Осколки ледяного времени

Через пару дней Альфред привык к своему, так называемому, дару, но теперь бежал от него, как от проклятия. Он даже заранее вставал, чтобы успеть в школу на автобусе, а в нём прислонялся к дверям, чтобы не хвататься за желтые поручни, автоматически скрещивая пальцы. Остановка времени стала для него почти кошмаром и, вспоминая об этом, он передергивал плечами — впрочем, она стала им совершенно не без причины. Представьте, что вы стоите посреди огромного города одни. Вашим друзьям не до вас, они все тусят на вечеринках, а если и нет, то шумно обсуждают девушек или напитки в клубах или ещё что-то похожее. Представьте, что в вас как будто переворачивается мировоззрение, оттого, что вы одни, и вам нужна поддержка так, что рвет душу. А вы остановили время и идете по городу, по пути встречая ледяные манекены, застывшие лица фарфоровых кукол и не слышите даже ветра. Вы подбегаете к человеку, выкладываете ему все по привычке, суматошно вертя глазами, а потом поднимаете взгляд и видите, что мертвые лица так и остались мертветь. И люди от ваших слов не изменились, да ничего от ваших излияний не поменялось. Вы бежите, словно боитесь, что это ощущение — одиночество — вновь поймает вас и выльет страх за шкирку, но в конце спотыкаетесь и падаете прямо на ледяную землю. Переворачиваете на спину, смотрите на застывшую голубизну неба и легко скрещиваете пальцы, возвращая время. И видите, что ничего не изменилось — абсолютное стирание и — белый лист. Вы поднимаетесь и пытаетесь снова, раз за разом скрещивая корейское сердце, каждый раз остается неизменным. Вы выматываетесь от ходьбы, еле приходите домой и ложитесь на постель, совершенно измученные, а когда просыпаетесь, думая, что это был страшный сон, вновь видите белые мертвые лица живых людей — и вас почти рвет. Наконец вы собираетесь с духом и включаете время, видя подъезжающий застывший автобус — и уже не замечаете полу удивленные взгляды людей, не видевших вас на остановке секунды назад. Вы заходите внутрь и прислоняетесь к двери, выдыхая, на что получаете сочувственные взгляды вокруг — и вас чуть не выворачивает еще раз. И так начинается ваш день. Ваш день, полный забот и проблем, а вечером вы идете домой, уже опустив голову, и эйфория от «повелевания временем» не пробирает вас дрожью — что толку, когда ты душевно и физически одинок в этом? Не с кем разделить… раньше Альфреду казалось это не важным, не нужным, но сейчас все нахлынуло волной. Впрочем, за эти дни он окончательно поладил с Наташей. Да и та стала отмечать, что парень мягче относиться к людям, что, как она говорила, очень красит его. Альфред не знал, что с ним происходит, списывая на занятость, но втайне признавался, что одиночество времени повлияло на него. Несмотря на все это, он остался собой — только вот Иван начал его немного пугать: в последнее время Брагинский язвил пуще прежнего и смотрел холодно, как льдом покрывал. Наташа аккуратно шепнула ему, что это все ее сестра: опять поссорились. На что Альфред ответил вопросом: «Он, что, так любит вас? В смысле, семью». Наташа пристально посмотрела на Джонса и ответила тихо, вглядываясь в лицо: «Он никогда не говорит об этом. После того, как умер наш отец, только он и остался опорой семьи. Он вытаскивал нас, работая на двух, трех работах одновременно после школы: мелких, конечно, и все же. То листовки разносил, то еще что. Ты вроде неплохой, так что не говори никому, хорошо?» и она приложила палец к губам. «Заметано»: ответил ей Альфред, по пути к аудитории, раздумывая над ее словами. Может они просто не достаточно знают друг о друге, чтобы недолюбливать? Спустя день настроение Ивана как рукой сняло: он сам подошел к ним и внимательно осмотрел. — Привет, — не удержался Альфред: разглядывание его раздражало. — Ага, — кивнул Брагинский, переводя взгляд на сестру, — и тебе доброго утра, Наташа. Девушка вдруг ярко улыбнулась, и на ее щеках показались милые ямочки. — Помирился все-таки? — она радостно хлопнула в ладоши, — Хорошо-то как. — Пока что да, — лениво ответил Иван и, увидев погрустневшее лицо сестры, поспешил дополнить, — Ну что ты. Стараюсь не перечить а-ля железной леди. Ты сама знаешь, что это сложно — тем более, что она сама норовит поспорить, — парень скосил глаза на Альфреда. Наташа усмехнулась. — Да знает он уже все, — повеселела она, — Зря ты, между прочим, ему не доверяешь: парень неплохой-то. — Наивная ты еще. — Зато пригожая, — засмеялась она, и Иван улыбнулся вслед за ней, — Вечно ты как ледяная статуя: и улыбки из тебя не вытянешь. Хоть сейчас появилась, и слава Богу. — Это точно, — улыбнулся в свою очередь Альфред, на секунду выставив напоказ белые зубы. — Вот, учись, как надо улыбаться, — скосила взгляд на него Наташа и снова рассмеялась. Затем вдруг резко посерьезнела: так, как умела только она, — я надеюсь, ты не сильно рассердишься — я ему рассказала про твои работы, немного про семью, и… помнишь, я тебе говорила про предчувствие? Что в древности я бы стала крутой шаманкой или ведьмой? Так вот, я не зря ему рассказала. Что-то в Альфреде есть. Может, вам была судьба встретиться, не думали? — она обвела всех задумчивым взглядом, — Ладно, мне тут надо идти к куратору, а тебя, Альфред, прошу проводить моего вечно хмурого братца до дома — я его знаю, пойдет еще за водкой, не дозвонишься до него, а у меня есть разговор. Вечером надо будет дозвониться. Ну все, я побежала, — и махнув напоследок рукой, она упорхнула в ближайший коридор, оставив их одних. Альфред скосил взгляд на Ивана и выдохнул, переводя глаза обратно. И что делать-то теперь? — Ну, пошли, протеин, — откуда-то вспомнил Иван прозвище парня в школе и это, признаться, разрядило атмосферу между ними, — Что ты уже знаешь из моей жизни? — Ты веришь сестре? — спросил его в свою очередь Альфред, — Что суждено? Иван полуобернулся к нему, открывая тяжелую дверь выхода из универа. — Она предсказала точное время и дату смерти отца, когда ей было около десяти лет, — серьезно сказал он, и в глазах парня заблестели доселе невиданные Альфредом огоньки откровения, — так что возможно. Ну так и что? Джонс нахмурился. — Знаю, что ты работал в школьные годы на одной или трех работах одновременно, чтобы кормить семью, — быстро произнес он, — что ты пьешь, чтобы забыться на вечер. Что любишь семью невероятно. И у тебя проблема с младшей — младшей сестрой. Все. — Достаточно для однокурсника, — хмыкнул Иван, — Даже более, чем достаточно. — Твоя сестра, Наташа, кстати, не наивная. Она очень добрая и хорошая девушка. — Хм, — протянул Иван, — интересно. Она тебе что, нравится? — Как подруга, — кивнул Джонс, — только как подруга. Я не вешаюсь на твоих сестер: не хочется потом быть закованным в ледяное унижение от тебя лично. — Почему сразу унижение? — усмехнулся Брагинский, — Впрочем, ладно, — он встал перед подъездом, доставая ключи из кармана, — Все, поручение выполнено. Можешь валить домой, — но Иван, в противовес своим же словам улыбался: было видно, что он мало с кем общался откровенно. — Все, валю, пока ты не прибил меня, — шутливо поднял руки вверх Альфред и уже хотел повернуться, как из подъезда вылетела разъяренная девушка и кинулась к нему, начиная бить небольшими кулаками его грудь. На вид ей было около четырнадцати лет. — Кто ты? Его друг, да?! Или парень, не дай Бог?! — Альфред аккуратно отвел локти девушки, переходя на кулаки, и краем глаза заметил помертвевшее еще больше (хотя куда больше?) лицо Ивана, — какого черта ты тут делаешь?! У него нет друзей, он же гребаная холодная статуя с таким же ледяным сердцем! И любить его, тем более, не за что! — Эй, спокойнее, — он вопросительно перевел взгляд на Брагинского, и тот, поняв, кивнул. Та самая младшая сестра. Точно буйный характер, ничего не скажешь, — Аккуратно отведи руки и расскажи в чем дело. Что случилось? На удивление, она его послушала — лицо Ивана изобразило что-то, похожее на шок: — Меня Лиза зовут. Ваня не слушает меня, а я… мне одиноко, — сквозь слезы сказала она, — мне вообще двенадцать, выгляжу просто старше, вот и говорю. Со мной мало кто дружит: люди — дураки! — Хм - протянул Альфред, — А ты пробовала, сама к ним хорошо относиться? Мягко, знаешь? — Ну и? — с вызовом сказала она, — Что выйдет из этого? Они опять пнут меня подальше! — Только сильные могут подниматься после поражения и вставать, — просто сказал Альфред, очаровательно улыбаясь, — Покажи, что ты сильная. — Мне брат каждый раз такое говорит, — обиженно протянула она, — почему от твоих слов должно все измениться? — Потому что однажды все меняется, — он взял ее кулачки в свои ладони и горячо сказал, — Послушай меня, знаешь, есть такая фраза, написанная Маяковским — великим поэтом: «Если зажигаются звезды — значит это кому-нибудь нужно». И если ты существуешь, живешь здесь — значит, кому-нибудь ты нужна, верно? Ведь звезды зажигаются не просто так. — Он мягко-мягко улыбнулся, — Просто ты еще не нашла нужного. Ищи, вставай и побеждай страх и боль с гордо поднятой головой, но всегда будь собой. Не позволяй манипулировать тобой. — А ты нашел нужного человека? — Нет еще. Возможно, скоро найду. Поиск будет гораздо более долгим, чем ты думаешь, так что не теряй достоинства, дорогая. Будь сильной, — и он отпустил ее, подходя к Ивану, — Ну так что, пока? Надеюсь, ничего, что я позволил себе немного… Он замер, почувствовав, как Иван крепко обнял его и несмело обнял Брагинского в ответ. От волос парня пахло лесом, хвоей — один из любимых ароматов Альфреда, но спустя секунду Брагинский отстранился. В его глазах блестели огоньки радости. — Спасибо тебе огромное. Я даже и не знаю, что сказать. Ты просто посмотри на нее, — и повернул его за плечи. Лиза стояла и смотрела на них, переводя взгляд с одного на другого. На ее лице блестела, сияла улыбка, и невысохшие дорожки слез отнюдь не портили картину. Она подпрыгнула к Альфреду, заставляя наклониться, и шепнула: — А ты уже, кажется, нашел, — подмигнула в ответ на ошарашенное лицо Джонса и улетела — упорхнула, счастливо смеясь. *** Проснулся на следующий день Альфред в каком-то суматошном настроении: он быстро оделся, умылся, выскочил почти бегом, хотя на часах было всего семь тридцать (пары начинались в девять). Так же быстро забежал в автобус, и только тогда суматоха немного утихла, да и мысли стали ровнее и спокойнее. Люди, живые и не застывшие, облепили его со всех сторон, Альфреду мгновенно стало легче, и он ровно выдохнул, привычно облокачиваясь на двери. После вчерашнего: неловкого объятия и почти прямого намёка, он порядком так призадумался, но никаких серьёзных выводов не сделал. Ну, да, возможно, они даже стали неплохими друзьями, но больше… нет. Альфред до конца даже не знал, почему нет. Просто всё его внутреннее существо упрямо не могло или не хотело это признавать, ставя крепкий блок. И Джонс им воспользовался — так было легче, что ли… Наверно поэтому он был сегодня в какой-то суматохе. Живые люди вокруг стали вдруг казаться лишними и, в противоположность своим же собственным опасениям, ему захотелось остановить время. Он прислонил голову к стеклу. Еще пару остановок, и можно будет прогуляться — до пар у него оставался еще час. А там и посмотрим. Как только Альфред принял это решение, все мысли и эмоции разом стали спокойными и перестали мельтешить. Наслаиваясь друг на друга, люди стали меньше раздражать, и вообще все пошло своим чередом. Он вдруг увидел Лизу в другом конце автобуса: на её лице сияла счастливая улыбка, она блистала, затмевая собой лица хмурых людей вокруг, и в её уши были воткнуты белые вкладыши. Невозможно было, глядя на нее, не улыбнуться, и Альфред смущенно-радостно отвел взгляд, немного жалея её. Вот, кто наивен, а не Наташа. Спустя пару секунд он уже шагал по улице, обходя прохожих и машины. Заходя в один из тихих дворов по дороге, он аккуратно огляделся и уже хотел скрестить пальцы, но помедлил и не сделал этого. Сказать честно, Альфред боялся. Остановить время было как упасть в ворох своих страхов: и ты можешь погрязнуть там надолго. Но если наберешься смелости — сможешь побороть себя. Это было нелегко, на это было трудно решиться, но усилием воли Альфред зажмурился и скрестил корейское сердце. В тот же миг все замерло. Люди опять превратились в манекены, их лица стали словно неживые: со стеклянными глазами, засохшими синеватыми губами и заострившимися носами. Альфред открыл глаза, оглядываясь, и понял, что теперь нет пути назад. Он пошел вперед, ступая по ледяной земле и не слыша даже своего дыхания, только в висках громко стучала кровь. За эти дни Альфред понял одно: его главный страх — одиночество. Он настолько привык к тому, что с ним тусуются, разговаривают, общаются, огорчают, радуют, утешают, что просто не мог представить, каково это… например, тому же Ивану. Одиночество не в том понимании, что вокруг нет людей — а в том, когда ты подходишь к друзьям, знакомым, рассказываешь все, а на тебя забивают по полной. А проблема рвет тебе сердце, но все отворачиваются или не обращают внимания на тебя. Это было так похоже на помертвевшие лица людей, когда ты им можешь все рассказать, будешь перед ними метаться, ломать руки, пальцы, а потом вернешь время и окажется, что твой рассказ для них — белый лист. Провал в памяти. Пустота. Полный ноль. Просто ни-че-го, и у них свои дела, заботы, проблемы, они вежливо попрощаются и уйдут. И ты останешься один, среди заполненных людьми улиц, совершенно один-одинешенек в этом огромном мире. Альфред боялся, но упрямо шел вперед. Его шаги были ровные и твердые, прямая и решительная поступь говорила о немалой силе воли. Через десять-пятнадцать минут он дошел до универа, и уже хотел вернуть все на круги своя, как увидел выходящих из двора рядом Ивана и Наташу. Он улыбнулся и подошел к ним, на ходу скрещивая пальцы, но в последний миг встал рядом с девушкой и замер. У него перехватило дыхание, как только он взглянул Ивану в лицо, пришлось даже откашляться как следует. Он просто не мог до этого момента представить, что Брагинский — действительно может так чувствовать. Его лицо выражало смесь эмоций: живые, неподдельные, они смотрелись на его лице изумительно… обнаженно, что ли… обезоружено. Без привычной холодности и закрытости, и пусть смесь была не очень-то и радостной: обида, немного детского испуга и огромное море сожаления и потери, но они выглядели так живо, так по-настоящему, что Альфред просто не вытерпел. Жалко стало Ивана невыносимо, до зудящих точек под веками, да и по злому лицу Наташи было понятно, что она поминает ему о чем-то плохом: может, о смерти отца… не зря для Брагинского семья — почти все. Джонс решил просто пустить все на русское авось — и (благо Иван слегка поднял руки (смотрелось еще более обезоружено)) обнял его, словно отдавая должное вчерашнему. Альфред тут же поблагодарил Бога за то, что при остановке времени ткань не была ледяной, как, например, Брагинский, и сохраняла запах. От Ивана пахло лесом, невероятно приятна, а ткань пальто была очень мятой. Джонс обвил руки вокруг его талии и уткнулся носом прямо в светлые ключицы, опаляя дыханием грудь. Он стоял так минуты две, прежде чем заметил, что пальто начинает намокать как раз около сердца. Альфред нахмурился, боязливо посмотрел вокруг и скинул пальто на правое плечо Ивана. Под тонким слоем рубашки он увидел мокрые разводы там, где промокало пальто, и аккуратно дотронулся. Под руками, на удивление, было что-то ледяное, но постепенно превращающееся в мокрую кашу. Лед? Около сердца? Альфред фыркнул, а затем задумался. С ним же вот что происходит, может, и у Ивана появилось что-то, выходящее из ряда вон? Может, действительно может! Что там Наташа говорила — суждено? Джонс усмехнулся, а потом вновь замер. Так почему лед тает? Никогда он раньше не видел этого, а может… Альфред, кажется, смутно догадался и дунул еще раз. Пятно мгновенно стало больше. И тогда он понял. И, осознав, он не мог оставить все просто так. Он начал дуть, заставляя лед все больше таять и таять, а когда увидел мокрые пятна по руке, недоуменно нахмурился, но продолжил дуть и в области руки. Вскоре вместо льда осталась одна вода, пропитавшая рубашку, и Альфред радостно усмехнулся, опять уткнувшись носов в ключицы. Было невероятно приятно осознавать, что от температуры вокруг, да и похоже, от ничего остального лед не таял, а от его дыхания — запросто. Не зря Наташа говорила о судьбе — не прогадала. И тут, посреди застывших полумертвых, на самом деле живых, людей, крепко обнимая бывшего неприятеля и уже почти — друга, Альфред решил быть честным с самим собой до конца. После того, как он, борясь против страха всей своей жизни, шел вперед, ему было легче признать все то, что не признавалось раньше. И, вдохнув запах хвои поглубже, он честно признал, что Иван, похоже, ему нравится. Как только он сказал это, разом стало легче. Сказал, конечно, не вслух — хоть он и знал, что никто не услышит, но слишком личное это было — да и потом, разве признаваясь себе в первый раз, произнесешь это громко? Он стоял, обнимая уже просто родного Ивана, и все думал и думал о том, сколько трудностей пережил этот бедный парень и сколько всего ему пришлось пройти. Думал он и своей тупости: а-ля как можно было не замечать очевидного, а теперь… Может ли он надеяться на взаимность? Неизвестно. В России, насколько он знал, к этому не круто относились. Да и сам Иван — как он теперь посмотрит ему в глаза? Все разом стало еще запутаннее, и мысли начали перебивать друг друга, наслаиваясь. Возможно из-за этого он и не заметил как его обняли в ответ. А когда понял, вздрогнул и поднял глаза наверх так медленно-медленно, боясь ошибиться — и не поверил. Иван был живым. Черт, звучало супер странно, но это было первое, что ошеломило его. Живым. Альфред чуть скосил взгляд: время еще продолжало быть остановленным, застывшие люди продолжали казаться неживыми, тогда почему, черт возьми… Почему Иван улыбался? Моргал?! И стук его сердца Джонс теперь тоже слышал. Обнимать Брагинского было так уютно, что Альфред не стал ничего менять. Просто молча повернул голову, вдыхая его запах, не желая разрушать идиллию, хотя в голове настойчиво крутился вопрос: «Как?!». Они молчали минуту, а затем Альфред услышал голос сверху и почувствовал, как напряглись мышцы шеи: — Ну, может расскажешь мне, что тут происходит? — Иван слегка хрипел, — и как ты вообще разморозил лед, а? На самом деле Брагинскому хотелось, чтобы Джонс просто повернул голову и сказал все, продолжая его обнимать, потому что от растаявшего льда по телу шли волны тепла и это было умопомрачительно приятно вкупе с объятиями, но Альфред смущенно отстранился и прокашлялся. — Я время умею останавливать, — пояснил он, — Вышло так, что я подумал кое о чем… и ты ожил. Хотя обычно все люди такие: как будто мертвые и застывшие. Я без понятия, почему так получилось. А на лед я просто подул случайно, а потом еще и еще… как-то так. — Ну, теперь здесь есть я, — Иван перевел взгляд на Наташу, — с людьми точно ничего потом не случается? — Точно. Ладно, я встану позади тебя, как будто только подошел, окей? Я возвращаю время скрещиванием пальцев, вот так, — Альфред показал ему на большом пальце и мизинце, — только вместо последнего указательный. — Хорошо. — Попробуй сделать такое же лицо, какое было до этого. Скажи, — неожиданно спросил Джонс, — она про отца тебе говорила, да? Иван отвел глаза в сторону. — Да. — Ясно. Все, погнали, — и он скрестил корейское сердце, возвращая время назад. В тот же миг он услышал Наташино: — … совсем как он! — и, обойдя со спины Ивана, встал между ними. Девушка тут же замолкла, переводя взгляд, а Иван повернул голову в сторону Джонса, обозначив на губах усмешку. Неожиданно стало приятно, что у них есть тайна на двоих, и Альфред чуть не заулыбался от радости, вовремя себя остановив. Мгновенно вспомнив, что говорила Наташа, он нахмурился и сказал: — Что случилось? Девушка кашлянула в кулак. — Ничего особого, так, — она хмуро посмотрела на брата, — напоминаю, что Иван становится как и его отец: упрямым до крайности. — Упрямство это не так уж и плохо, — аккуратно вставил Альфред, заметив вновь появившиеся грустные огоньки в глазах Брагинского, — Я думаю, он разберется, что к чему. Наташа прищурилась. — Защищаешь его, что ли? — усмехнулась она, — ну ладно, ты прав. Пойдемте, пары скоро начнутся. Довольный такой, что у тебя случилось, а, Альфред? — Да ничего такого, — хмыкнул Джонс, открывая ей дверь, — ничего такого, — еле слышно повторил он, пересекаясь взглядом с Иваном и загадочно улыбаясь. ** Вечером они шли вдвоем, снова провожая Ивана до дома. Наташ опять, состроив грустную рожицу, поплелась к куратору, оставив брата на попечительство Альфреда. Теперь они, остановив время, шли и не спеша разговаривали насчет умения Джонса, а затем остановились у подъезда, Альфред вернул время, передергивая плечами. Хоть теперь он был и не один, но все-таки лица людей по-прежнему его пугали. Иван заметил это и понимающе усмехнулся. — Да, меня тоже застывшие, как мертвые, лица немного пугают. — С ними даже поговорить нельзя, — буркнул Альфред, меняясь в лице, — Ладно, до завтра — мне еще кучу лекций дома писать. — Ага, — махнул напоследок рукой Иван, и Джонс подавил внезапное желание его обнять. Выглядел теперь Брагинский более открыто, по родному, и Альфред в который раз ощутил тянущую боль в груди. Черт, теперь все реально стало намного сложнее. Внезапно сзади его обняли худые маленькие руки, а затем в поле зрения попало счастливое детское лицо. Лиза. Джонс улыбнулся ей в ответ, глядя на вспыхнувшие огоньки в глазах и краем глаза замечая на лице Ивана странно мягкую улыбку — сердце на секунду замерло и забилось в ускоренном темпе. — Хей, привет! — хлопнула в ладони девочка, — как у тебя дела? — Отлично, — Джонс перевел взгляд на нее, — Ты решила постричься? — Ага, — она гордо взмахнула копной светло-русых волос, — как тебе? Мне кажется, круто. Альфред оглядел ее с головы до ног. — Действительно, красиво, — он улыбнулся, — так намного лучше. Кстати, улыбайся чаще, тебе очень идет. Лиза смущенно фыркнула. — Я постараюсь, — заверила она, — теперь я лучше себя веду, и вообще, знаешь: ты прав! Спасибо огромное. — Без проблем, — парень отсалютовал ей рукой, заодно поправляя волосы. Лицо Лизы вдруг приняло хитрый вид. — Ну, что, нашел? — Скорее всего, — аккуратно сказал Альфред, сразу же догадавшись, о чем речь. — Спасибо тебе, кстати, за Ивана, — по-кошачьи улыбнулась она, — он стал более открытым и меньше похож на ледяную статую. Джонс смущенно кашлянул. — Пожалуйста? — вопросительно ответил он, — Я особо, честно, ничего не делал. — Ну да, ну да, — скептически сказала девочка, — мне, конечно, не восемнадцать, но в этом я хоть немного, да разбираюсь. Удачи тебе. — Спасибо, — улыбнулся Альфред и обнял ее на прощание, — Ладно, всем пока, — он помахал Брагинскому и пошел домой, краем глаза наблюдая, как благодарный взгляд Ивана провожает его фигуру. ** –Ой, только вот не надо притворяться, что он тебе не по душе, — донёсся голос Наташи из динамика. Очевидно, она улыбалась, — Ты намного чаще стал улыбаться, и, между прочим, тебе очень идет. Зря ты так отнекиваешься, собственную сестру обмануть не получиться, холодок. — Хватит уже вспоминать мое детское прозвище, — для виду обиделся Иван, на самом деле радуясь, что сестра понимает его без слов, — Все, мне пора спать, пока. — И не пьешь теперь! — Ой, отвали, — буркнул Брагинский и повесил трубку. На его лице осталась мягкая улыбка даже тогда, когда он лег спать, — она делала внутренний мир намного теплее. Посреди ночи Иван резко проснулся и замер в коконе теплого одеяла. Что-то холодное расползалось по его груди, и ощущение дежавю закралось в его мысли. Он рывком скинул одеяло, и его плечи опустились, потому что это был вновь и вновь растущий лед, покрывающий теперь только его грудь. Это ничего не значит, подумал Иван, махнув головой и укрываясь одеялом, ничего, потому что Альфред мне действительно нравится. И в ту же секунду лед остановился.