно произнес Иван. Посмотрите-ка: Джонс, оказывается, неплохо его знает, — тебя не касается. -И все же? Брагинский скривился. И какого черта Альфред всегда такой настырный? -Одиночество, — повседневно произнес он, но у Джонса по коже пробежали мурашки: насколько одинок должен быть человек, чтобы говорить о личной и важной проблеме ничего не значащим тоном? — Ясно. Извини, тут я бессилен. — Ну да, ну да, — скептически сказал Иван, усмехаясь, — тебе физику рассказывать, или все, услышал личное и теперь сваливаешь? Альфред скривился. -Я слушаю, — он на секунду замолкнул, а затем вдруг сказал, — а тебе нормально одновременно пить? -Нормально. Так даже лучше. Проблемы? -Нет. -Отлично. И так, начнем с основных положений молекулярно-кинетической теории. Первое гласит, что… — еще тридцать минут Альфред молча слушал, как доходчиво и понятно Иван объясняет ему даже сложные вещи, и это мгновенно вызвало ностальгию: во время школы Брагинский так же рассказывал ему про кинематику, только уже с подачи последнего. Спустя еще десять минут он отключился и, положив телефон в карман, лег на кровать прямо в одежде. Засыпая, Альфред вдруг подумал о том, что одной из скрытых причин позвонить был голос Ивана: немного хриплый, он завораживал. Только вот зря он признал это. Потому что на следующее утро начался кошмар. *** Альфред пулей вылетел из лифта, и мигом перемахнул через лестничный пролет, открывая дверь подъезда. Парень тут же бросился к ближайшей остановке — слава Богу, автобус только что подошел — и спустя пару секунд услышал за собой лишь лязг закрывающихся стеклянных дверей. Альфред медленно выдохнул в заполненном под завязку утреннем автобусе и встал около выхода, оплачивая проезд и хватаясь за желтый поручень слева. Ехал так он довольно долго — утром весь город стоял в пробках. Парень глянул на часы и замер: пара начнется уже через пять минут, а ему еще минимум полчаса ехать. Тут автобус неожиданно качнуло вперед, Джонс крепче ухватился за ручку и благодаря этому так и не упал на женщину спереди с горой покупок. Затем автобус вновь качнуло — уже назад и одновременно с этим открылись стеклянные створки. Альфред случайно расслабил кулак, его большой и указательный пальцы скрестились во что-то вроде корейского сердечка, уже популярного выражения любви во всем мире, и парень начал падать назад, прямо на колени старушки с еще не морщинистым лицом, как вдруг все замерло. Ну как, замерло — он все-таки упал, но больно ударился головой, точно ставя синяк. Колени пожилой женщины были каменными, словно ледяными — и совсем не живыми, сразу опознал ее. Альфред открыл глаза: сразу же перед взглядом возник потолок, затем сиденья, машины за окном, тротуары, магазины, дома… Все было обычным, только вот… Люди застыли. Нет, одежда на них двигалась (Альфред вытянул руку и пощупал черный подол юбки той, на чьи колени упал) она была мягкой и приятной — в зависимости от ткани, но сами люди казались застывшими фигурами, на миг замершими в темпе времени. Альфред удивленно выдохнул. Какого черта? Это было необъяснимо, с точки зрения любой науки и похоже на несбыточный сон. Чепуха какая-то. Он встал, ущипнул себя за руку и оглядел весь автобус. Люди вокруг вместе с машинами и всем, кроме одежды, оставались застывшими. Что, черт возьми, не так? Альфред не знал — и пустота с неизвестным страхом воцарились в его голове. Внезапно он вспомнил, что пара начнется через пять минут, и с испугом глянул на часы — но время тоже оставалось неизменным. Альфред аккуратно положил руку на локоть женщине спереди и попробовал двинуть: никакого результата. Все люди были каменные, и он не мог пошевелить ни одним из них — все застыло во времени, превращаясь в лед. Руки женщины были ужасно холодными, неживой температуры, да и ударов сердца Альфред не услышал: страшное предчувствие закралось ему в мысли — вдруг он навечно останется ходить среди пустых кукол? Как вернуться обратно? Внезапно в голову пришли совсем другие мысли: ведь, пока кто-то не отменил это все, можно успеть дойти до универа — по пробкам тридцать минут, пешком — пятнадцать, срезая через дворы. Да им классно же ведь: если окажется, что он как-то это сделал, можно будет очень хорошо использовать это для себя — например, останавливать время на экзаменах. Альфред мысленно поблагодарил водителя, выходя из распахнутых дверей: сейчас бы он не смог бы их открыть никоим образом. Он чуть ли не вприпрыжку обернулся, идя к светофору и замер: машины, разбрызгивая грязь, так и остались на своем месте, а сама грязь была похожа на пыльное темное зеркало с прорезями, застывшее в воздухе. Это было так красиво, что парень восхищенно ахнул, намереваясь достать телефон, чтобы сфотографировать, но последний тоже застыл: на экране ничего не менялось, он таки и оставался темным, а нажать кнопку Альфред не мог: она была еще более каменной, чем люди вокруг. Медленно обойдя машины, Джонс пустился по дворам, и примерно через двадцать минут был около универа. Честно говоря, он был без понятия, сколько шел — тут теряешь счет времени, да парень и постоянно оглядывался вокруг. Уже через минут пять тишина — полнейшая, гробовая — начала давить на уши, но в конце парень уже привык. Около универа почти никого не было: только у самых дверей была фигура девушки, спотыкающейся о ступеньку. Альфред стал подниматься по лестнице и только на последней ступеньке остановился и замер. А что, если он все это сделал? Ведь не может же все застыть наверно (ему очень хотелось в это верить), да? Альфред начал активно вспоминать, что он делал в автобусе. Прежде всего, зашел. Выдохнул. Потом встал, держась за желтый поручень. Но ведь время остановилось позже. Может, что-то с движением рук? Он встал в позу, в которой стоял в автобусе, пытаясь понять, что все-таки было с его руками. Итак: качнулся вперед. Альфред повторил движение пальцев. Ничего. Далее: назад. Он отклонился назад, скрещивая большой и указательный пальцы и вдруг услышал позади себя звук падения, гудки, привычный шум города и шелест деревьев из парка неподалеку. Все звуки разом нахлынули на него, даже голова заболела, а в висках застучало сильнее. Но было некогда. Джонс толкнул тяжелую дверь, пропуская вперед девушку и быстрым шагом пошел в аудиторию. Оказалось, что девушка тоже новичок и теперь учится с ним. -Наталья, — она мило улыбнулась ему, — вы знаете Ивана? Брагинского? Я его сестра. -Альфред, — улыбнулся в ответ Джонс и изумленно выдохнул, когда они зашли в аудиторию вместе. Возможно, он сможет узнать от нее что к чему — да и Иван разве мог быть одиноким, имея сестру? В висках стучало так громко, что Иван проснулся, резко подавшись вперед, и с тяжелым вздохом плюхнулся обратно. В горле ужасно першило, а состояние головы далеко оставляло желать лучшего: болела невыносимо. Парень встал и, найдя привычно лежащие под подушкой обезболивающие, поплелся на кухню за водой. Через несколько минут, расчесавшись, умывшись и закинув в себя несколько ломтиков колбасы, он глянул на время: вторая пара уже наверняка заканчивалась. Учитывая, что до универа ему минут пять, и третьей парой была информатика, Иван все-таки решил идти — прогул в первый день всех пар ему был не нужен. Он поставил кружку с чаем на стол и стянул с себя домашнюю футболку, собираясь одеть рубашку, но тут же замер. Его вдруг передернуло от холода, причем ощущение концентрировалось в области сердца. Он аккуратно перевел взгляд на грудную клетку и, не сдержавшись, изумленно выдохнул. На левой стороне груди (с его стороны), прямо над тем местом, где стучало сердце, виднелся осколок льда. Он леденил кожу и покрывал ее, словно защитным слоем, причем от дыхания Ивана и приличной температуры в квартире (около 25°) не таял. Это было очень странно. Брагинский поморгал, думая, что могло с похмелья и померещиться, но лед никуда не исчезал, наоборот, через пару минут, пока он изумленно натягивал одежду, увеличился — Иван нащупал его руками через ткань рубашки. Все казалось вымыслом, но им не было — вскоре Брагинский плюнул на это и пошел в универ, на ходу натягивая шарф. Холод перестал проходить по коже, только вот Иван все равно чувствовал, как лед растет — и только в универе, устроив передышку ровно в пару, перестал, набирая силу позже. Стоит ли говорить, что через пару часов сидения дома Иван обнаружил, что его левая рука быстро покрывается серебристым узором инея. *** Вечером, когда Альфред шел по замершей улице с застывшими людьми (снова), он все думал о разговоре с Наташей: Ивана он тоже видел в этот день, как раз на третьей паре, но его мешки под глазами и злой взгляд говорили сами за себя: «-Так ты его сестра? — спросил Альфред, когда они вышли из универа. Наташа оказалась хорошей собеседницей и не влюбилась в него: последнее ему было особенно на руку. -Ага, — кивнула девушка, — У меня еще брат и сестра есть, но он — самый старший. -Выходит, ему не бывает одиноко? -Смотря, что ты имеешь в виду. Альфред смешно подвигал бровями. -Ну он мне недавно сказал, что его беспокоит одиночество, — парень решил не вдаваться в подробности: алкоголь личное дело каждого. -Хм, странно, — Наташа быстро глянула на него. В ее бойких глазах светилось недоумение, — он редко это говорит, и то, когда выпьет. Водка для него любимый способ избежать проблем на один вечер. Ты, что, пил с ним что ли? Джонс сморщил нос. -Нет, не пил. С ним пить опасно, — хмыкнул он, — так получилось, что я ему позвонил: так, по поводу физики, а он пил в это время. Ну и сказал как-то. Вот. Девушка усмехнулась. -Ну да, ему одиноко. Не воспринимай всерьёз, просто у нас разногласия в семье есть с моей сестрой: она уж очень наивная, хотя считает себя супер непробиваемой леди, да и характер у нее взрывной в последнее время, — она нахмурилась, — Не бери в голову. Он почти всегда один: все считают его заносчивым и холодным. Это, кстати, не так. Альфред выгнул бровь. -Знаю, кажется так, но… — она помедлила, — это что-то типа имиджа. Он многое скрывает внутри, и поверь — там все гораздо теплее, чем снаружи. Он недавно отнекивался, что знает тебя, хотя по лицу было видно, что помнит, — она улыбнулась, — мы пришли. Спасибо, что проводил. Это моя квартира, кстати, собственная, — видимо, она гордилась этим, — он живет в другой, недалеко от универа. Ладно, пока, — и Наташа скрылась в двери.» Вокруг Альфреда мелькали застывшие фигуры, а он твердым шагом шел в сторону дома. Ему было даже приятно ощущать себя неким повелителем времени, он несколько раз скрещивал корейское сердце, останавливая время и снова давая ему ход. Он шел с гордо вздернутым подбородком, и эйфория не оставляла его ни на секунду, захлестывая волнами. Уже позже, поздней ночью, он признался, что, пожалуй, ему странно интересен Иван и его жизнь. *** В ту же ночь Брагинский проснулся и ощутил, что его рука становится легче. Он отдернул одеяло и увидел, что иней уже с кусками льда постепенно исчезает до размера утренних осколков около сердца. Поблагодарив неизвестного за отсрочку и мучаясь тревожными мыслями, он все-таки заснул, чтобы на утро проснуться с не изменившимся холодом и выдохнуть от облегчения.