Королева волшебной страны

Корина сидела у окна и смотрела на город. Из окна её комнаты, располагавшейся на третьем этаже дворца, открывался превосходный вид на Басту. Впрочем, сейчас чародейка была всё равно что незрячей - так погружена внутрь себя. Пожалуй она не заметила бы даже Дрома, если бы тот со своей неповторимой грацией молодого бычка, впервые выпущенного на свободный выпас, носился и паясничал бы, как железный великан это любит. Ну, опять будешь выжидать непонятно чего, или, наконец, решишься? Гуд говорил, что идёт помогать восстанавливать дом после пожара в квартал чеканщиков, это на восточной окраине у самой стены, так что время, теоретически, есть...Ведь сто раз уже обдумывала: даже если он тебя застанет там, в этом флигеле, то всё можно будет списать на обычное девичье любопытство. Дровосек, конечно, прочитает нотацию, запретит уже не просто строго, а очень строго, туда ходить - и только. Никаких подозрений, по-настоящему неприятных последствий. Все хорошо. Даже слишком... И когда ты успела заразиться этой мыслью? Наверное, в первый же день, в момент знакомства. Как же она волновалась, поднимаясь по ступеням парадного входа (которым, как она потом узнала, сам мастер Гуд никогда не пользуется), проходя в сопровождении стражника, чьё всё никак не желающее проходить оживленное изумление только сильнее взвинчивало нервы волшебницы, мимо высоких колонн, засматриваясь на двери, инкрустированные аметистом - фиолетовый камень, как символ страны мигунов! Когда-то замок Людушки вызвал в сердце Корины трепет восторга, пусть и недолгий. Дворец Басты был на порядок больше и несравненно величественнее обиталища людоеда. Теперь ведьма уже хорошо представляла себе где и что: вот главная зала, северное и южное крыло, отходящие от неё в стороны, западный флигель, портики, ограничивающие первую треть сада и отгораживающие хозяйственные постройки от парадной части комплекса. Но в тот момент её просто подавляла эта огромность, заставляла смотреть на всё вокруг снизу вверх, прослеживая робким взглядом крутой подъём увенчанной флюгером башни. Вероятно, впрочем, что такой облик и настрой пошёл на пользу делу - толика неуверенности и смущения прибавили достоверности образу впервые вышедшей в люди деревенской девочки с непростой судьбой. Хм, легко теперь рассуждать подобным образом! А когда этот глупый вояка (его зовут Понт - несерьёзное какое-то имя, ну да тогда колдунья его ещё не знала), чтобы самому себе вернуть чувство контроля над ситуацией и ни для чего больше, заявил, что письмо мастеру Гуду вручит он - и уже только тот решит что же потом делать, но прежде впускать Корину во дворец ему не положено, волшебница проклинала всё на свете и готовилась внутренне к провалу. Это она, мнимая дочь Весы, должна сама вслух зачитывать послание, периодически сверкая влажно блестящими глазами, вздыхая, расставляя нужные акценты. Этот солдафон, который озвучит текст хрипловатым и грубым голосом, да ещё в тоне официального рапорта... Катастрофа! Дровосек, даже если и подвоха не заподозрит, не проникнется настолько необходимыми для успеха плана чувствами, сдержано полюбопытствует у гостьи что и как в Сосенках, а после отошлёт восвояси. Ну или подержит пару дней - из чистой вежливости. Случайно попавшийся ей заспанный олух, мимо которого можно было просто пройти мимо - этот бравый страж и не заметил бы - станет камушком, споткнувшись о который рухнет вся так тщательно проработанная стратегия!? Ну уж нет! В первый момент дочь Гингемы даже хотела заколдовать как-нибудь покрепче несчастного, однако тот так быстро скрылся за узорчатыми воротами, что это стало невозможно. Оставалось только ждать. Глупо, унизительно - и очень страшно, вот как это было! Где-то там, незримо и неслышно за закрытыми дверями решается её судьба, а она стоит беспомощная, только и остаётся, что пальцы скрещенными держать, да просить удачи у Торна. Для Корины, её духа и привычек, такое бдение было настолько против шерсти, что под конец превратилось в настоящую пытку. Действовать! Делать что-то, не стоять! И чародейка пошла - отворив, причём безо всякой магии, тяжеленную створку металлических ворот, твёрдо решив, что лучше попытаться, сделать ошибку, а потом самой себя вытянуть, чем полагаться на неизвестно чью милость! Рискуешь - так давай, доводи до конца! Широкий шаг, плотно сжатые губы. Она шла через зал - красивый, но его убранство было ей в те мгновения настолько безразлично, что там могли быть хоть плахи с отрубленными широколезвийным топором дровосека головами - наплевать и всё равно! Брать штурмом крепость своей мечты! Только на лестнице, услыхав, что кто-то спускается ей навстречу, Корина, сделав усилие над собой, попыталась смягчиться. В ней всё равно остался этот твёрдый стержень, из-за которого она стояла уж очень ровно, не по женски расставив в сторону по бокам от тела руки, но зато лицо приобрело выражение, которое было на нём несколько минут назад - то самое, полезное. Металлический грохот, странный ритм, будто не идут, а перепрыгивают через три-четыре ступени. ...Он почти налетел в итоге на волшебницу. Едва затормозил, потратив на это столько сил и испытывая такую неловкость - во всех смыслах слова - что так и замер молча перед ней. И тогда дочь Гингемы произнесла - ласково, но одновременно уверенно, почти повелительно: - Здравствуйте, мастер Гуд! Вы, вероятно, только что прочитали письмо моей матери. Я - Корина. Давно хотела познакомиться с вами, - и улыбнулась... Завтра будет полтора месяца с тех пор. А между тем главное уместилось во всё тот же первый день: удивление, вопросы, рыдания - это было так странно, откровенно говоря даже дико - видеть как капля проступает на металле, больше похожая на конденсат, чем на человеческую слезу. Железный дровосек плакал - смущался, но не мог остановиться. Говорил о Весе. Извинялся, до конца не способный даже сформулировать за что. С самого начала он безоговорочно поверил колдунье. Так полно и легко, что, право, лучше б были какие-то сомнения! Потому что сбились все расчёты, всё оказалось непредсказуемым, бурным, стремительным. Ручей вместо стоячей воды - и вроде струи пока приятно ласкают, но знаешь, что если в какой-то момент из-за этой обманчивой благости оступишься и поток тебя понесёт, то... И вроде бы Гуда Керли нельзя назвать глупцом, но просто он слишком... мягкий? Даже звучит смешно "мягкий железный дровосек"! Однако правдой от этого быть не перестаёт. Всё тогда же, в первый день, он позволил своей гостье оставаться во дворце сколько ей будет угодно.Самым трудным, пожалуй, было то, что от возбуждения Гуд постоянно перескакивал с темы на тему, так что временами Корине было очень непросто связывать воедино массу вещей, большая часть которых придумывалась здесь же на ходу. Наконец ей пришлось, чтобы перевести дух, намекнуть, что мол такие разговоры для неё неприятны. Прошедшие дни не были счастливыми, она ничего не просит, ничего не ждёт, а потому нет нужды спешить, всё будет сказано в своё время. И это подействовало! Хотя время от времени в дальнейшем Дровосек, конечно, возвращался к теме прошлого дочери Весы и особенно самой его бывшей возлюбленной, он теперь сразу прерывался и заговаривал о чём-то отвлеченном, стоило только показать гримаску усталости и напряжения на лице, чем чародейка с удовольствием пользовалась. Что поразило колдунью, так это скромность мастера Гуда. Она проявлялась многогранно, была одним из стержней его характера. Железный дровосек, несмотря даже на просьбы гостьи, которой он искренне желал угодить, очень мало рассказывал о себе - просто потому, что искренне не находил достойных упоминания вещей, описывал всё коротко и просто. Конечно ему тоже - и, в отличие от Корины, по-настоящему - больно описывать многие эпизоды из своей жизни. Как понемногу утрачивались человеческие черты, как стоял, обездвиженный, в лесу, ожидая помощи и надеясь только на случай. Гуд, конечно, этого не хотел, но именно скупость подробностей заставляла особенно бурно работать фантазию волшебницы. В какой-то момент она даже вполне искренне вздрогнула, представив себя на месте прежде такого живого, крепкого, молодого лесоруба, который теперь обречён на существование в виде застывшего монумента, пока не найдется добрая и бесстрашная душа, которая не испугается, приблизится, смажет проржавелые сочленения. А ведь так можно было простоять и столетие! Страшная судьба... Зато о той, благодаря кому Дровосек избежал её, он мог говорить часами - и тогда дочери Гингемы уже не нужно было нарочито демонстрировать неприязненное выражение - оно само появлялось, ещё попробуй уследить и спрятать за маской вежливого внимания. Элли! Так её звали, фею убивающего домика. С каким щенячьим восторгом Гуд вспоминал о ней! Пожалуй, за то, что Дровосек был рад смерти Гингемы, Корина его обвинять не могла - мать действительно сломала Гуду Керли жизнь, обошлась с ним очень жестоко. Но разве можно, даже и по отношению к своей спасительнице, быть настолько слепым!? И нашла она его случайно, и ничего ей от него не было нужно, а все её действия - одна только бескорыстная помощь и дружба, и милая она, и умная, и... А не смущает Дровосека то, что из его рассказов фея выходит будто бы лишенной магии? От начала и до конца в присутствии своих спутников Элли не сотворила ни единого колдовства - во всяком случае, явного. Может ли быть, чтобы у той, кому хватило могущества явиться и раздавить - буквально - правительницу Голубой страны, а после смыть, как грязное пятно, повелительницу Фиолетовой, иссякла магия? Конечно нет! Но ведь это так выгодно - казаться беззащитной! Уж кому, как не Корине, знать об этом. Чудесная игра, вот только она всегда идёт на риск сама, а фея из Канзаса заставляет сражаться и трудиться за себя других - и эти же сильнее всего их к себе привязывает! Весь их путь к Гудвину, полный опасностей - да неужели сама Элли не могла дать друзьям то, что в итоге они, судя по словам Гуда, получили в итоге в Изумрудном городе? Вот только тогда исчезло бы то, что скрепляло их вместе, каждый пошёл бы своей дорогой, а фея ещё отнюдь не достигла своей цели. Нет. Только тогда, когда наиболее опасные конкуренты были уничтожены, не раньше, чем удалось договориться с добрыми волшебницами, со Стеллой и, надо думать, через неё и Виллиной тоже, Элли возвратилась туда, откуда явилась. А в крае Торна двумя правителями остались те, кто буквально её боготворит. Сейчас, когда фее, видимо, недосуг, она не посылает им приказаний, не появляется здесь вновь лично, однако стоит ей только того захотеть, как Изумрудный город и Баста, мигуны и жители зеленой страны - к её услугам. Ловко! И подло. Корина признавала, что она сама - не безгрешна, ей часто приходилось обманывать, обводить вокруг пальца, но она во-первых всегда стремилась возмещать хорошими делами свои дурные поступки, а во-вторых, и это самое главное, никогда не позволила бы себе так пользоваться доверием своих. Тех, кто ей предан. Чужие, посторонние - перед ними нет ни формальных, ни внутренних обязательств. Но того же Нарка водить за нос так, как Элли проделала это с Дровосеком и Страшилой, дочь Гингемы не стала бы никогда... Другие проявления скромности Гуда Керли были, пожалуй, более значимыми и красноречивыми, чем любые слова. С изумлением ведьма узнала, что правитель Фиолетовой страны занимает одну-единственную комнату из всех многочисленных помещений обширного дворца. И пришлось срочно просить прийти тётушку Тализу, чтобы она вместе с ещё несколькими женщинами привела в порядок помещение для внезапно приехавшей дочери Весы Ланди, где та могла бы переночевать. Да, наверное, если ты сделан из железа, то тебе объективно нужно немногое. Но разве можно быть таким... приниженным, если пытаешься кем-то управлять? И ещё - так чудовищно нелюбопытным! Когда на второй день Корина навела Дровосека на подходящую тему разговора, и тот рассказал как поселился в Басте, сменив Гингему, чародейка разве только не скулила от досады. Вот ведь недотёпа жестеголовый! Вот взять то, как было раньше, во времена колдуньи. Бастинда по части магических навыков и умений едва ли уступала сестре, а иными словами способна была очень и очень на многое. И уж во всяком случае - обеспечить себя при помощи волшебства всем необходимым для жизни. Тем не менее, дворец был наводнён прислугой, которая выполняла самые разные работы. Почти всех Гуд, сделавшись новым господним, "освободил" - так он сам это понимал, а по-сути лишил работы и оставил без жалования. Да, конечно, в большинстве своём люди, раньше трудившиеся на правительницу, с таким послужным списком скоро отыскали себе новое место, однако показателен сам подход, как выяснилось очень типичный для дровосека. Хм, так то чего же ещё ожидать от бывшего лесоруба, как не того, что тот станет рубить сплеча? Из всего прежнего штата осталось только три человека, Тализа, прежде бывшая обыкновенной поломойкой, и решившая не уходить, если Корина правильно её прочитала, именно из своеобразного тщеславия - пусть и при отсутствии персонала под своей рукой, а всё же она стала теперь кем-то вроде дворецкого. Она наведывалась каждый день и готова была хозяйничать в залах и коридорах неограниченно долгий срок, вот только Дровосек всегда спешил отпустить свою помощницу пораньше - не замечая её недовольства. Раз в трое суток, если не происходило ничего необычного и срочного, как сейчас, появлялось ещё две работницы. На кухне подвизалась старая Ганма - хотя Гуд сам и не ел ничего, но решил, что если вдруг появятся какие-то гости, то должен быть кто-то, способный предложить им нормальный обед или ужин, а не болты и машинное масло. Кроме того, у поварихи не было никакого другого дома - она жила в каморке рядом с кладовой. Главный механик и пятеро помощником приходили через каждые десять дней, чтобы дать Дровосеку текущий осмотр, а через два месяца на третий производили полномасштабную переборку и чистку всех деталей. Всё. Больше никого. Не удивительно, что при добром мастере Гуде дворец Басты был куда более мрачным и холодным местом, чем при злой ведьме, царившей тут до него. Основное расстройство у Корины вызывало, конечно, не само по себе запустение прежних бастиндиных хором, а практическая проблема, вытекавшая из действий Дровосека. Тот, догадываясь, что там могут таиться опасные магические предметы, стоять защитные чары и вообще скрываться разного рода угрозы, не придумал ничего иного, как заколотить проход в западный флигель, где прежде жила колдунья! Вдруг кто-то попадёт в беду? Да некому, олух ты эдакий! Ты всех отсюда убрал! Храбрец... Одним словом, если отбросить эмоции, то выходило, что книги Торна у Гуда нет, а путь к её поискам преграждён массивной дверью с засовом, вдобавок ещё и прибитой крупными гвоздями к притолоке. С другой стороны, самое важное - чтобы заветным волшебным фолиантом не завладел кто-то ещё, а уж дочь Гингемы отыщет способ проникнуть куда ей нужно и отыскать спрятанный том. Великое счастье, что Дровосек не стал просить осмотреть западное крыло кого-то из добрых волшебниц - в чём он походя признался в том же разговоре! Вот уж тогда бы действительно беда... Казалось бы, задача чародейки ясна. Никакой охраны у прохода в западный флигель не было. Гуд часто отлучался на довольно значительные периоды времени. Бери - и действуй! Однако были обстоятельства, заставлявшие Корину медлить. Для напчала, она не знала точно какую именно защиту Бастинда могла поставить на свои комнаты и добро, а также как именно она прятала книгу - и, как следствие, сколько времени может понадобиться, чтобы добраться до цели. На словах последовательность взломать дверь - снять охранные чары - найти том - уйти, восстановив при помощи колдовства все запоры до их первозданного вида, чтобы никто и ничего не заметил, выглядела сравнительно короткой. На деле речь могла идти о часах времени, которое нужно будет потратить. В худшем случае вообще первая попытка может оказаться неудачной - и тогда придётся повторять всё ещё раз заново. И каждый раз рисковать. Тализа, или сам Дровосек, случайно появившиеся не в тот момент, когда она того ожидает, как ни наивны - каждый по-своему - наверняка смекнут, что интерес дочери Весы к покоям гингеминой сестры неслучаен, а с ней самой что-то определённо нечисто. На первый взгляд, всё логично и весомо. Но в реальности - просто отговорка. Слабость! Потому что ожидание ничего не изменяет! Если бы Корина каким-нибудь способом могла выпытать что именно делала Бастинда, то оно имело бы смысл, а так... Другая причина как будто не была фальшивой: волшебница убеждала себя, что ей нужно освоиться, получше узнать место и людей, самой стать для них более привычной. Не гостьей, пускай и дорогой, а своей, частью их обыденной жизни. Тем более, что само по себе похищение книги Торна - это ведь не конец. Ты не собираешься бежать и скрываться после этого. Значит осваивать её, учить заклинания, придётся здесь, в Басте. Да, тебя тянет к этим новым знаниям и силе, но они вторичны по отношению к главному: ты собираешься здесь править, овладеть этим городом и страной. Нет, не стоит ничего предпринимать до тех пор, пока ты не научишься предугадывать реакцию Дровосека на те или иные события. Прежде, чем ты откроешься ему, продемонстрируешь своё умение колдовать. Корина, прорабатывая свой план в замке Людушки, отводила на это примерно полгода - если ничего не испортится каким-нибудь непредсказуемым образом... Она призналась на десятый день. Это было почти спонтанно, а потому, конечно, неправильно. Но в то же время за этим смелым шагом крылся и определённый расчёт, который строился на понимании истинной роли Гуда в Фиолетовой стране, того места, которое тот занимает. Необходимой и важной частью замыслов ведьмы было изучить, а со временем - очаровать во всех смыслах этого слова не только Железного дровосека, но и его подданных. Уже на второй день дочь Гингемы напросилась на небольшую экскурсию по Басте, в ходе которой Гуд выступил в качестве провожатого и рассказчика. Позже, на исходе первой недели, Корина вдобавок рано утром, встав на добрых полтора часа раньше обычного и тем самым предохранив себя от возможных визитов кого бы то ни было в свою оставшуюся пустой комнату, посетила в одиночку главный городской рынок, приняв облик старого знакомого - ворона Гая. Едва не получив по клюву порченым яблоком за излишне внимательное по мнению одной из торговок отношение к её прилавку, колдунья таким способом узнала о чём говорят и чем живут простые мигуны, когда их мастера Гуда рядом нет. Оба вояжа сформировали у ведьмы убеждение: люди фиолетовой страны любят своего правителя, но делают это именно потому, что тот реально ничем не управляет! Бастинда была деспотом. Её страшились, но не любил одноглазую горбунью никто в том числе именно по этому гвардией ведьмы были летучие обезьяны, обязанные помимо воли служить обладателю желтой шапки. Никому колдунья не делала добра, ни о ком не заботилась. Однако подчинение предполагает порядок, а могущество правителя должно быть зримым, если он желает, чтобы его власть была прочной. Бастинда держала городскую гвардию, дворец с прислугой, требовала отчётов от старост всех цехов и избранных представителей людей вольных профессий, собирала налоги - и весьма строго следила за тем, чтобы подать платили все. И, конечно, она вершила суд, казнила и миловала - второе, впрочем, редко. Тяжелая рука, ничего при этом не дающая. Не удивительно, что появление Гуда и его решения, из которых многие на самом деле были вредными в своей наивности, мигуны встречали на ура, как избавление из под тяжкого пресса. Жители Басты не знали и не привыкли к тому, что власть может быть заботливой и оберегающей, а потому радовались тем больше, чем меньше её замечали. Понятно, что не могли не возникнуть издержки. Например, Дровосек не придумал ничего иного, как раздать все средства, что скопила его предшественница, всем горожанам поровну - мол злая ведьма сидела на присвоенных богатствах без цели и смысла, а ему от мигунов ничего не нужно. Мало того, никаких денег и ни с кого Гуд не взимал вовсе. Жителям Басты и окрестностей, конечно, пришлась по сердцу такая политика. Вот только потом стало понятно - где прежде колдунья могла произнести всего несколько волшебных слов, (хотя и не всегда утруждалась этим, если в деле не было какой-то выгоды для неё лично), там теперь требовалось трудиться. В чрезвычайных ситуациях, чтобы побороть беду, или устранить её последствия, народ мог собраться, навалиться крепкими мастеровитыми руками, тем более, что Железный дровосек неизменно сам подавал пример. Но есть масса вещей, которые нужно делать регулярно, на постоянной основе - и мало кто может себе позволить заниматься ими безвозмездно с должной отдачей. Те же стражники, как скоро узнала Корина, спали на посту в момент её появления неспроста - всем им приходилось, помимо обязанностей по поддержанию порядка в Басте, заниматься ещё и какой-то иной работой. Лишь обмундирование, сохранившееся с прежних времён, только что символ со схематично изображенной летучей обезьяной наскоро счищен со шлемов, получалось за казенный счёт. Понятно, что злоупотребления становились в таком случае просто неизбежными. В Басте латали и поновляли мостовые - сами местные обитатели, договорившись по-соседски, если ремонт требовался не особенно сильный, или вся улица, а также добровольцы из разных частей города во главе с Гудом, если беда была серьёзная. А вот новые практически не прокладывали - тут ведь дело не на день или даже два, а надолго. Да и правильно подогнать один к другому камни, посадить их надёжно на правильную подложку, тоже не каждый доброволец умеет. Судить за всевозможные проступки столичных жителей и вообще всех мигунов должен был Дровосек, как верховный правитель. Так повелось при Бастинде, которая занималась этим только сама - вероятно опасаясь делегировать кому бы то ни было власть. Гуд этого делать не умел и не любил, потому что далеко не всегда мог понять кто говорить ему правду, а кто нет - и очень огорчался, если понимал, что его пытались обмануть. Вообще Дровосек стоял на том, что по большей части конфликты происходят просто из-за недопонимания, ведь "разве только темные колдуньи злые сами по себе". Да, забыл ты, дружок, кто старательно накликал у Гингемы беды на твою голову... Хотя в чём-то гуд был прав: действительно разобраться что же правильно, а что нет, мигунам были нелегко. Уже во времена ведьмы законы Фиолетовой страны были негодными, потому что Бастинда, не желая себя в чём либо ограничивать, всегда отдавала распоряжения как бы с чистого листа, не беря в голову что она же сама говорила и приказывала на сей счёт прежде. Указы колдуньи путались, противоречили один другому, или просто забывались, в том числе и ею самой. В этом смысле решение отменить их целиком, наверное, было правильным. Но что Дровосек дал взамен! Бывшего лесоруба из Сосенок хватило ровно на три закона: Первый - пусть каждый поступает с другим так, как хочет чтобы поступали с ним. Второй - если возник спор, то пусть всегда побеждает дружба. Третий - никто не должен оставаться обиженным. Сами по себе идеи были чудесными, спору нет, но совершенно нереализуемыми, когда доходило до практики. В сёлах судили и рядили в основном сходы, или уважаемые всеми старосты, причём неодинаково и в каждом случае - опираясь на одну только свою сметку, опыт и представления о справедливом. В Басте большую часть решений принимали гильдии, в которых состояли практически все ремесленники. Дровосек при этом, сокрушаясь каждый раз, когда к нему приходили жалобщики, часто просто не знал что ему делать. Клетки, где некогда ведьма держала прогневавших её людей и животных, Гуд в своё время показательно уничтожил. Тюрьмы в столице Фиолетовой страны не было. Телесные наказания, не говоря уже о смертной казни, не практиковались, потому что Дровосек не мог сам себя заставить избивать, или, тем более, обезглавливать беззащитных людей. В конце-концов, как он про это говорил со смешной смесью неловкости и гордости, "великий Гудвин дал мне уж очень чуткое и ранимое шелковое сердце". А, коль скоро Гуд не готов был сам исполнять приговоры, то уж тем более не чувствовал морального права заставлять этим заниматься кого-то другого, перекладывать на него ношу. Вот и выходило, что в Басте на практике существовало только два вида наказаний: возмещение ущерба пострадавшей стороне, или, если провинность была уж очень серьёзной, то изгнание. Правда здесь нужно сделать оговорку - это Бастинда в времена оные знала доподлинно обо всём (ну почти - тут сама Корина, скрывавшаяся в землях мигунов некоторое время, не даст соврать), что происходило в её владениях, то у Гуда не было ни магии, ни иных средств получения информации. Вот и выходило, что многие закоренелые бандиты, которые сопровождали до границ Фиолетовой страны, позже возвращались обратно. Достаточно было только не попадаться на глаза страже и самому Дровосеку, иными словами - не лезть в столицу, и можно было чувствовать себя вольготно. Гуд изредка отправлялся со своим топором в леса, где уж слишком расходились лихие люди, но больше распугивал их, чем реально решал проблему. Мигуны слушались Дровосека, когда тот был рядом, надеялись на него, но не как на правителя, а скорее как на героя. Железный мастер Гуд мог войти в полыхающий дом, чтобы спасти из огня ребёнка, не боясь обрушения отправиться разбирать завал, вообще идти первым в любом трудном и опасном деле. Его любили за это, но тут было именно то отношение, которого дочь Гингемы твёрдо намеревалась избежать, когда сама станет королевой - потребительское. Все привыкли, что есть Дровосек, который своей бронированной грудью готов заслонить их от любой опасности. Что он молча придёт и поправит всё. Это до того естественно, что мало кому приходило в голову даже благодарить его, не говоря уже о том, чтобы что-то менять в собственной жизни. У существенной части горожан Басты отношение к Гуду при этом было... не то чтобы как к простаку, но персоне полностью предсказуемой, понятной, неспособной по-настоящему сильно поколебать порядок вещей. Есть Железный дровосек, это хорошо, от него и спокойствие, и польза. Но не больше. Корину подобное положение дел совершенно не устраивало. При этом у чародейки было много идей как можно изменить ситуацию, можно сказать, что уже на третий день у неё сложилась программа реформ, из которых часть виделась совершенно неотложными и буквально напрашивалась. Нужно было покончить с тем непрерывным и немыслимо затянувшимся праздником непослушания, который стартовал в Фиолетовой стране после гибели Бастинды. Мигуны по своему складу характера и занятиям склонны к размеренной жизни, уравновешены, знают цену порядку (и слава Торну - иначе здесь творилось бы чёрт знает что!). Колдунья была уверена - возвращение дисциплины пойдёт им только на пользу - и это даже если не вспоминать о Пакире, угрозе из подземного царства, которая скоро в любом случае потребует от Волшебной страны или стать гораздо твёрже, организованнее и сплоченнее, чем когда-либо прежде, или, если не выйдет, покориться тёмному властелину. Вот только кто она такая, чтобы советовать? Неясным оставалось даже как долго она будет гостить у Дровосека: ни сама ведьма, ни мастер Гуд не затрагивали этой темы, но понято, что рано или поздно сделать это придётся. Чужая, заезжая девчонка, которой не должно быть никакого дела до порядков в Басте. Да к тому же ещё и слишком юная. Корина могла изменить свой облик, стать куда старше на вид - но это раскрыло бы её как обладательницу чародейского могущества. Волшебная сила... да, к колдунье хочешь не хочешь, а станешь прислушиваться. В заклинаниях - чистая власть, которая всегда вынуждает людей отбросить на второй план условности. Дочь Гингемы в любом случае планировала однажды раскрыть себя перед мигунами, но теперь диспозиция склоняла её к тому, чтобы поспешить с этим. Прежде ведьма предполагала использовать уже имеющуюся систему, во главе которой - Дровосек, а на деле выясняется, что отстраивать государственную машину придётся почти что с нуля. Ошеломить катящихся в привычной колее столичных горожан, поставить их перед фактом, а Гуда используя в большей степени, чтобы вопросов не возникло ни у кого вне пределов Фиолетовой страны. Такой вариант делался всё более заманчивым. Особенно - на фоне альтернативы: месяцы затягивания времени, результатом которых станет то, что Корина будет видеться всем малозначительной приживалкой у Гуда на содержании, принимать которую всерьёз - просто глупо. Главный риск при форсировании событий - проколоться перед Дровосеком, посеять в нём зерно сомнения. Вот только чем больше времени они проводили вместе, тем более смутной казалась волшебнице эта угроза. Всё случилось, когда Гуд вернулся с очередного своего выхода в город. Таким колдунье видеть его ещё не доводилось: Дровосек был напряжен, скован, но не от стеснительности, а сдерживая бушующие внутри эмоции. В какой-то момент Гуд излишне сильно сжал дверную ручку - и обломил её. Странно, но таким правитель Фиолетовой страны нравился чародейке больше. Чувствовалось, что он может быть твёрдым, по-настоящему мужественным и даже грозным, если только отбросит те ложные сдержки, которыми себя сковывает. Беспокойство Корины в итоге вышло практически подлинным. Осаждать Дровосека пришлось долго, причём он даже повысил голос, настаивая на том, чтобы дочь Весы не беспокоила его сейчас. Возможно подлинная уроженка Сосенок так и поступила бы - но только не ученица Гингемы. Стараясь сохранять видимость мягкости, а главное - праздности своего интереса, колдунья, наконец, вывела Гуда на чистую воду. И оказалось, что повод быть напряженным у него вполне серьёзный. Он спешил, причём по очень неприятной причине: один из городских стражников напился и начал буянить, не забыв при этом про положенную ему по должности алебарду. Дровосеку было стыдно. И тут на него неожиданно налетела немолодая уже мигунья. С криком. Больше того, с кулаками! Гуд до того опешил, что даже позволил её нанести несколько ударов, хотя в другой ситуации поспешил бы перехватить руки, пока неизвестная не нанесла сама себе увечий. Женщина разбила себе костяшки пальцев в кровь. Она называла Дровосека трусом... и многими другими, ещё более обидными и грубыми словами. Гуд даже думал, что с ней случилось что-то неладное - в том смысле, что несчастная тронулась умом. А потом он узнал её. Да и речи нападавшей стали яснее. Это была сестра кузнеца Плика. Того самого, что сгинул на пожаре месяц назад вместе со своим подмастерьем - её сыном. Дровосек хотел спасти их обоих, он пытался прорваться в полыхающую кузню, и, чтобы сделать проход, через который можно будет вынести людей, попытался проломить топором стену, а вместо этого обрушил её вовсе. Не выжил никто... Гуд не стал распространяться как в итоге отделался от обвинявшей его в гибели своих родных отчаявшейся мигуньи, умолчал и про последствия буйства стражника - обмолвился только кратко, что непозволительно задержался, так что успело случиться много нехороших вещей. Зато он сказал кое-что другое: - Это тяжело - быть Железным дровосеком. Все думают, что раз ты сделан из металла, то тебе все по плечу... Я и правда могу многое, но чудеса творить мне не под силу, а ждут именно их. Что мастер Гуд поможет тогда, когда всё уже кажется потеряно. А оно действительно бывает потеряно! И эта работа... эта битва, идет без конца. Когда нужно одолеть ведьму, или людоеда, то там всё просто - будь храбрым, иди на опасность вперёд грудью, благо она у тебя прочная, и по возможности прикрой собой друзей, преодолей преграды, а затем поставь точку, после которой всё будет хорошо. Здесь - иначе. Нет врага, которого победил - и делу конец. Есть беды. Их много. Разных. Страдания человеческие. И надежда. Великая, сильная штука, такая, что мощнее и железа, и колдовства. Когда-то я только ей и держался, стоя проржавелый в лесу. Каждый верит, что выручат именно его, а я один, и невозможно быть всюду разом! ...Она так ненавидела меня. За что? ...Потому, что много на себя взял. Не справился. Если бы они погибли ещё до моего появления, то я оказался бы ни при чём. ...Получается, что всё дело в обманутой надежде. Мне кажется, что со временем они все станут недовольны мной. Раз есть Дровосек, то ничего плохого случаться не должно - и, если всё равно что-то происходит, то кто виноват? Это плохо, стыдно, но только я не знаю сколько ещё это выдержу не подавая виду. Думал уже уйти. Дрома вместо себя оставить - у него силы больше и к жизни он относится легче, веселее. Мне тоже тяжело, особенно при неудачах, а этого ни один человек не желает замечать. Выходит, что, если хочешь помогать людям, то надо не только снаружи, а и внутри стать железным. Отгородиться ото всех. Какое там слово у Страшилы было... а, вот, па-ра-докс! А по мне, так большая гадость... Гуд смолк тогда, и дочь Гингемы видела, что он - как остывающий металл. Вот-вот опять восстановится прежняя броня. Странное вообще дело, но при всей своей чувствительности и эмоциональности, Дровосек не был уязвимым. Его открытость всегда была односторонней, в чём-то даже скорее видимостью, чем правдой. За то время, что Корина была в рядом с ним после прибытия в Басту, Гуд, не считая только самых первых моментов, когда надо было быть совсем уж слепой, чтобы не заметить как он потрясён тем живым приветом, который в виде дочери прежней возлюбленной ему послало прошлое, ни единого раза не проявлял малейшей слабины, ни на что не жаловался. И уж конечно ни о чём не просил гостью, ни о совете, ни, тем паче, о помощи. Дровосек ни словом не касался своих тревог, проблем, или даже просто поводов для волнения. Чародейка хорошо знала - чтобы постоянно демонстрировать доброту и участие необходима большая выдержка, такая, что она сама, если быть до конца честной, не могла по настоящему ею похвастаться. Теперь же железный мастер Гуд как бы поднял забрало. Чутьё ведьмы подсказывало, что этим необходимо воспользоваться - теперь же, незамедлительно! В эти краткие минуты Дровосек будет готов воспринимать её не просто как девочку, как младшую, находящийся на его взрослого, попечении, но сможет прислушаться - серьёзно, внимательно, к сказанным ею словам. Тонкий лёд, опасность всегда ходит рука об руку с возможностью: в другой ситуации, даже заподозрив что-то, Гуд вряд ли сразу даст волю гневу, а в таком состоянии... И, однако, Корина поставила всё на эту беседу, пришпорила собственную судьбу, ускорила события. Она созналась... - Я... должна рассказать кое о чём. У меня есть секрет. Если бы дело, как и раньше, касалось только меня, то я и дальше молчала бы о нём, но сейчас... Я вижу, что должна помочь вам, а главное - этому городу. Вижу - вы удивлены, мой друг. Наверное, будь я на вашем месте, то тоже изумилась бы. Но я действительно способна принести большую пользу Басте, тем, кто в ней живёт. Надежда других действительно налагает ответственность, может стать тяжкой ношей. И всё же нельзя уклоняться от неё, это трусость и предательство самого себя, если знаешь, что обладаешь силой, что многое в твоих руках, - дочь Гингемы говорила вдохновенно. Она сама не знала точно, считаются ли обманом слова, в которых, хотя отдельные факты и отличаются, уходят в сторону от истины, суть, намерение, позиция, остаются верными, - Я - волшебница, мастер Гуд! Это не фантазия, не мечты юной девушки, которая хочет отличаться от других. Это есть во мне, я не просто знаю, но использую, практикую магию. Впервые дар раскрылся, когда мне случайно довелось повторить несколько заклятий Гингемы. Они сработали и... знали бы вы, как я тогда испугалась! Сперва мне показалось, что это может быть злой шуткой ведьмы, жестокой издевкой: создать иллюзию, что у тебя есть удивительный талант, посеять зерно мечты о другом будущем - не служанки, пленницы, вынужденной приживалки, а свободного человека, что существует возможность бежать - чтобы после сломать и разбить её. Потом я думала, что это может быть побочным эффектом от какого-нибудь зелья. Мне приходилось помогать колдунье, смешивать для неё ингредиенты. Но их эффект рассеялся бы со временем. Гингема тоже должна были в какой то момент сделать открытой свою злую игру. Ничего подобного не происходило. И тогда... это была смесь страха с надеждой. Я думала, что если моя госпожа узнает, почует, догадается, то мне конец - старуха не потерпит даже призрака опасности, постороннего чародея в своей пещере. Самое большое чудо - что мне удалось остаться не обнаруженной до самой её гибели. Но потом, когда я вернулась к матери... Я почувствовала, что есть словно бы преграда, стена, которая отделяет меня от всех односельчан. Я видела такое, была способна на вещи, которые находились за пределами их жизни, пугали их, вызывали отторжение и злобу, хотя я хотела им только добра. Слишком живой и болезненной была память о Гингеме. Мне было тяжело. Меня никто не понимал. Может это только так казалось, но... После всех этих лет, когда представляешь себе как вернёшься - и всё будет хорошо, замечательно, так, что и лучше быть не может, живёшь этой мыслью, столкнуться с настороженностью и холодом - это было больно. Вот тогда мать и посоветовала мне уехать. Я попросила её не писать ничего о моих способностях, сказала, что сама решу когда об этом говорить и стоит ли это делать вообще. Но надеялась, что вы - именно вы, один из всех, меня поймёте. Человек, который так сильно настрадался от рук ведьмы, но получил и новые возможности. И стал непохож на других людей. Может и хочется быть с ними, как они, вместе, а всё таки ты - другой. Вам, Железному дровосеку, это наверняка знакомо. Поначалу мне думалось, что ещё не время, что надо узнать друг друга ближе, а после уже... Но нет. Тут больше, чем мои старые страхи. Вы, мастер Гуд, делаете большое дело. Я - с вами, Корина, пусть пока ещё маленькая, а всё таки волшебница. Вместе мы сделаем мигунов немного счастливее, вы и я. Если, конечно, вы мне позволите... Дочь Гингемы поначалу думала завершить фразу словами "если вы мне доверяете" - и только в самой последний момент передумала. В итоге у неё сбилось дыхание, интонация получилась странной. Она покраснела, злясь на саму себя. Всё это вместе пришлось как нельзя кстати. Железный мастер Гуд. Непроницаемое лицо. Однако шестым чувством чародейка уловила - он тронут. И - последний штрих. Самое убедительное из доказательств - действие. Парой быстрых фраз колдунья сотворила из воздуха крохотное дождевое облачко. Несколько невесомых капель воды упали на её лицо, когда тучка-невеличка стала подниматься всё выше к потолку комнаты, смещаясь к стене из-за сквозняка. Вот в этот момент Дровосек её и обнял. Это было жестко, почти что больно, но, конечно, Корина не стала об этом говорить. Даже если бы Гуд сжал её до хруста костей, всё равно она не издала бы ни звука. Гордость распирала её изнутри. Сработало! Самый важный из этапов её великого плана остался позади. Она победила! Потом было развитие успеха. Корина со слезами на глазах (и пусть только кто-то попробует упрекнуть её в обмане - более искренне ведьма ещё не плакала от радости никогда в жизни) сперва милостиво согласилась не подвергать свою жизнь опасности и не сопровождать Дровосека, когда тот идёт на пожарище, или в какое-то здание, которому грозит обвал. Затем же наступил черёд для горячей и прочувствованной просьбы: если помощь и труд чародейки не могут пригодиться там, где уже случилась беда, раз уж она станет только отвлекать там Гуда, заставлять то и дело на себя оглядываться, то пусть её делом станет предотвращение неприятностей, обустройство жизни в Басте. Но она ещё так юна, да в добавок - жевунья, уроженка другой страны. Если на что-то одно добрые мигуны, наверное, ещё могли бы закрыть глаза, то всё вместе... Никто не станет её слушать, а ей кажется недопустимым просто совершать какие-то поступки при помощи магии, не обращая ни на кого внимания. Вот если бы Дровосек, а он ведь всё таки король, хотя и никогда не напоминает никому о своём титуле и правах, дал дочери Весы - как никак, а своей бывшей невесты, какой-то формальный статус... Тут оказалось, что Гуд не знает слова "формальный". Между прочим, деревенской девочке, которая де была у Гингемы только невольной служанкой, его тоже понимать не положено, но сейчас, слава Торну, обошлось... Наскоро объяснив Дровосеку, что "формально" означает... не то чтобы не взаправду, но в просто в этом случае оно будет всё равно, что инструмент. Для большего веса и уважения. Потом уже за неё станут говорить дела, а вот поначалу очень бы полезно было Корине считаться принцессой. И ни сучка, ни задоринки! Всё прошло как по маслу! Гуд согласился, легко и даже ничего не вставляя от себя под диктовку волшебницы составил указ, согласно которому та отныне становилась Её Высочество. Да, да, так положено говорить! Это тоже - фор-маль-ность, дорогой Дровосек. Вам, чтобы всё было красиво и как полагается, тоже стоит подписаться не просто мастер Гуд, а Его Величество король Фиолетовой страны. Став принцессой, Корина могла уже, оглядываясь, само собой, на Дровосека, самостоятельно работать с населением Басты, предпринимать первые шаги в качестве правительницы. Начать чародейка решила с уже проверенного хода, вещи, в которой она знала толк. В основательно заросшем дворцовом парке был разбит и в кратчайшие сроки взращён могуществом магии дивный сад. Для собственного удовольствия дочь Гингемы завела ещё и цветник, но главным было, конечно, другое. Фруктовые деревья сгибались под весом громадных, спелых, небывало крупных плодов. Яблоки истекали медовым соком, груши отливали золотом, ягоды тёмного винограда были похожи на драгоценный аметист. Помимо привычных мигунам, в саду росли и невиданные яства. Колдунья припомнила всё, что только знала, так что - наверное, впервые за всё время, что стоит Баста, в городе появились манго, кокосовые орехи и инжир. Понятно, что вид эдаких чудес должен был разжечь в мигунах сильнейшее любопытство - на то и был расчёт. Сперва робко жались к ограде случайные прохожие, разглядывая через решетку невесть как возникшее за одну ночь изобилии, а скоро у дворца столпилась добрая половина жителей столицы. Отлично! Зрителей теперь достаточно - пора начинать представление. Из парадных дверей по сигналу Корины вышел донельзя важный (ох, и какой же болван!) стражник Понт, которого - специально по такому случаю, чародейка произвела в старшие стражники. Это звание она выдумала только-только, раньше его и вовсе не существовало, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы простак-мигун сиял так же, как и его начищенная кираса. В обязанности старшего стражника вменялось в числе прочего торжественное оглашение распоряжений повелителя Фиолетовой страны. Понт отнёсся к этому до того ответственно, что четыре раза повторил вслух текст указа перед тем, как отправляться выступать перед толпой. Хотя по правде сказать он был таким коротким, что его вполне можно было запомнить и увидев единожды. Прокашлявшись и обведя суровым взглядом сограждан, новоиспеченный старший стражник громко провозгласил: Мастер Гуд, железный (тут должно было стоять слово "несокрушимый", но в последний момент Дровосек, просмотревший заготовку указа, попросил его вычеркнуть, чтобы осталась одна только правда), победитель Бастинды (а вот это уже Коринин ответ: ты ведь в самом деле одолел ведьму - вот тебе и правда) и король Фиолетовой страны повелевает: отныне и впредь в моём дворце будет жить Корина Ланди, дочь моей возлюбленной Весы. Приказываю относиться к ней как к принцессе и второй после меня правительнице, слушаться её советов, помогать ей во всём. Волшебным искусством и живым умом будет она отныне направлять Басту и всю землю мигунов к лучшей жизни. В честь этого события и в память о нём учреждается праздник. Начиная с сего момента каждый второй понедельник месяца любой мигун может прийти ко дворцу и получить щедростью принцессы подарок из королевских запасов. Радуйся, честные люди! Помни, что за добро платится добром. Ура! С точки зрения чародейки эта концовка была уж очень назидательной, бьющей в лоб, но на ней снова настоял Гуд. Впрочем, она всё равно не особенно то и важна по сравнению с раздачей плодов-великанов. Корина лично вышла к людям с коризанками, давала фрукты в руки с добрыми напутствиями и самой радушной и доброй улыбкой, на какую только была способна. В будущем, когда придёт черёд второго и последующих праздников, принцесса обязательно наведёт здесь порядок, однако сейчас ей приходилось терпеть толчею и суматоху, потому что в ней и был смысл. Волшебница оказалась в самом центре круга, к ней прорывались, распихивая соперников локтями, её звали, клянчили, искали её милости. Какой-то час усилий - и они все признают в ней распорядительницу, правительницу, принцессу. Руку дающую. Кто-то будет ворчать, конечно. Найдутся сомневающиеся, подозрительные. Но для большинства, для всех тех, кто, поедая с удовольствием свой подарок, будет рассказывать домочадцам о сегодняшних событиях, Корина раз и навсегда, несмотря на страшное и непонятное магическое могущество, сделается той, от кого можно ожидать хорошего, получить награду. Доброй волшебницей, в отличие от никогда, ни с кем и ничем не делившейся Бастинды. Первый шаг... А за ним, конечно, последовали и другие. Не прошло и двух дней, как принцесса озвучила через Понта новую порцию повелений. Дровосек был при этом не то чтобы пассивен - он внимательно смотрел что публикуется от его имени, вносил коррективы, однако податлив и всегда в итоге соглашался с тем главным, чего добивалась чародейка. Даже тогда, когда некоторые вещи явственно ему не нравились. Например, как ни убеждала его колдунья, Гуд, кажется, так и не уяснил, или скорее не захотел понять зачем нужно создавать королевский двор. И, тем не менее, одобрил и этот указ. Корина всё чаще замечала, что Дровосек рад любой возможности угодить ей. По особенному свету в глазах - самом живом элементе железного лица, а с недавних пор - и по мощному, гулкому биению шелкового сердца мастера Гуда, которое отчётливо слышалось даже сквозь броню его груди. Неужели она так успешно сыграла свою роль, стала так хороша сама, что Дровосек... влюбился в неё? Это казалось невероятным, даже диким, заставляло то краснеть, то бледнеть от безумных мыслей, которые дочь Гингемы гнала от себя, как неуместные, несвоевременные, мешающие идти к цели, овладению власти в Фиолетовой стране. И всё же не задумываться о ином владычестве - том, что имеет ладная и юная девушка над мужчинами, видимо даже железными, для Корины становилось всё труднее. Жаркие, насыщенные до предела дни. Она показывала Гуду свою магию - конечно, ничего серьёзного, или раскрывающего её с иной стороны, показывающей, что маленькая волшебница опасна - по большей части фокусы, чтобы произвести впечатление, заинтриговать, растрогать. Только вот колдунья стала ловить себя на том, что ей и самой нравится выдумывать всё новые изящные чудеса, интриговать, завораживать Дровосека. Подготовка всё новых распоряжений, знакомства, встречи. И, конечно, проходы по Басте, где ведьма сперва с сострадательным, а затем, поняв, что это работает лучше, с величественным и даже нарочито небрежным видом стала творить при помощи своей магии самые разные вещи на пользу и потеху горожанам. Дивный фонтан, в котором в определённый час каменные цветы становились настоящими, а вода начинала пахнуть чудесными ароматами луговых трав (Корина не без удивления осознала, что многие из них помнит ещё по урокам матери и походам с ней в поля), новый выводок глиняных людей, на сей раз нарочно сделанных карликами, которым создательница повелела без устали бегать по всему городу, собирая мусор и вычищая грязь от рассвета и до заката. Чего, правда, мигуны не знали, так это того, что уже после захода солнца все те же маленькие помощники докладывали колдунье что и где они слышали за минувший день. Особенной сообразительностью глинянноголовые коротыши не отличались, и всё же позволяли волшебнице быть в курсе большинства основных новостей. Вообще дочь Гингемы, верная своим принципам, не собиралась делать всю работу за столичных жителей. Привести Басту в порядок, сделать её красивой, прибранной - и достойной своей новоявленной принцессы, да, несомненно. В остальном же добрые дела разумнее дозировать - чтобы подданные лучше распробовали их, прониклись благодарностью, а главное - поняли, как велико значение чародейки для из жизни и благополучия. И Корина, шествуя по улицам, обыкновенно только исправляла коротким движением всевозможные досадные мелочи - покосившиеся заборы, выбитые булыжники мостовой, поломанные ветки деревьев, сдвинувшуюся черепицу. И, конечно, не забывала про зрелище и приятные мелочи. Зеваки, если они при виде колдуньи вели себя почтительно, а ещё лучше - выкрикивали здравицы в её адрес, могли обнаружить у себя прямо во внезапно набухшем кармане какую-нибудь немудрящую сладость, вроде петушка на палочке, девушки - красивую ленту, или маленькую веточку ландышей, над головами у детишек могло взорваться с множеством искорок взявшееся из ниоткуда волшебное конфетти. Очень скоро чародейку стали привечать везде, где бы они ни появилась. Хотя Корина и стремилась сохранять голову холодной, пыталась сохранять дистанцию, но не могла отрицать, что это всеобщее дружественное внимание ей приятно. Конечно, ещё очень далеко было до тех восхищения, благоговения и любви, к которым дочь Гингемы стремилась и рассчитывала вызвать в мигнуах позднее. И всё равно даже словно с маленькой ложечки распробованные, как намёк и предчувствие будущего, слова, действия, выражения лиц горожан, встречающих свою принцессу (и нет, что бы там ни говорила колдунья Гуду, но это точно не фор-маль-ность, уж во всяком случае не теперь!), заставляли разливаться в груди у волшебницы приятное тепло. Столько лет, проведя на положении бродяжки приживалки, она должна была оставаться тихой и скромной, незаметной настолько, насколько это было возможным для неё, чтобы скрыть свою силу! Да и приёмная мать не склонна была баловать ученицу комплиментами и похвалой даже тогда, когда ей что-то удавалось. Сейчас Корина казалась сама себе цветком, который, прежде плотно закрытый, теперь под нежными и ласковыми лучами солнца, в блестящих утренних росах начинает раскрывать свои лепестки, чтобы поразить всех вокруг, приковать к себе взоры - и уже не отпускать их из плена! Ведьме нравился и сам город, его виды и ритм, иной, недеревенский масштаб. Если в прошлом все эти похожие одно на другое сёла можно было понять и узнать совершенно за пару неспешных прогулок, то Басту чародейка исследовала, посещая то один, то другой квартал. Здесь было больше диковин, талантов, маленьких, но занятный и приятных событий. Дочь Гингемы с интересом ознакомилась с работой ювелиров, стеклодувов, зеркальщиков - всех тех специалистов, которых, конечно, не встретишь в каком-нибудь притулившемся у лесной опушки посёлке. Музыканты, художники... Корина уже присматривалась к некоторым из них с особенным вниманием, мысленно составляя купаж, заполняя вакансии в своей будущей свите. Иные, понимая, кто теперь будет задавать моду, сами начинали искать встречи с принцессой, пытаясь при этом произвести возможно лучшее впечатление, продемонстрировать свои самые привлекательные стороны. И это тоже было приятно. Так мало времени прошло - а она уже стала тем стержнем, осью, вокруг которой вращается, ускоряясь, столица, к которой скоро присоединится вся страна! Танец... Чародейка подумывала о том, чтобы взять несколько уроков. Когда начнутся приёмы и балы, то она должна быть безупречной во всём. Понятно, что найдётся достаточно льстецов, которые станут отвешивать комплименты даже если она отдавит им все ноги, но сама колдунья желала чувствовать себя царственной, не только силой да хитростью пробившейся к цели, а идеально подходящей к занятому в обществе месту. Множество прежде смутных, только в отдалении существующих, размытых и неясных возможностей стали на глазах обретать форму, становиться на повестку дня. И ничто не мешает! Не останавливает! Нет никаких преград, даже малых камушков на пути... И вот это сочетание свободы, благополучия, ясности перспективы с осознанием того, что она всё ещё под прикрытием, что она должна хранить свои главные секреты, что полагаться, кроме себя, не на кого, создавало временами такую ужасную мешанину чувств в сердце, что на несколько минут, редко больше, однако и их хватало, всё вокруг словно бы меняло знак и цвет. Нет, даже не так - начинало казаться декорацией, за которой некая сила, уже давно всё про неё знающая, играет, как на струнах, на её нервах. На нитях души волшебницы. Но при этом уже вынесла свой беспощадный приговор. Это, конечно, лишь образ. Ни единой секунды Корина не верила в реальность чего-то подобного. Но эти мгновения... Ей могло с невероятной отчётливостью и достоверностью представиться, что идущий рядом с нею Гуд успел по какому-то пока непостижимому для неё, но надежному следу всё понять, что он замолчал не спроста, а принимая тяжкое внутреннее решение. Злые ведьмы должны быть истреблены в краю Торна - и вот сейчас, даже без обвинений и вообще лишних слов, невзирая на чувства Гуда к ней, а, пожалуй, наоборот, из-за отдачи, от боли обмана, безжалостный вердикт будет вынесен, сверкнёт топор, покатится отсечённая голова с чёрными волосами. Её, дочери Гингемы. Случалось место Дровосека занимала Тализа, которая уже давным-давно всё поняла, она знает - и только ждёт удобного момента, чтобы начать торг, а потом всё равно предать. Нерациональный, но такой сильный страх, доводы, которые она скоро отбросит как глупые, смехотворные, но пока что имеющие чудовищную власть и силу. Или Дром. Вот здесь уже у страхов есть какая-никакая действительная основа. Впервые увидев железного исполина Корина, со многими вещами сталкивавшаяся за свою жизнь, бывавшая даже в лесу Призраков, ощутила таки, как пробежал по спине холодок лёгкого трепета. Громадный, как живая башня, сильный и прочный, великан выглядел очень внушительно. Не хотелось оказаться той, что станет у него на дороге, превратится в противника. Как назло, Дром почти сразу невзлюбил гостью Дровосека. Нет, едва ли он мог что-то заподозрить - слишком уж был прост, если не сказать глуп. Скорее это была просто ревность маленького мальчишки, недовольного, что он со своими шалостями перестал играть роль всеобщего любимца, отошёл в тень. Именно по-детски гигант пытался перетянуть на себя внимание Гуда, дискредитировать чародейку, а иногда просто чем-то досадить ей. Он вызывался помогать Дровосеку в любом деле (в том числе, конечно, и в тех, где реально только мешал), отпускал как бы в никуда фразочки о недостатках девчонок, или о вредных колдуньях, которые придумывают всякие правила, которые только всем мешают, вместо того, чтобы просто жить честно и весело. Всё, чем раньше занимались совместно Дром и Гуд, было возведено в статус ритуала и в то же время секрета, к которому "всяких по-сто-рон-них" нельзя допускать близко. А ещё железный исполин взял за правило играть с Кориной в прятки-пугалки. Не заметить при этом скрывающегося за дворцовой стеной, или присевшего за парой особенно раскидистых дубов в парке великана было невозможно даже при желании. Впрочем, когда тот выскакивал, скаля зубы, размахивая руками и дико воя, то это и впрямь было тем ещё зрелищем. Сердце начинало частить с ударами хотя бы только из опасения, что не особенно ловкий гигант может споткнуться обо что-нибудь ненароком и с разгона рухнуть вниз, давя в лепёшку всё и всех, кому не посчастливится оказаться в этот момент поблизости. После первых нескольких раз дочь Гингемы до того допекло это дурацкое занятие и фамильярные подколы Дрома, что она даже хотела как-нибудь сама превратиться в кого-то здоровенного и страшного, чтобы отплатить великану его же монетой. То то опешит! Однако вышло даже ещё лучше - Гуд стал так строго отчитывать Дрома за его проделки, защищая Корину, что каждый такой разговор неминуемо приобретал черты ссоры, и не умеющий вовремя остановиться исполин неизменно уходил разобиженным на весь свет, а Дровосек оставался за него оправдываться. Ещё пара-тройка таких стычек, и Гуд, раньше относившийся к Дрому как к ученику - и даже больше того, если судить по некоторым его рассказам, в самом деле отошлёт великана "погостить" в Изумрудный город. Дровосек уже один раз заговаривал с волшебницей об этом. Та благоразумно не стала настаивать и даже сама извинялась за тот разлад, который с её появлением возник в прежде такой крепкой дружбе - чем, разумеется, только сильнее заставляла Гуда испытывать чувство стыда. Нет. Дром ничего не понимает и не сделает. Он не опасен. Корина знала это, но как-то раз, увидев, как великан ради какой-то очередной своей шутки (воду из камня он что-ли выжать пытался) обхватывает и крошит в кулаке громадный булыжник, представила себя на его месте. И временами, когда этот образ возвращался к ней на ум, с большим трудом могла сохранять в обществе гиганта спокойствие. А ведь с Дрома станется с радостным хохотом размозжить ведьме голову без секунды сожалений и сомнений - ведь она то плохая и лживая, а он хороший... Скверно воспитанный железный мальчишка с ветром в голове и мощью доброй сотни людей -надо ли придумывать что-то страшнее? Несколько раз волшебница задумывала прямо попросить Гуда открыть прежний флигель Бастинды. Это было бы нетрудно объяснить тем переустройством, которая она затеяла во дворце в целом, необходимостью содержать всё здание в чистоте, не исключая никаких его частей и углов. Ведьма даже могла специально вызвать мышей, или тараканов для прикрытия - вот мол, плодятся за опечатанными дверьми. Была мысль и о том, чтобы сыграть на стремлении Дровосека опекать и защищать свою подругу-чародейку. Дескать ей неуютно спать, зная, что вот уже много лет нетронутым стоит место, где Бастинда вершила свою черную магию. Может быть даже заявить, что ей физически неприятно находиться рядом с эти местом, что она чувствует засевшее зло, из-за которого болит голова и пропадают силы. Всё равно Гуд ничего не смыслит в волшебстве, и при этом верит Корине. Каждый раз она останавливалась в самый последний момент. Слишком важная, слишком деликатная задача - наложить руки на книгу Торна! Что если её попросту выбросят не распознав при уборке? Или - а с Дровосека станется - все вещи прежней правительницы Фиолетовой страны могут вытащить, да и сжечь вместе с "засевшим злом", сгубив все великие секреты! Впрочем, наверное книга создателя Волшебной страны умеет как-то защищать себя от угрожающих её простофиль. Только поди попробуй завладеть потом незаметно оборонявшимся на глазах у всех фолиантом! А свободного доступа в одиночестве в такое опасное с его точки зрения место Гуд не даст Корине никогда - и именно потому, что неравнодушен к ней, в первую очередь. Всё вздор! Пробраться туда тайно - вот единственный действительно подходящий вариант! А это ты сделать боишься. Не столько того, что может тебя ожидать внутри, или даже снаружи по выходу из покоев Бастинды - во всех случаях сил у тебя сейчас хватает, сколько неверного движения, ошибки. Тяжко бездействовать. И жутко оступиться, разрушить так прекрасно и стремительно сложившуюся мозаику. Все эти улыбки, добрые слова, забота Гуда - взять и зачеркнуть самой. Так легко идти на риск, когда терять нечего... Снова не у кого, как и всегда, спросить совета. Только себе можно доверять! Только себе. А люди, даже колдуньи, время от времени делают промахи... Корина сидела у окна и хотела отрешиться от всего, взлететь, обернувшись птицей, в поднебесье, чтобы там посылая дружеский привет облакам, ухватить за хвост яркую, как солнечный луч, идею. Или даже просто позабыть на время обо всех тайных планах и ходах, вдохнуть ни с чем не сравнимую свежесть воздуха, разлитого в вышине. Днём нельзя - слишком много внимания, а ей пока не хотелось бы демонстрировать такие свои умения. Придётся терпеть до заката и ещё чуть дольше - если она не спустится к ужину, то Дровосек может обеспокоиться. Стоп! ... Да, именно! Этой ночью. Обернуться, пока все спят, быстрокрылым соколом, окунуться в лунный свет - и, следя зорким глазом сверху, попытаться отыскать Нарка! И повторить через день, если сразу не получится! А после ещё и ещё раз. Увидеть его, потрепать за загривок. Надежного. Своего. Послушать что он скажет. Может быть, даже всего скорее, поступить потом всё равно по-своему. Но - уверенной, твёрдой. Давшей обещание - при нём, вслух, а потому обязанной непременно его выполнить. Ему можно будет выговориться. Честно излить душу, без утайки. Дочь Гингемы даже и не подозревала, что ей может так сильно, остро, почти яростно этого хотеться. Железнозубый, верный, преданный, примет любое её решение... Где ты, серый друг? Жди. Скоро свидишься со своей хозяйкой...