вытаскивай меня.

      — Слабохарактерное подобие человека. Ты не смог выполнить столь простое поручение ценой своей свободы, неужели я чего-то не знаю о тебе? С каких пор всеми любимый «дядя Чес» имеет педофильские наклонности? — голос главы семьи звучит холодно и грубо, отчего хочется хотя бы сквозь землю провалиться, дабы не слышать. Таким Себастьяна мужчина не видел давно, еще со времен неудачной стрижки Хэви в школе.       — Да я это ценой жизни не сделаю! Какие бы пытки ты мне не устраивал, я просто не смогу, понимаешь? На кой черт это тебе вообще нужно, блять? Ты настолько ненавидишь Ди, что готов пойти на такое? — Чес старается быть как можно тише, разговаривая «громким шепотом». Не очень хочется, чтобы виновник этого всего услышал их разговор. Может неправильно понять.       Глэм встает с места, поправляя очки и выглядя, на самом деле, довольно угрожающе. Проходит стол, ставая сзади непонимающего Чеса и медленно помещая руки тому на плечи, сильно сжав.       — Понимаешь, друг мой, я не очень хочу посвящать тебя в свои планы на будущее и на Ди особенно. Это все тебя просто не касается, — холодные руки проходят выше к цепочкам на шее, цепляя одну из них пальцами, наматывая на руку и зажимая, перекрыв доступ к кислороду. Наблюдает за дергающимся шатеном который пытается схватить хоть немного воздуха, но все попытки оказываются безуспешными. Конечно, он не собирается его душить, просто предупреждает.       — Повторюсь: в твоих интересах помочь мне. Уверяю, никто не пострадает и все выйдут из воды сухими и счастливыми. Или ты хочешь умереть такой никчемной смертью по причине: цепочкой задушили? Глупый, — Глэм немного попускает аксессуар, а Чес клянётся, что больше никогда в жизни не наденет что-то подобное. Голова кружится из-за резкого прилива кислорода и он хватается за шею руками, выдергивая цепочку с, не очень то и сопротивляющихся, пальцев.       — Просто хочу напомнить тебе про то видео, о котором ты, кажется, забыл. Оно ведь сыграет мне на руку. Поверят мне, а не тебе, понимаешь? У тебя ведь и доказательств своей невиновности нет, — снова эта жуткая улыбка и тощие руки, тянущиеся к второму ящичку снизу, доставая оттуда шприц с подозрительной жидкостью. — А чтобы тебе было проще, я немного помогу. Надеюсь, ты не против… Хотя у тебя и выбора особо нет, — тихая усмешка и резкая боль в ноге, сопровождающаяся тихим «Блять».       — Что это?! Какого хуя, Глэм?! — Чес хватается за ногу, шипит и дергается, но боль проходит нескоро. Белобрысый же наугад ткнул иголкой, но попал, на удивление, в нужное место. Пусть и не лучшим способом.       — Ничего смертельного, Чес. Просто ты выполнишь мою ма-а-аленькую просьбу минут через сорок. А пока можешь идти, но не далеко. Мы с Вики хотели поехать на мото-фест, поэтому посидишь с детьми. И если ты запорешь все как в прошлый раз, я тебя уничтожу, — мужчина натягивает привычную улыбку на лицо, выбрасывая шприц в мусорное ведро и проходя к выходу, дожидаясь, пока шатен покинет кабинет первым.

***

      Вся семья, включая Чеса, дергающегося от любого звука или резкого действия, собралась в гостиной. Глэм хотел поделиться некоторыми новостями что касаются ближайшего будущего. И если темноволосый примерно понимал, что тот будет говорить, то все остальные понятия не имели. Но, если честно, ему было совсем не до этого: коленки едва ощутимо дрожали, руки не могли найти себе места, дыхание постоянно сбивалось. Мужчине было откровенно хуево, потому что только это слово идеально способно описать нынешнее состояние.       — Мы с Вики уезжаем на ежегодный фестиваль байкеров. Она очень ждала его, да и я тоже. За вами, Ди и Хэви, присмотрит Чес. Впрочем, думаю, вы не очень удивлены. Нас не будет не больше двух суток, вы даже соскучиться не успеете, — глава семьи в последний раз дает краткий инструктаж по поведению в разных ситуациях, обнимает на прощание сыновей, захватывая вещи и выходя с женщиной на улицу, многозначительно кивнув другу. И только шатен знал, что этот жест означал.       — Дядя Чес, Вы приболели? Выглядите как-то… не очень, — сразу, так в лоб, спрашивает Хэви и Чес впервые хочет послать его куда подальше. Ему совсем не до этого. Сейчас хочется снять это чертово напряжение, что ужасно больно тянет в области паха, и появление которого он сначала даже не заметил. С таким букетом симптомов резко накатившая волна жгучего возбуждения ощущалась как обычная вещь.       Мужчина ловит на себе пару заинтересованных голубых глаз и в мыслях чертыхается, потому что взгляд Ди в этот момент кажется ему самым невинным в этом ебаном мире. После слов его младшего брата словно ослепляющим флэшбеком озаряет воспоминание вчерашней ночи, где светловолосый спрашивал у него тоже самое. Только более мягко, наверное.       — Да нормально все, — врет Чес, отмахиваясь от рыжего рукой и криво усмехаясь. Потому что иначе у него просто не выходит. Кажется что одно неверное движение или очень глубокий вздох и все. Взорвется к чертям. Не будет у них больше «дяди Чеса». Но, наверное, это было бы к лучшему.       — А, ну, ладно. У меня через десять минут финальная битва в игре, можете не заходить в комнату? А я посуду вечером помою, обещаю! — и будь Чес сейчас в норме, отпустил какую-то шутку, но сил хватает лишь на короткое «Ага, вали» и шумный вздох. Ему определённо точно нужно успокоиться. Не сорваться. Не думать о Ди.       О его приглушенно голубых, почти серых, глазах, бледных веснушках на вздернутом носе и впалых щеках. Интересно, а на ключицах и плечах они есть?       Хах, было бы все так просто, как ему казалось. Не думать о Ди не получается совсем. Он засел в голову и, кажется, уходить оттуда совсем не собирается. Забавно, но Чес никогда не сравнивал его с отцом. Да, внешне они имели похожие черты, но почему-то даже в мысли не приходило провести параллель между Ди и Себастьяном в молодости. Слишком разные. Слишком непохожи. Все слишком.       — Эй, ты слышишь? — голубоглазый щелкает пальцами перед откровенно залипшим Чесом, пытаясь привлечь хоть немного внимания. И сколько он уже слов пропустил, пялясь в одну точку и представляя разные сцены со старшим сыном Глэма? Скорее всего много, так как тот выглядит недовольным. — Говорю, можешь мне помочь? У тебя хорошо выходит играть на гитаре, научишь?       И Чес не знает, что им движет в этот момент: гипноз из-за этих щенячих глазок или дикое, до ужаса болезненное возбуждение, но соглашается. Соглашается ровно через пять минут в комнате мальчика, только сейчас заметив отсутсвие рыжеволосого. К лучшему. Ушел играть уже.       Ди слабо улыбается, хватает то, что Чес назвал бы недоразумением, а не гитарой, и убегает наверх в свою комнату, скорее всего подготавливая место для будущих уроков, провести которые «учитель» вряд-ли сможет. В таком-то состоянии ему хотя бы до комнаты добраться, не то что аккорды играть. А уж тем более слушать, как их пытается повторить мальчишка.       К огромному счастью до комнаты он все же добрался без приключений, удержавшись на лестнице и умудрившись даже не поскользнуться на ровном месте. Он все еще не понимает того, за какие грехи ему теперь приходится так отдуваться, но выбора не остаётся от слова совсем. Да, мужчина будет держаться до последнего, постарается не тронуть Ди и пальцем, но это делать уже слишком сложно. Любая мысль о мальчике бросает тело в жар, а в области паха становится ужасно больнее.       — Я войду, да? — сквозь зубы произносит шатен, натягивая слабую улыбку на лицо. Стараясь выглядеть расслабленно и спокойно. Ему не больно. Он терпит. Ди не пострадает.       — Ага. Садись на стул, я буду напротив. Короче, с теорией я знаком отлично, могу пересказать все что спросишь, а вот практика… проблемы именно с ней, понимаешь? Я не могу зажать эти чертовы струны так, чтобы не задевать соседние. Не знаю что со мной не так, я… Ты чего? — Ди резко затыкается, уже окончательно отказываясь принимать вранье Чеса о том, что все в порядке. Он ведь не слепой. Тут ничего не в порядке.       — Т-ты рассказывай, рассказывай. Я слушаю, — говорить выходит плохо. Язык заплетается, будто не слушает его, словно отдельная часть тела, не имеющая к мужчине никакого отношения. Но он ведь старается.       Взгляд мутно цепляется за оголенную шею подростка, что сейчас была без чокера, ползет ниже и замечает худые руки, сжимающие инструмент как-то слишком сильно. Ди волнуется? Серьёзно, за него? За никчемного, нахуй никому не нужного хиппаря? Или же за себя самого, что более вероятно. Чес наверняка утверждать не может.       Ди встает с места, бросает гитару на кровать и хватается рукой за голову, сжимая волосы. У него в голове правда не укладывается, почему же этот человек настолько упрямый. И ладно, если бы это заметил только он, но Хэви. Даже младший брат, обычно витающий в облаках, учуял что-то неладное. А это уже серьёзно. Это просто нужно обсудить.       — Почему ты не хочешь говорить о своем состоянии? Хватит врать, тебе же пл… — мальчик не успевает и слова сказать, как большая ладонь крепко зажимает рот, лишая возможности говорить. Вторая же заламывает худые руки над головой. В этот момент худоба Ди сыграла против него: он беспомощный перед мужчиной, что в два раза больше. В глазах читается испуг и непонимание, мальчишка даже сопротивляться пытается, но все тщетно. Чес держит слишком сильно.       Светловолосый дергается, пытается вырваться, даже ударить хочет, но его всем телом вжимают в стену, обездвиживая полностью. Светлые глаза непонимающе метаются то к мужчине, то к своим заламанным рукам. Он правда не понимает что происходит и в какой момент добрый дядя Чес превратился в это. Когда-то же сам клялся, что ноги переломает всем, кто обидит его или Хэви, а сейчас… Сейчас сам делает больно. И пока что только морально, на физическую боль он давно забил, еще после того самого разговора с отцом и гитарой. Вот тогда, когда рука с лезвием с огромной ненавистью резала запястье, оставляя яркие шрамы, тогда было действительно больно.       — Если ты будешь громким мне придется завязать тебе рот. И поверь, в твоих же интересах не издавать лишних звуков, — в полголоса говорит Чес, убирая руку со рта подростка только после слабого кивка, но будучи готовым снова закрыть его какой-то тряпкой или типо того. Ему ужасно не хочется делать это все, но иначе не может. Устал терпеть боль, чертов эгоист, думающий только о себе. Его будто… подменили. Он просто не видит другого выбора, и это, пожалуй, хуже всего: делать что-то помимо своей воли не будучи способным прекратить это. Но себя Чес не жалеет, а вот Ди — да. Он ненавидит жалость. Считает это самым мерзким и лицемерным чувством, но сейчас искренне жалеет подростка.       Быстрым движением развернув подростка к себе спиной, он срывает черную футболку и цепляется взглядом за красивую спину, усыпанную родинками и мелкими веснушками на плечах. Да, они есть. И выглядит это как передоз для эстета. Идеально. Просто идеально, других слов и не подобрать.       — Я не хочу. П-пусти мен-ня, — голос мальчика предательски дрожит, выдавая страх с потрохами. Он еще раз дергает руками и тихо всхлипывает, сильно кусая губу. Сейчас меньше всего хочется поддаваться эмоциям, нужно сохранять здравый разум, может, придумает еще что-то, дабы спастись. Да, тут даже ежу понятно, что ему пиздец, но надежда умирает последней, ведь так?       — Молчи! Заткнись, ладно? Я не хочу и слова слышать, просто, блять, молчи, — шипит Чес, сжимая руки на талии мальчика, но вовсе не для того, чтобы сделать больно. Руки его не слушаются, он просто отключает мозг, старается не думать о происходящем, чтобы было хоть немного легче. Выходило, кстати, не очень, потому что каждый всхлип отдавал тупой болью в груди, а дыхание перехватывало. Хотелось придушить себя.       А Ди молчит. Не говорит ни слова сжимая руки в кулаки до побелевших костяшек. Терпит.       Он понимает, что уже ничего не сделает. Процесс запущен и только чудо может остановить его. Но чудес не бывает, это Ди тоже понимает.       Все происходит словно в тумане и только прикосновения к собственному, ставшим ненавистным за считанные минуты, телу оставляют его в сознании. Руки Чеса не были грубыми, сам мужчина словно старался не сделать больно.       Когда он его раздевал, ладони нежно, но резко проходили по впалому животу и острым ключицам, и это происходило скорее невольно, но насколько бы аккуратным не старался быть Чес, было больно. До безумия больно, неприятно, противно от себя же. Им просто пользуются словно игрушкой, которую после выбросят под отвратительную погоду на улицу, потому что порченные вещи никому не нужны. Если после всего этого Ди выживет, то закроется в своей комнате навсегда и не подпустит ни одну живую душу. Не сможет.       Чес действует быстро, как ему и хотелось, надавливая на бледную спину и заставляя Ди нагнуться, все еще держа его руки одной своей, надеясь потом не оставить синяков. Подушечками пальцев он чувствует что-то шершавое, хмурясь и на мгновение забывая как дышать.

— Нет. Не спрашивай ничего, ладно? Я в любом случае не скажу, — отдернув ладонь и закатав рукав назад, шепчет Ди, опуская взгляд в пол. Наверное, спалив порезы перед папой, он бы не чувствовал себя ТАК неловко, как перед Чесом, но подросток действительно благодарен ему за то, что тот понимающе кивнул. Да, разговора было не избежать, но сейчас они оба не готовы к нему, это даже видно.

      — Блять, малой, — одними губами на выдохе срывается с губ Чеса, но он не останавливается. Все его моральные принципы полетели к чертям, заставляя злость неприятным горячим потоком разлиться по всему телу. Он сжимает руки еще сильнее, наклоняя Ди ниже, слыша плач, но не отпускает.       На подготовку уходит не так много времени, как хотелось бы, поэтому Чес просто надеется, что не порвет мальчика. Но сначала он все же убеждается, что бояться нечего, не выдерживая и оставляя легкий поцелуй на шее подростка, видя как тот неприятно дергается. Свои джинсы приспускаются вместе с бельем и становится намного легче, пусть член болезненно ноет, прося уделить себе максимально много внимания. Чес делает первый толчок, шумно выдыхая.       И, блять, это было невероятно приятно. Почти настолько же, насколько больно, потому что внутри было ужасно тесно. Горячая плоть обхватывала его по всей длине, приятно сжимая, словно в кулаке. Чес поддался бедрами назад, выходя наполовину, и снова резко входя в послушное тело. И кто знает из-за чего именно оно было послушным. Не благодаря удовольствию уж точно. Чес ускорился, сильнее сминая рукой чужую ягодицу, замечая, как пальцы блондина так сильно сжались в кулаки, что оставляли кровоподтёки от ногтей на ладони.       По началу Ди лишь громко плакал, задыхаясь из-за собственных всхлипов и слез, позже, когда сдерживаться просто не получалось, кусал губы до крови, отвлекаясь на другую боль. Уж это приятнее, чем когда тебя насилует лучший друг твоего отца.       Эмоции зашкаливают, переполняя все небольшое тело подростка с головой. Ему не нравится абсолютно все что делает Чес: не нравится чувствовать его в себе, на себе, даже рядом. Руки он, конечно, отпустил, но это мало чем спасло ситуацию. Разве что теперь он сжимал их сильнее, больно впиваясь в нежную ладонь ногтями, чувствуя свою же кровь. Взгляд мутный из-за пелены слез, но и смотреть сейчас не хочется ни на что. Хочется умереть. Вскрыться в ванной, как бы банально это не было. Ну или повеситься на крайний случай. Сделать с собой что угодно, лишь бы перестать чувствовать ЭТО.       Чес не слышит его. Он вообще ничего не слышит, даже не пытается, он словно животное впивается в мальчика, оставляя на теле кучу синяков от рук, которые все еще не ощущает как свои. Это все длилось бы для Ди примерно бесконечно, если бы не всё еще детское сознание, так вовремя отключившееся в столь… стрессовой ситуации. Это ведь считается за стресс? Разумеется. Еще какой.       И только безжизненное на вид тело мальчика, медленно сползающего по стене, возвращает мозги Чеса на место. Он отскакивает от Ди, натягивая белье с джинсами и дрожащими руками пытаясь застегнуть ширинку, что выходит раза с третьего. Перед ним на холодном полу лежит совершенно голый и заплаканный Ди с запачканными в собственной крови руками и губами. И это сделал Чес. Это он виноват. Из-за него случилось это все. Только. Из-за. Него.       — Нет, нет, нет. Этого быть не может, это не я… Это… Н-не я, — мужчина рвано дышит, поднимая тело Ди с пола и укладывая на кровать. Совсем не знает, что сейчас делать, потому что ему и в голову мысль о подобном прийти не могла. Он сделал то, за что был готов убить любого: покалечил детскую, такую хрупкую, как и сам Ди, психику. И какой ценой? Всего-то свобода.       — Этого не может б-быть, это не я, — Чес что-то невнятно шепчет себе под нос, пока одевает Ди хоть во что-то. Этим «что-то» оказываются боксеры и рубашка, которую застегнуть просто не получилось. Из глаз, словно проживая своей жизнью, текут слезы, даже не думая останавливаться. Но Чес не всхлипывает, они просто есть, пусть примет это как факт. Даже не убирает их, пусть и мешают немного.       — Д-ди, мальчик, я… Извини. Прости. Прости меня, — он медленно, на ватных ногах, отходит к дверям, захлопывая рот рукой. Не может смотреть на такую картину. Это выше его сил. Единственное, что сейчас очень хочется, так это врезать себе. Отпиздить себя как последнюю суку, мучить до смерти. Уничтожить. Чтобы такое отродье не навредило больше никому. Но духу хватает только для побега. Как последний трус, не зная куда, главное подальше от этого дома. Подальше от Ди.

***

      Глэм аккуратно открывает дверь в жилище, вешая ключи на маленький крючок и подмечая отсутствие обуви Чеса возле выхода. Он решил вернуться раньше, как и было в плане, оставив Вики, которая не очень то и сопротивлялась, на фесте. Минимум два дня у него будет на осуществление своего плана. Если Чес, конечно, поступил как хороший мальчик.       Мужчина ставит рюкзак на диванчик, думая разложить вещи — спешить то ему в любом случае некуда, но тихие шаги вперемешку со всхлипами привлекают на себя внимание первыми. Ди.       Подросток даже не видит отца, только что пришедшего домой, вытирая потекшую тушь с подводкой с идеального лица. У Глэма аж дух перехватывает от того, как красив его сын сейчас. В таком виде. Несчастный, нужен только ему одному, хах. Мальчик держится за живот рукой, но к коже не прикасается, прикрыв ее тонкой тканью от рубашки, в которой и очнулся. Ему хочется пить. Безумно хочется чего-то холодного, чего можно залить в себя и почувствовать хоть немного облегчения. Ему сейчас совсем не до отца, что стоит и с каким-то фанатичным восторгом осматривает своего ребенка.       Слезы течь так и не перестают. Почему Чес сделал это с ним? Он считал его своим другом, доверял.       — Ох, Ди, что случилось? Ты выглядишь очень плохо, у тебя жар? — словно черт из табакерки появляется старший блондин, делая очень удивленный вид, да так, что сын ему даже поверил. Он вздрогнул всем телом, выпуская из рук стакан, который одним только чудом не разбился. В этот момент отец единственный, кого он, частично, не боится. Это же папа. Папа больно и плохо не сделает, правда? И совсем уже не важно, что было тогда с гитарой. Это другое.       — Он-н сначала был обычным. Улыб-бался даже. Хэв-ви… Хэви спросил что не так, а он отм-махнулся. Сказал что все хор-рошо, а это не так, — хрипло начинает Ди, заикаясь, проглатывая некоторые буквы, пытаясь спрятать тело в рубашке, чтобы чувствовать себя хоть немного лучше. Он жмурится, когда прохладная ладонь довольно мягко ложится на вьющиеся волосы, но, когда опасности не чувствует, словно кот поддается ей на встречу. Папа не сделает больно.       — Тише, Ди. Это я, все хорошо, видишь? — слабый кивок в ответ, шаг навстречу и Ди оказывается в крепких объятиях. Сначала просто молча стоит, но не выдерживает и обхватывает чужой торс в ответ, утыкаясь лицом куда-то в чужую кофту. Становится даже легче немного.       — Потом он развернул меня. Трогал. Много где трогал, я… я не хочу. Я ненавижу себя. Я просил его прекратить, умолял, а он сказал молчать. Заткнуться как дворовой шавке. Н-но я молчал. Я боял-лся. Я вп-первые так сильно боялся его. Он же нам как родн-ной, пап. Пап, я не могу, — Глэм молчит, дает высказаться, гладит по волосам, перебирая немного спутанные пряди. Незаметно про себя улыбается. Чес сделал все идеально. Им даже гордиться можно.       — Идем в кровать, Ди. Ты так слаб, мальчик мой. Тебе нужно отдохнуть. Я не оставлю тебя, договорились? Обещаю, все будет хорошо. Папочка рядом, он будет с тобой, — тихие слова над ухом убаюкивают, Ди расслабляется, уже дрожа не так сильно. И ему уже абсолютно точно плевать, куда и с кем идти. Такое ничтожество уж точно не сможет вызвать что-то кроме жалости. Это действует именно так, как нужно Глэму и тот рад. План прошел просто чертовски успешно. Теперь Ди будет его.

Только его.

Навсегда.