В тихом омуте

Жене вовсе не хотелось открывать глаза. Он уже давно проснулся, просто лежал на диване, не двигаясь, еле дыша. Лежал и прислушивался к тишине, что отдавала в голове приятной бесшумной пустотой. Веки просто отказывались открываться, но парень был и не против, легким движением руки убрал с головы плед, напрягая слух. Сначала слышался лишь шум людей и машин за окном, а потом послышался чужой зевок, принадлежащий однозначно Павлову. Только он мог так зевать: сначала тихо и скромно, а на выдохе подключая голос. Калинкин вообще не удивился присутствию друга в квартире, он часто просил его приехать, побыть с ним, остаться на ночь. Пьяный Женя не любил оставаться один, старался избегать этого, и Дима был его спасением. Но еще веской причиной было то, что обратиться было больше не к кому. Остальные либо были с семьей или просто заняты, либо предпочитали вообще не видеть его лишний раз. Да, конечно, у него был еще Вася, но Женя ведь прекрасно помнил причину своего кратковременного запоя. Он боялся ляпнуть парню то, что знать ему совсем не обязательно; а вот Диме можно показать все свои чувства, Дима поймет, поддержит и никогда не осудит. И Калинкин знал, что снова открыл ему свое сердце, что также послужило причиной лежать и притворяться мертвым. В коридоре послышались тихие шаги, а затем из кухни до острого слуха Калинкина донесся тихий шепот Димы, чье-то недовольное бормотание, а затем шепот другого человека. Женя не мог различить личность по голосу просто потому что его не было, но отчетливо услышал свое имя, произнесенное незнакомцем. А затем шум электрического чайника, звон посуды и остальные звуки, что можно было услышать утром на кухне. Чьи-то шаги, чуть более тяжелые, но тише и аккуратнее, чем у Павлова, стали приближаться к нему. Половицы заскрипели прямо возле дивана и послышался тихий звук почти над ухом, будто этот кто-то поставил что-то стеклянное на деревянный подлокотник дивана. Открывать глаза все еще не хотелось, даже если вспомнить, что дома находится неизвестный объект. Плевать. Если Дима его впустил, значит так надо. Но, спустя минут десять, перед Калинкиным предстала собственная гостиная, ослепляя своими белым, молочным и бежевым цветами. Слишком светло для Жени, который с горем пополам может перевернуться на другой бог. Слишком светло. Голубые глаза зацепились за стакан с водой на подлокотнике и белую небольшую таблетку, лежащую рядом. Аспирин был лучшим другом Жени последние полгода, ни одна неделя не начиналась без него, только вот буквально вчера он покинул парня до следующего похода в аптеку. Значит, Дима купил, Дима молодец. Диму хотелось просто завалить благодарностями и мольбами о прощении, но вместо этого Женя лишь принял сидячее положение, закинув в рот таблетку. Пальцы немного дрожали, весь мир вокруг будто крутился на бешеных каруселях, заставляя Калинкин покачиваться, а голова грозилась просто треснуть напополам. Проглотив таблетку и осушив стакан с такой нужной сейчас холодной водой, Женя, подождав эффекта от аспирина, встал на ноги. Его тут же повело куда-то вправо, но равновесие он удержал, сделав пару нетвердых шагов. На кухне отчетливо слышалось бурчание Павлова, что снова был недоволен «каким-то мудаком, орущим под окнами, как ебаный кот в середине марта». Смущали парня лишь копошение и такое же раздраженное бормотание в его спальне. Он уж было подумал, что допился до белочки, пока не увидел в дверном проеме такую знакомую спину, такие знакомые светлые волосы. Осознание заставило протрезветь почти полностью, и парень лишь ломанулся в ванную, заперев дверь изнутри. Дима, блять, впустил сюда Васю. Женя не знал, что делать и как реагировать, когда он вновь встретиться с зелеными глазами. Его вдруг накрыла паника и неприязнь к себе. Он ведь правда шлюха, ему даже думать не надо. Послал нахуй, и дело в шляпе, Жене к такому ведь не привыкать. Только вот не может он так поступить, не представляет себя без общения с Васей. Хотя нет, представляет. Классический алкаш, примерно таким он и станет. — Расслабься, он уже проснулся. — послышался улыбающийся и бодрый голос Павлова. Видимо, он выспался. — Да? Тогда я, наверное, пойду. Не уверен, что он хочет меня видеть. — ответил ему Вася слегка потерянным голосом. Женя прислонился спиной к кафельной плитке на стене, слегка приложившись о нее головой от противоречивых чувств, переполняющих его. Сука, да, он хотел, чтобы Вася исчез из его жизни на пару дней, пока в парне не накопится достаточно смелости для разговора; но в то же время он хотел увидеть его, убедиться, что он его не возненавидел, хотел поговорить и попросить прощения, сам не зная за что. Просто хотелось извиниться, заглянув прямо в глаза. — Да ладно, оставайся. Уверен, ему нужно сейчас тебя увидеть. Сука, Дима! Эта чертова проницательность, чертова забота, чертов Павлов! Да, Жене этого не хватало, Жене это нравилось, и сейчас, когда Калинкин не мог понять, чего хочет на самом деле, Дима вновь решил за него. И, Женя не сомневался, это правильно, потому что все решения Павлова всегда были правильными, всегда приводили к желаемому счастью и спокойствию, пусть и через боль и слезы. Цель оправдывает средства, так ведь? — Уверен? — слышится неуверенный голос Шакулина. Больше не слышно никаких разговоров, и Калинкин включает холодную воду, подставляя голову под струю. Волосы тут же намокают, но сейчас не до этого. Холодная вода помогает вернуть ясность ума, помогает более трезво оценить ситуацию, помогает снять легкое напряжение. Женя осознает, что ему предстоит трудный разговор, предстоит снова разочаровать в себе очередного человека, предстоит собственными руками разрушить их дружбу. Осознает, и руки начинают слегка дрожать, сжимая полотенце. Щелчок, дверь в ванную комнату открывается, и Женя выходит оттуда, касаясь рукой стены, стараясь даже не поднимать головы. Чувствует, как холодная вода стекает с волос по шее вниз, под футболку, что заставляет его тело покрываться мурашками. — Голоден? — спрашивает Павлов спокойным тоном, будто не замечая напряжения, повисшего в воздухе. — Не особо. — почти шепчет Женя. Губы тут же пересохли, отказываясь произносить нормальную речь, голова снова начала побаливать, а голосовые связки просто послали всех присутствующих очень далеко. Калинкин сидит за собственным столом, на собственной кухне, чувствуя себя лишним и абсолютно чужим. Смотрит на свои сложенные на деревянной поверхности руки, боясь поднять, боясь увидеть в зеленых глазах ненависть и осуждение. Вася стоит у окна, оперевшись бедрами о подоконник, смотрит на скукожившегося Женю и понимает, что не питает к этому человеку никаких отрицательных эмоций, просто не получается. Хотелось бы, но не выходит. Просто смотрит на потерянно-испуганный взгляд голубых глаз и лишь сильнее хочет вытащить того невинного Женю, с которым познакомился два года назад, на поверхность. Разбить его вот эту скорлупу развязности и вернуть настоящего Калинкина, своего Калинкина. На стол приземляется три кружки с кофе, и Женя поднимает-таки голову, уставившись на Диму. Тот переводит взгляд с Калинкина на Васю и обратно, понимающе улыбаясь. Глаза его искрятся добром и нежностью, от чего во взгляд Жени закрадывается давно забытое дружеское тепло. Он давно не чувствовал поддержки, но за пару дней все изменилось. Он осознал, что Дима всегда был рядом, поддерживал и помогал; осознал, что у него есть Вася на которого, он надеется, можно будет положиться в будущем; осознал, что нужно послать уже ставший привычным и родным образ шлюхи, вернув ту почти ненавистную, но такую любимую остальными нелепость и неуклюжесть. И с осознанием этого обветренные губы тронула легкая улыбка, заставляя остальных присутствующих переглянуться. — Так, я отойду покурить и отлить, скоро вернусь. — кинул Павлов, выразительно взглянув на Шакулина, и удалился. Вася, поняв, чего добивается Дима, вздрогнул. Глаза его непроизвольно расширились, а сердце забилось чуть чаще. Но он, глубоко вздохнув дабы успокоиться, сел за стол напротив Калинкина, перебирая в пальцах край скатерти. Слов не находилось, язык не хотел ворочаться вообще, а сердце, по непонятным для обычно спокойного Шакулина причинам, глухо билась в ушах. Но в тоже время оба понимали, что им предстоит разговор, которого невозможно избежать. И, сделав последний глоток воздуха, подняли глаза, встречаясь друг с другом взглядом.