вытаскивай меня.

            Ди просыпается только под вечер, да и только потому что тело слишком ноет. Его словно переехали габаритным камазом раз десять, если не больше, потому что неприятная ломка суставов буквально заставляет извиваться на кровати до полного пробуждения словно змея. Парень окидывает взглядом комнату и вновь сталкивается с отцом, лежащим рядом и читающим книгу. Немного неуклюже поднимаясь и садясь в более удобную позу, подросток старается слабо улыбнуться Глэму, но выходит плохо.       — Как ты себя чувствуешь, Ди? — едва слышно произносит мужчина, но ему и этого достаточно. Сейчас как-то серьёзно не хочется слушать громкие и резкие звуки, особенно учитывая головную боль. И отец это знает лучше всех.       — Хочется пить, — в ответ старший блондин только кивает на прикроватную тумбочку, где заранее был поставлен стакан с водой, на который парень накинулся тут же, жадно отпивая большими глотками содержимое. Легче от этого не становится, но вода, хоть и немного, заполняла собой ту пожирающую пустоту, а этого было вполне достаточно. — А еще холодно опять, — несмотря на большое теплое худи, в котором он оставался, тело невольно подрагивало.       — Ну так ползи сюда, сейчас тебе станет легче, Ди, — Глэм распахивает руки для того, чтобы поймать ими сына, но он смотрит с какой-то опаской, небольшим нежеланием и страхом. Ему самому от своих же прикосновений становилось тошно, а тут Глэм… так себе. Но цепкие руки отца оказываются проворнее и спустя секунды подросток уже сидит прижатым к мужчине. Только вот тепло почему-то не стало.       — Пап, честно говоря, я не очень хоч… — взгляд Глэма чётко дает понять, что не продолжать будет себе дороже, поэтому Ди неуверенно обхватывает подтянутый торс руками, замолкая. Он чувствует, как горячая, по сравнению с его телом, рука гладит поясницу, а вторая поднимается выше, к шее. Довольно резко, рваным движением тянет на себя, словно тот с цепи сорвался, заставляя посмотреть на обладателя.       — Если бы ты только знал, как тяжело мне себя сдерживать, — невольно срывается с губ Глэма, пока он осторожно сжимает руку на худой шее сына, но не больно, практически незаметно, только чтобы подкормить внутреннего демона, желающего завалить Ди на этой кровати прямо, блять, сейчас. Останавливает только… да ничего. Его и впрямь останавливает ни-че-го. Вики вернется только сегодня к ночи, вроде, а Хэви и вовсе у Кудряша. Твори, что душе вздумается. Если она, конечно, есть.       Ди на эти слова только дергается, в попытке освободиться. В голове какая-то пюрешка из несостыкующихся мыслей, а эта дурацкая и несвойственная отцу фраза абсолютно начинала пугать. Мысли совершенно перемешивались. Сдерживать перед чем? Чтобы ударить его? Накричать? Выебать, в конце концов, за такое огромное количество проблем? Что ему нужно?       Рука парня упирается в грудную клетку, он правда пытается сопротивляться, и это выходит ровно до тех пор, пока Глэм не замахивается, давая ему жгучую пощечину, после которой тело послушно замирает. Только глаза испуганно бегают по серьезному лицу отца, сжимающим ладонь на шее сильнее, выдавливая хриплое подобие кашля. Да что он творит?!       — Пап? Ты чего? П-пусти меня, — Ди выглядит словно загнанный в угол щенок. Его плечи дрожат, ладони совсем не слушаются, голос срывается, а глаза не могут нормально сфокусироваться. Глэм никогда не бил его. Даже голос не повышал толком, это всё было работой мамы, а сейчас просто взял и буквально ни за что ударил. Причем сделал он это нехило так, щека сразу начала гореть и неприятно пульсировать, говоря о том, что неплохо было бы приложить к ней что-то прохладное.       Старший блондин всё же решает оставить шею в покое, убирая руки полностью. Комментировать свое поведение он не собирается, тут не нужно быть гением, чтобы догадаться. Настроение меняется, как и планы на этот вечер, поэтому он просто встает с кровати, бросая на Ди быстрый взгляд, и выходит на кухню. Еще бы пара минут этих щенячьих глазок, направленных в его сторону, и он бы не сдержался. А это плохо. В плане было начать все чуть позже, расположить Ди к себе, завоевать его доверие. Потому что иначе все будет не так сладко, как ему хотелось бы. Вот только… к черту план.

***

      Ди потирает шею холодными пальцами, переваривая в голове все события, произошедшие ровно час и тридцать семь минут назад, мысленно считая время до прихода отца. Он вроде как ушел готовить есть, а значит, что вернуться должен скоро. Не успеет же юноша с ума сойти за эти полтора часа, правда? Он не сразу заметил, как одна рука начала теребить пальцы другой, сжимая и царапая кончики. Лак на ногтях немного содрался, поэтому сейчас было самым интересным занятием отдирать его и на других пальцах. Да, выходило плохо, но, чтобы сконцентрироваться на самокопании, это казалось увлекательнейшим занятием в мире. Неужели он настолько ничтожен, что родной отец, устав от его вечно недовольной и хмурой физиономии, ударил его? Или это было для того, чтобы привести в чувства? Если это так, то у него точно не вышло.       Тощие пальцы случайно поддевают какой-то кусочек ногтя, дергая его на себя, и руку словно в один момент прошибло адской болью, а кровать заляпалась в собственной крови. Он сорвал половину ногтевой пластины, даже не особо задумываясь об этом, потому что был сконцентрирован на другом, и только после чувства чего-то влажного на пальцах он понял, что что-то не так. Ди тут же подскакивает с кровати, видя перед глазами кромешную тьму, периодически озаряющуюся фейерверками всех цветовых спектров, но упрямо идя к ванной, дабы смыть следы преступления. Раньше он и подумать не мог, что ногти — настолько хрупкая штука, что одно неверное движение способно оторвать такой кусок, и что это так больно.       Одна рука дрожит, а вторая сжимает ее, чтобы хоть немного контролировать, в глазах пелена из слез, которые скорее всего выступили невольно. Такое ведь бывает, когда тебе слишком больно? Холодная вода создает еще куда более неприятные ощущения, но делать её теплее просто нет желания. Ему лень. Была бы его воля, так он вообще бы забил, но слушать недовольные реплики отца по этому поводу совсем не хочется.       — Эй, Ди, ты что делаешь в ван… покажи руку, — Глэм замирает на месте, видя испачканную раковину и дергающегося сына. Скорее от испуга и неожиданности, ведь тот подкрался тихо, нежели от боли, но сейчас не самое лучшее время для проверки этой теории. Когда реакции не последовало, мужчина повторил еще настойчивее, подходя ближе и буквально высверливая дыру в молодом теле. — Руку. Живо.       И наконец парень все же протягивает многострадальную ладонь, которую тут же обхватывает чужая, притягивая ближе и рассматривая сильно кровоточащий палец. Глэм тут же сует его под воду и велит ждать, отходя к аптечке и ища в ней бинт, к счастью, быстро находя самое нужное вновь возвращаясь к сыну.       Мужчина молча обматывает палец бинтом, затягивая его сильнее и завязывая в тугой узел, отчего Ди сильнее закусывает губу и сжимает второй рукой коленку, лишь бы не зацикливаться на острой боли. Сам виноват. Нечего было херней страдать.       Они перебираются в комнату слишком быстро для Ди, который еще толком соображать не может, но не сопротивляется, просто делает, что ему скажут, и все. Отец принес в комнату поднос с рисовым бульоном и овощами, а это значило только одно — опять придётся запихивать в себя еду без особого желания. А ведь если задуматься, есть серьёзно не хотелось. Ди просто не думал о еде и о том, сколько голодал все это время. Кажется, прошлая попытка утолить голод успехом не увенчалась.       — Ког… — парень кашляет, дабы прочистить горло, потому что вместо слов выходят невнятные звуки, и продолжает. — Когда вернется Хэви? В доме слишком тихо, он гуляет? — на самом деле это мало его интересовало, но упускать возможность перевести тему с еды на брата было бы худшим решением. И не потому что Ди похуй на младшего, нет. Просто в голове сейчас места нет для него, вот и все.       — Он попросился погулять до десяти, сейчас только половина, пусть развлекается. Тебя ведь не волнует Хэви, верно? — слова звучат слишком приторно и лукаво, подросток даже невольно жмурится, переводя взгляд на отца, на лице которого была невозмутимая улыбка. — Поешь, Ди. Я не хочу заставлять тебя питаться насильно, да и ты как-то исхудал в последнее время, — с фальшивым спокойствием выдает Глэм, рассматривая сына. Сейчас он выглядел не так, как вчера. В тот вечер он был каким-то… заботливым? Любящим? Он правда волновался за него? Что же случилось сейчас, и почему так много вопросов?       — Я не хочу есть. Можешь оставить еду, потом как-то. Не знаю. Нет аппетита и настроения, но спасибо, — Глэм на этот ответ хмурится, после удивленно вскидывает брови вверх.       — Не хочешь? Да ты на себя посмотри, — мужчина встает, потянув сына за рукав худи на себя, заставляя тоже подняться, и ведет его к зеркалу в другом конце комнаты, по пути клацая на включатель, залив этим самым помещение ярким светом, который так и вынуждает жмуриться. На немой вопрос парня лишь разворачивает его лицом к своему отражению, стягивая огромную вещь и откидывая ее на стул, видя как заметно помрачнел младший.       — Ты видишь это? Твои острые кости, ужасно выпирающие ключицы? А запястья, ты посмотри на эти уродливые костлявые запястья, Ди. Мало того, что они все в шрамах, так твоя худоба и вовсе дополняет этот мрачный образ, — парень вырывается, но сильные, по сравнению с ним, руки мешают, до боли сжимая худые локти. Он опять всхлипывает, задыхаясь и кашляя, потому что чувствует себя как пойманный браконьерами зверь. Только папа убивать его не собирается, а стоило.       — Да ты урод. Ты ничтожество, Ди. Теперь ты порченая игрушка, понимаешь? С такими никто не будет иметь дела. Тебя никто не полюбит кроме меня, ты ведь в курсе, да? — Глэм самодовольно улыбается, видя, как у младшего начинается истерика, но останавливаться поздно. Он уже перестал следовать плану, поэтому просто плевать.       — П-пусти меня. От-отстань… Я понял. Я знаю. Я знаю, что кроме тебя никому не н-нужен. Пожалуйста… пожалуйста, отпусти, — он не хочет смотреть на себя, закрывает глаза, хотя в идеале их хочется просто выцарапать. Ди знает, что это так. Что это правда. Глэм же не будет его обманывать?       Мужчина все же отпускает руки, а парень падает на пол, закрывая лицо руками, всхлипывая и убирая слезы, чтобы видеть хоть что-то. Он тянется вверх, нащупывает худи и тянет к себе, мельком видя, как Глэм удаляется из комнаты. Надевает злосчастную вещь и наконец чувствует себя немного защищенным, не видя оголенной груди и рук. Так легче.

***

      Ди дрожит, зажимается в угол к стене, старается быть как можно меньше, натянув рукава мешковатого худи на ладони, а капюшон на голову. Некоторые пряди светлых волос выбились и стали неприятно спадать на лицо, мешая смотреть, но убирать их было банально лень, поэтому подросток просто закрыл глаза, откидывая голову назад, из-за чего несильно ударился затылком. Только вот это мелочь по сравнению с прошлыми событиями. И когда он успел возненавидеть свое тело настолько, что тошнило от одного вида открытого тощего запястья?       «— Да ты урод. Ты ничтожество, Ди. Теперь ты порченая игрушка, понимаешь? С такими никто не будет иметь дела. Тебя никто не полюбит кроме меня, ты ведь в курсе, да?»       — Нет… нет, нет, это не так. Это ложь, вранье, я… Я ничтожество, — слова тихим шепотом срываются с губ, но вместо нормальной речи получается невнятное бормотание, больше похожее на детский лепет. Он отвратителен. Ужасен. Его никто больше не полюбит. Так и сдохнет в одиночестве.       Ди прячет одну руку в карман, нащупывая там маленькую коробочку. На сигареты не похоже, они побольше будут, и кончики пальцев тут же узнают знакомую форму, а на лице появляется усмешка. Прямо сейчас он сжимал коробочку лезвий. Но вот осталось там только одно, остальные где-то валялись, и парень уже припомнить не мог, где именно. Но его это, если честно, волновало в последнюю очередь, а пока он избавляется от тонкой обертки, рассматривая острие в довольно тусклом освещении фонаря с улицы. Не промахнется.       — Ты урод, — лезвие впивается в кожу, проводя тонкую линию, на которой тут же появляются капельки крови. — Ты не заслуживаешь той заботы, которой окружил тебя отец, — еще один порез появляется чуть ниже предыдущего, немного глубже, чем следовало бы, но все так же неприятно. — Сдохни. Умри самой мучительной смертью, страдай, блять, все оставшееся время, — Ди даже не пытается сдержать слез, что стекают по подбородку и капают на запястье, заставляя свежие раны жечь, а парня тихо шипеть. Так продолжается еще немного, ровно до тех пор, пока запястье не немеет настолько, что светловолосый перестает его чувствовать. Лезвие летит обратно в карман, а рукав снова натягивается на руку. Он не будет обрабатывать порезы, даже промывать не хочет, поэтому просто поджимает под себя острые коленки, неуклюже обнимая их и утыкаясь туда лицом.       Ди устал.