Песнь Зверя Апокалипсиса

      Измерение Офис Уроборос было местом, где реальность будто задремала, оставив вместо себя эхо. Тьма здесь не давила, а струилась, как вода в лунном свете, поблёскивая искрами, что гасли, едва их замечали. Пол — чёрное стекло, гладкое, как зеркало — отражал не лица, а тени, что скользили, словно рыбы подо льдом. Стен не было, только туман — серый, с серебристым отливом, где мелькали силуэты змей или перьев, растворяясь, как дым. Воздух был прохладным, с лёгким привкусом озона, как после далёкой грозы, и где-то вдали гудел низкий звон, будто мир напевал что-то своё, не для чужих ушей. Свет — мягкий, серебряный — лился из ниоткуда, обнимая тени, но не прогоняя их.       Офис стояла в центре, её фигурка — маленькая, почти невесомая — резала пространство, как тень, что знает все тропы. Чёрное платье, готическое, с белыми кружевами на рукавах и подоле, обхватывало её, будто сшитое из самой тьмы. Кружева дрожали, как живые, а ткань казалась глубже, чем пустота вокруг. Чёрные волосы струились по плечам, неподвижные, как вода в безветрии. Её глаза — бездонные, как космос без звёзд — тлели холодным светом, но с искрой, как у кошки, что чует игру. Губы были сжаты, но уголки дрожали, готовые к ухмылке — острой, как коготь, что дразнит. Её аура — чёрная, текучая, как чернила — лениво вилась, касаясь стекла, и оно искрило, словно подмигивало.       Мальчик сидел в нескольких шагах, поджав колени, его пальцы теребили край новой одежды. Старый плащ исчез, теперь на нём была детская одежда — тёмная рубаха, чуть велика, с рукавами, что свисали, и штаны, стянутые грубым шнурком, как у пацана, что сбежал с урока. Бледная кожа отливала зеленью, но мягко, как светлячок в сумерках. Белые волосы торчали, закрывая лоб, а изумрудные глаза с узкими зрачками метались, цепляясь за тени. Его аура — зелёная, живая, как трава под ветром — дрожала, то вспыхивая, то затихая, и пол под ним искрил, но не ворчал. Он был хрупким, как птенец, но в нём тлела сила, как у спички, что ждёт дуновения.       Он шевельнулся, пальцы сжали рубаху, ткань хрустнула, но выдержала. Грудь вздымалась, дыхание хрипело, как у котёнка, что пробует мяукать. Губы дрогнули, горло сжалось, выдав хрип, но он мотнул головой, волосы упали на глаза, и попробовал снова, упрямо, будто слова были его лесенкой. — Г-где… — прохрипел он, голос тонкий, но твёрдый, как будто вопрос был его первым шагом. — Г-где… я?       Офис шагнула ближе, платье качнулось, кружева шевельнулись, как перья. Её глаза поймали его взгляд, в них мелькнула искра — не холод, а любопытство, как у дракона, что тянет лапу к золоту. Аура шевельнулась, чёрная волна лизнула воздух, и мальчик дёрнулся, его зелёный свет вспыхнул, оттолкнув тень. Пол искрил, будто хихикнул. — Где? — переспросила она, голос мягкий, как пепел, но с лёгкой насмешкой. — Стекло. Туман. Тени. Не дворец, малой. — Она наклонила голову, кружева дрогнули. — Зачем копаешь? Чуешь что-то, да?       Мальчик нахмурился, зрачки сузились, вбирая её силуэт. Он открыл рот, горло хрипело, но он цеплялся, как за верёвку. — Ч-чу… — прохрипел он, но закашлялся, хрипло, как щенок, что тявкнул невпопад. Кулак ткнулся в пол, искры брызнули, как звёзды. Он посмотрел на неё, глаза горели, но в них была не злость, а упрямство, как у пацана, что хочет докопаться. — Уп… пя… тый, — выдавил он, голос сорвался, но он ткнулся ладонью в стекло, будто ставил точку. — Т-ты… к-кто?       Офис присела, платье легло на пол, кружева шевельнулись, как живые. Её аура сжалась, словно пробовала его на вкус. Она хмыкнула — коротко, но с теплотой, как будто смех был для неё новым. — Упрямый? — переспросила она, голос острый, но с лёгким смешком. — Хрипишь, как ржавая цепь, а лезешь. — Она прищурилась, глаза блеснули. — Кто я? Офис Уроборос. Змея. Бесконечность. — Она замолчала, наклонила голову, и добавила, чуть мягче: — А ты кто, малой? Чуешь меня?       Мальчик дёрнулся, плечо хрустнуло, будто кости ворчали. Он наклонился ближе, ведомый её голосом, но глаза метнулись к теням за ней — силуэтам, что вились, как дым от свечи. Пальцы сжали рубаху, ткань затрещала, и он прохрипел, будто слова были его флагом. — Т-ты… — выдавил он, голос твёрже. — З-зна… ешь… м-меня?       Офис фыркнула, но мягко, как кошка, что ткнулась носом. Её глаза тлели, с искрой, как у звезды, что знает секрет. — Знаю? — переспросила она, голос короткий, но с насмешкой. — Может, и знаю. — Она выпрямилась, платье качнулось. — Ты искра, малой. Ищешь. Но… — Она замолчала, прищурилась, и добавила, с лёгким смешком: — Вопросы твои громче тебя.       Мальчик замер, его аура рванула, зелёный свет мигнул, и стекло искрило, как фейерверк. Он зарычал, хрипло, но не зло, и пальцы впились в рубаху, разрывая шов. Губы шевельнулись, цепляясь за её слова, но горло сломало фразу, и вырвалось иное — мягкое, как тёплый ветер. — М-ма… ма… — прохрипел он, глаза расширились, в них мелькнуло тепло, как уголь в золе. Он ткнулся кулаком в пол, искры брызнули, и добавил, хрипя, но твёрдо: — Ч-чув… вую… в т-тебе…       Офис замерла, её аура дрогнула, чёрная волна качнулась, как вода. Её глаза сузились, но в них мелькнула тень — не холод, а что-то странное, как будто слово «мама» ткнуло её иглой. Она хмыкнула, коротко, и впервые её голос дрогнул, словно тепло в нём было для неё самой загадкой. — Мама? — переспросила она, голос острый, но с лёгким смешком. — Смелый малой. — Она наклонила голову, кружева дрогнули, и добавила, тише: — Чуешь меня? Хм. Может, и не врёшь. — Она фыркнула, но мягко, и её глаза блеснули, как будто она поймала себя на чём-то новом. — Странно… это мне по душе.       Мальчик дёрнулся, грудь сжалась, будто воздух стал густым. Он заскулил, хрипло, но глаза горели, впившись в неё. Ладонь ткнулась в грудь, рубаха треснула, и под пальцами что-то шевельнулось — тепло, мягкое, как искра, что греет. Он посмотрел на неё, глаза горели, и прохрипел, упрямо, как пацан, что не сдаётся. — С-сил… ла… — выдавил он, горло ломалось, но он цеплялся. — М-мо… я? Т-ты… д-дала?       Офис хмыкнула, но мягче, чем хотела. Она шагнула ближе, аура сжалась, но не пугала, а словно гладила, как ветерок. Она присела, платье легло на пол, кружева шевельнулись, будто хихикали. — Сила? — переспросила она, голос короткий, но с насмешкой. — Твоя, малой. Но… шустрая. — Она подняла руку, бледную, тонкую, и пальцы шевельнулись, будто плели нить. — Спать ей надо. Пока.       Чёрная аура рванула, закрутилась вокруг мальчика, но не ранила, а словно укутала. Его зелёный свет вспыхнул, но затих, как будто вздохнул. Пол мигнул, и мальчик дёрнулся, грудь сжалась, но не от боли, а от тепла, как будто что-то внутри улеглось. Его аура стала мягче, как светлячок в ночи. — Заперла, — сказала она, голос острый, но с теплотой. — Не шуми. — Она фыркнула, и добавила, чуть тише: — Рано тебе с ней бегать. Кусается.       Мальчик заскулил, хрипло, но с намёком на улыбку, аура мигнула, но не рвалась. Он ткнулся ладонью в грудь, где тепло затихло, и прохрипел, глаза горели, с азартом, как у пацана, что хочет догнать. — К-кто… я? — выдавил он повторяя уже заданный вопрос, горло ломалось, но он цеплялся. — Т-ты… з-зна… ешь?       Офис выпрямилась, платье качнулось, кружева дрогнули. Она посмотрела на него, глаза тлели, с искрой, как у кошки, что знает конец игры. — Знаю? — переспросила она, голос с насмешкой. — Много знаю, малой. — Она наклонила голову, и добавила, чуть мягче: — Ты искра. Ищешь себя. Но… — Она ткнула пальцем в воздух, будто рисовала круг. — Не здесь копай.       Мальчик зарычал, хрипло, но с намёком на смешок, аура мигнула, зелёный свет смешался с её тенью, и пол искрило, будто подыгрывал. Он ткнулся кулаком в пол, искры брызнули, и прохрипел, упрямо, как пацан, что не сдаётся. — И-ищ… щу… — выдавил он, слово сломалось, но он цеплялся. — Н-най… ду… т-тебя… Офис фыркнула, но мягко, как кошка, что ткнулась носом. Она шагнула ближе, аура сжалась, словно подмигнула. — Меня? — переспросила она, голос острый, но с теплотой. — Хм. Наглый. — Она прищурилась, и добавила, с лёгким смешком: — Найдёшь, может. Но не сегодня, малой.       Она шагнула назад, платье качнулось, кружева шевельнулись, как перья. Тени сгустились, приняв форму круга — чёрного, с искрами, что тлели, как угли. Её аура дрогнула, и она посмотрела на него, глаза тлели, с искрой, как у звезды, что подмигивает. — Я вернусь, — сказала она, голос мягкий, но острый, как коготь, что дразнит. — Не шали.       Тьма шевельнулась, круг мигнул, и она растворилась, тени качнулись, как занавес. Мальчик остался один, аура пульсировала, зелёный свет был мягким, как светлячок. Он заскулил, хрипло, но с намёком на улыбку, пальцы ткнулись в стекло, оставляя искры, и глаза горели, глядя в пустоту, где её тень ещё мигала. Офис исчезла, её тень ушла, как дым под ветром, оставив лишь слабый звон, что дрожал, будто струна, тронутая в ночи.       Он втянул воздух, хрипло, горло ломалось с каждым вдохом. Пальцы сжались, стекло мигнуло, и он встал — шатко, но твёрдо, как тростник, что спорит с ветром. Грудь вздымалась, хрип вырвался, упрямый, как у щенка, что не знает страха. Глаза сузились, впившись в точку, где воздух ещё хранил её след. Там, в пустоте, что-то тлело — не свет, а тепло, как уголь, что помнит огонь. Энергия Офис, чёрная, текучая, как смола, вилась, едва заметная, но он чуял её, как зверь чует тропу. — Т-ты… — прохрипел он, голос ломкий, но твёрдый, как ветка. — З-здесь…       Он шагнул вперёд, нога дрогнула, стекло мигнуло, но он удержался. Шаги были неуклюжими, но упрямыми, словно он бросал вызов миру. Рубаха цеплялась за колени, он дёрнул её, ткань хрустнула, но держалась. Аура вспыхнула, зелёный свет лизнул пол, искры брызнули, будто подбадривали. Он остановился там, где она стояла, и воздух качнулся, словно хранил её эхо. Пальцы шевельнулись, ловя пустоту, и он хрипел, горло ломалось, но глаза горели, как факелы. — П-пой… ду… — прохрипел он, шаря ладонью в воздухе, словно искал нить. Тени дрогнули, но гасли, как угли под дождём. Аура рванула, зелёный свет смешался с её чёрным следом, но пустота дразнила, ускользая. Он зарычал, хрипло, кулак ткнулся в стекло, искры рванули, как звёзды. — Н-нет… — прохрипел он, брови сдвинулись, глаза сузились. Он шагнул снова, пальцы рвали воздух, но тени вились, не пуская. Грудь сжалась, хрипы рвались, как буря, и он заскулил, злость жгла, как соль. — П-поч… чему?!       Он ударил по стеклу, сильнее, искры брызнули, но слабо, как угли в золе. Аура мигала, зелёный свет ворчал, будто спорил с ним. Он рухнул на колени, хрипя, волосы упали на лоб, и глаза горели — не только злостью, а чем-то твёрдым, как кость. Он вспомнил, смутно, как тень в воде — когда мир треснул, и он шагнул за край, туда, где он впервые разорвал бытие, открыв портал, как рану. Мальчик чуял — он может повторить снова. — М-могу… — прохрипел он, голос тише, но твёрже. Он встал, шатко, ладони сжались, и аура рванула, зелёный свет вспыхнул, как ветер.       Его ноги дрожали, но он стоял, словно земля спорила, а он не слушал. Воздух был тяжёлым, как вода, и в нём тлел её след — смолистый, как дым после костра. Пальцы чесались, будто знали, что делать, но он не был уверен. Сердце колотилось, горло хрипело, как ржавая цепь, но он упрямый — не сдастся. Он вытянул руку, медленно, и воздух под пальцами дрогнул, как струна. Что-то тянуло, словно нить, но она ускользала, как тень. Он сжал кулак, злость жгла грудь, как уголь, и попробовал снова.       Он представил разрыв — как ткань, что рвётся под ножом. Пальцы шевельнулись, будто рыли, и воздух искрил: мелкие трещины побежали, как паутина по стеклу. Они были тонкими, едва заметными, но живыми, как вены, что пульсируют. Его аура рванула, зелёный свет ударил, и он хрипел, горло ломалось, но он не останавливался. Трещины росли, воздух гудел, низкий, как зверь, что проснулся. Он толкал сильнее, пальцы дрожали, пот катился по виску, и сердце било, как молот. — О-от… кры… вайся… — прохрипел он, голос рвался, как бумага. Трещины шипели, ширились, но медленно, будто спорили с ним. Он сжал кулак, ударил в воздух, как в стену, и искры рванули — зелёные, как его глаза. Но трещины гасли, и он зарычал, злость жгла, как огонь. — «Почему не выходит?!» — Он чуял её, чёрную, как смола, она была здесь, но ускользала!       Он упал на колени, стекло холодило, искры брызнули, как насмешка. Дыхание рвалось, хриплое, как у загнанного зверя. Он хотел орать, но горло ломало. Она знала, она ушла, а он не мог! Пальцы скребли стекло, ногти царапали, и он шепнул, тише, но твёрдо: — Е-ещё… раз…       Он встал, ноги дрожали, но он держался. Аура рванула, зелёный свет ударил, как буря. Он вытянул руки, пальцы рыли, и воздух треснул, как лёд под ногой. Трещины побежали, ширились, живые, как змеи. Он чуял их — они были его. Сердце колотилось, пот жег глаза, но он толкал, сильнее, будто рвал мир напополам. Воздух гудел, низкий, как рёв, и трещины лопнули, раскрываясь, как рана. Свет — чёрный, с зелёными искрами — хлынул, он тянул, как река, и мальчик хрипел, но губы дрогнули в улыбке, потому что знал: это оно.       Портал открылся, медленно, как глаз, что проснулся. Он был чёрным, но живым, края дрожали, как вода, и в нём тлело что-то чужое, но своё. Мальчик чуял её след, смолистый, как тень, и сердце било, как барабан. Он шагнул, ноги дрожали, но он шёл, уверенный, что идёт за ней. Но портал качнулся, свет мигнул, и тьма рванула его не туда — он ошибся, как пацан, что промахнулся мячом. Тьма сомкнулась, и он упал, хрипя, в чужой мир.

***

      Мальчик рухнул на мягкую землю, листва хрустела под ним, как угли, что тлеют в золе. Воздух был тёплым, густым, пропитанным запахом мха, смолы и чего-то острого, как лезвие, что лишь коснулось кожи. Он лежал, грудь вздымалась, хрип рвался из горла, ломкий, как ветка, готовая треснуть. Тёмная рубаха, великоватая, цеплялась за локти, рукава болтались, словно сшиты для старшего брата, а штаны, стянутые грубым шнурком, топорщились, будто он стащил их из чужого сундука. Бледная кожа отливала зеленью, мягкой, как светлячок в сумерках. Белые волосы торчали, падая на лоб, а изумрудные глаза с узкими зрачками метались, впитывая мир, что не звал его по имени.       Он втянул воздух, хрипло, горло ломалось с каждым вдохом, как будто спорило с ним. Портал, что он рвал, думая догнать её — ту тень, чёрную, как дым, что растворилась, — треснул, как стекло, и швырнул его сюда, в чужое место. Аура, зелёная, приглушённая, словно завёрнутая в ткань, мигала, будто ворчала, напоминая, что его сила запечатана, спит, как зверь в цепях. Он сжал кулак, листва треснула под пальцами, мелкие веточки впились в ладонь, колючие, как его мысли. Он прохрипел, тише, но твёрдо, как будто слова могли вернуть его назад: — Н-не… т-туда…       Он встал, шатко, как тростник под ветром, рубаха зацепилась за колючий куст, шипы впились в ткань, он дёрнул её, ткань хрустнула, но выдержала, как его упрямство. Деревня ёкаев дышала вокруг — деревья, с корой, что тлела красным, как запёкшиеся угли, гудели, словно пели старую песнь без слов. Листва, тёмная, почти чёрная, шепталась, как голоса, что знали больше, чем говорили, их шорох вплетался в воздух, как нитка в ткань. Дома, низкие, деревянные, с крышами, поросшими мхом, прятались в тенях, их окна тлели жёлтым, как глаза, что следили, но не звали. Туман стелился, тонкий, как паутина, но живой — он вился вокруг ног, лизал щиколотки, как любопытный зверёк, пробуя его на вкус, будто решал, гость он или чужак. Где-то вдали звучал смех — детский, звонкий, но с тенью чего-то старого, что знало эту землю лучше него. Ручей журчал, напевая, как ребёнок, что не боится ночи, его голос был мягким, но настойчивым, как будто звал за собой.       Мальчик шагнул вперёд, нога дрогнула, листва хрустела под босыми пятками, но он удержался. Его аура мигнула, зелёный свет лизнул землю, искры брызнули, будто подмигивали, как звёзды, что не хотят гаснуть. Он понял — это не её место. Не её след, не её тень. Он промахнулся, как пацан, что кинул камень не в ту цель, и теперь стоял здесь, в деревне, что дышала, но не звала его. Грудь сжалась, хрип вырвался, злость тлела, как уголь, но он побрёл дальше, шаги были неуклюжими, но упрямыми, как будто он всё ещё искал ответ. Его рубаха цеплялась за ветки, он дёргал её, хрипя, как будто кусты были врагами, а не просто частью леса. Туман вился, касался его коленей, и он вздрогнул, аура мигнула, зелёная, как мох, но слабо, будто ворчала на него за промах. — Г-где… я? — прохрипел он, голос шаткий, но твёрдый, как его ноги, что спорили с землёй. Энергия ёкаев, тяжёлая, как река, лизнула его кожу, холодная, но живая, и он дёрнулся, будто его ткнули. Аура мигнула, но держалась, как свеча под ветром, готовая спорить с миром. Глаза сузились, впились в даль, где деревья расступались, и там, у одного из них, сидела девчонка.       Маленькая, лет пяти или шести, она казалась тенью, но живой, как искра, что не гаснет. Чёрные волосы, длинные, до поясницы, струились, блестя в алом свете, что пробивался сквозь серое небо, как кровь сквозь пепел. Кошачьи ушки, чёрные, торчали, дрожа, как листья под ветром, а тонкий хвостик вилял, лениво, но с азартом, будто играл с воздухом, танцуя с невидимым ветром. Она сидела на корне, скрестив ноги, в тёмно-синей юкате с белыми узорами, что тлели, как звёзды в ночи, подол чуть топорщился, цепляясь за шершавую кору. В руках крутила яблоко — красное, блестящее, как рубин, подбрасывала его, ловя с лёгким шлёпком, будто жонглировала своим сокровищем. Янтарные глаза, с узкими зрачками, следили за яблоком, но ушки дёрнулись, когда на одно из них села бабочка — жёлтая, с крыльями, как лепестки, что поймали свет. Черноволосая шевельнула ухом, мягко, как кошка, что не хочет пугать, и бабочка вспорхнула, закружилась в воздухе, как искра, что не знает, куда сесть. Девчонка фыркнула, тихо, её губы дрогнули, будто она смеялась над крылатой гостьей, и подбросила яблоко выше, поймав его с шлёпком, как будто хлопнула в ладоши.       Мальчик замер, его грудь сжалась, хрип вырвался, и он прохрипел, ломая голос, как будто слова были камнями, что застряли в горле: — Т-ты… з-зна… ешь… м-меня?       Она обернулась, резко, как кошка, что чует шорох за спиной. Янтарные глаза блеснули, впились в него, узкие зрачки сузились сильнее, как у зверя, что нашёл добычу, и уголок её рта дрогнул, будто она поймала смешок, как ту бабочку. Яблоко замерло в её руке, пальцы сжали его, хвостик качнулся, и она хихикнула, прикрыв рот рукавом юкаты, что колыхнулся, как тень на воде. — Хрипатый, ты чё? — её голос был звонким, как ручей, что журчит неподалёку, но с тенью насмешки, как у ребёнка, что нашёл новую игрушку. — Из леса вылез? Потерялся, да? — Она наклонила голову, ушки дёрнулись, будто прислушивались к его хрипам, а янтарные глаза блестели, как будто она уже придумала игру. Мальчик шагнул ближе, нога хрустнула по листве, аура мигнула, зелёный свет лизнул воздух, как язык, что пробует мир. Он хрипел, горло ломалось, но глаза горели, как факелы, что не гаснут под дождём, будто он спорил с её насмешкой. — Я… н-не… — прохрипел он, но она перебила, подбросив яблоко выше, поймав его с шлёпком, будто хлопнула в ладоши, чтобы заткнуть его. — Хрип-хрип, как дедов кот! — хихикнула нэкомата, ушки дёрнулись, хвостик вильнул быстрее, как будто танцевал с её словами. — Ты чё такой злой, а? Лицо, как у ёкая, что суп пролил! — Она наклонилась чуть вперёд, юката колыхнулась, и прищурилась, будто разглядывала его, как диковинку. — Чё, правда потерялся? Или ты за мной шпионить пришёл, хрипатый?       Мальчик сжал кулаки, его грудь вздымалась, хрип рвался, как буря, что не знала, куда бить. Он шагнул ещё ближе, листва хрустела, как будто подначивала, а туман вился, касаясь его коленей, как будто смеялся. Его аура мигнула, зелёная, как мох, но слабо, будто спорила с ним. — Я… н-не… ш-шпион… — прохрипел он, голос ломался, как ветка, но глаза горели, как будто он хотел доказать. — Т-ты… к-кто?       Она хихикнула громче, подбросила яблоко, поймала, её пальцы сжали его, как трофей, и она вскочила, ловко, как тень, что ожила. В один прыжок она оказалась на низкой ветке дерева, юката колыхнулась, подол зацепился за кору, но она дёрнула его, не глядя, будто это была мелочь. Она стояла, болтая ногами, яблоко крутила в руке, как будто оно было её короной, и смотрела на него сверху, как королева, что заняла трон. Дерево гудело, низко, как зверь, что дремлет, листва шептала, будто подыгрывала ей, и туман вился, как зритель, что ждал, затаив дыхание. — Я? — сказала она, прищурив янтарные глаза, что блестели, как угли в ночи. — Я здешняя, хрипатый! А ты — чужак, да? — Она наклонилась чуть ближе, ушки дёрнулись, будто ловили его хрипы, и хихикнула, прикрыв рот рукавом. — Чё молчишь? Потерялся, да? Беги домой, а то ёкаи съедят!       Мальчик зарычал, хрипло, как щенок, что учится огрызаться. Его аура рванула, зелёный свет вспыхнул, но слабо, как светлячок, что устал. Он шагнул к дереву, глаза горели, и прохрипел, ломая голос, как будто слова были камнями, что он кидал в неё: — З-зат… кнись… т-ты!       Она хихикнула громче, подбросила яблоко, поймала, и её янтарные глаза сузились, как у кошки, что нашла мышь. Она наклонилась ещё ближе, юката колыхнулась, и сказала, будто подначивала: — Чё, хрипатый? Злишься? — Она подбросила яблоко выше, поймала, и её хвостик вильнул, как будто смеялся. — А ну, скажи, кто ты такой? Чё сюда припёрся? Или язык проглотил?       Мальчик сжал кулаки, его грудь вздымалась, хрип рвался, как буря. Он шагнул ближе, листва хрустела, аура мигнула, зелёная, как мох, и он прохрипел, будто спорил с ней: — Я… н-не… т-твой… д-дело! — Его голос ломался, но глаза горели, как будто он хотел заткнуть её, но не знал, как. — Т-ты… д-дразнишься!       Она прыснула, прикрыв рот рукавом, ушки затряслись, как будто смеялись, и она подбросила яблоко, поймала, будто жонглировала его насмешкой. — Ха, дразнюсь? — сказала она, наклоняясь так, что её чёрные волосы свесились, как занавес. — А ты смешной, хрипатый! Хрип-хрип, как старый кот, а рожица — как у ёкая, что в луже утонул! — Она хихикнула, её янтарные глаза блестели, и она подбросила яблоко, но в этот раз её рука дрогнула, и красный шар полетел прямо в него.       Шлёп! Яблоко ткнулось ему в лоб, твёрдое, но не больно, и упало в листву, хрустнув, как насмешка, что приземлилась. Мальчик замер, его глаза расширились, рука медленно потянулась к лбу, где кожа чуть намокло от сока, как будто яблоко оставило метку. Туман будто хихикнул, листва зашептала громче, и черноволосая, прикрыв рот, прыснула, её ушки затряслись от смеха, как будто она не могла остановиться. — Ой, хрипатый! — выдавила она, давясь смешком, её голос звенел, как колокольчик. — Прямо в лобешник! Ха! Ты чё, ловить не умеешь? — Она наклонилась, юката колыхнулась, и хихикнула, её янтарные глаза блестели, как будто она нашла новую забаву.       Мальчик зарычал, хрипло, как щенок, что учится огрызаться. Он шагнул к дереву, глаза горели, как факелы, и прохрипел, ломая голос, будто хотел схватить её за её насмешки: — Х-хватит… т-тебя!       Он схватил ствол, ладони сжались, дерево дрогнуло, как будто удивилось его силе. Он был хрупким, но сильнее людей — даже с запечатанной силой, его руки рвали, как буря, что не знает пощады. Листва сыпалась, как дождь, ветки трещали, и нэкомата на ветке взвизгнула, не от страха, а от неожиданности, её янтарные глаза расширились, но блестели, как будто ей нравился этот хаос. — Эй, дурной, ты чё?! — крикнула она, цепляясь когтями за кору, её хвостик вильнул, как будто подначивал. — Совсем, что ли, хрипатый?! Деревья ломать вздумал? — Она хихикнула, но её голос дрогнул, как будто она не ожидала, что он так психанёт.       Он тряс сильнее, хрипя, как зверь, что чует клетку. Дерево гудело, листва падала, как чёрный снег, туман вился, будто смеялся над ними обоими. Его аура мигала, зелёный свет лизал кору, и ветка, на которой сидела черноволосая, хрустнула — громко, как кость, что не выдержала. Она ахнула, когти впились в дерево, но опора ушла, и она полетела вниз, её юката взлетела, как крылья, а волосы рассыпались, как чёрный водопад.       Шлёп! Девчонка рухнула прямо на парня, её лёгкое тело ткнулось в него, и оба свалились в листву, как куча-мала. Листва взлетела, как конфетти, туман хихикнул, и дерево качнулось, будто подмигнуло, как зритель, что дождался кульминации. Она оказалась сверху, её юката топорщилась, подол зацепился за его рубаху, волосы рассыпались, закрывая его лицо, а мальчик хрипел снизу, его глаза округлились, как будто он не ждал, что она свалится прямо на него. — Т-ты… — прохрипел он, но горло ломалось, и он закашлялся, хватая воздух, как будто её волосы душили его. Девчонка фыркнула, оттолкнулась ладошками от его груди, её когти чуть царапнули ткань, и вскочила, отряхивая юкату, как кошка, что делает вид, что не падала, хотя весь лес видел её кульбит. — Ты чё творишь, хрипатый?! — сказала она, прищурив янтарные глаза, но уголок рта дёрнулся, как будто она давила смешок. — Совсем дурной? Деревья ломать, да? — Она топнула босой ногой, листва хрустнула, и её хвостик вильнул, будто подначивал его встать. — Ну чё, вставай, или так и будешь лежать, как ёкай, что в луже утоп?       Мальчик сел, хрипя, потирая лоб, где яблоко оставило сок, как метку её насмешки. Его аура мигнула, зелёная, как мох, но слабо, будто ворчала на него за слабость. Он хотел что-то прохрипеть, но она шагнула ближе, её ушки дёрнулись, как будто ловили его хрипы, и она хихикнула, звонко, как колокольчик, что звенит в тишине. — Чё, хрипатый, язык проглотил? — сказала она, наклоняясь так, что её чёрные волосы свесились, как занавес, а янтарные глаза блестели, как угли. — Или ты только деревья трясти умеешь? — Она выпрямилась, подбросила невидимое яблоко, будто оно всё ещё было в её руке, и хихикнула, её хвостик вильнул, как будто подмигивал. — А ну, вставай, догони, если не улитка!       Она подпрыгнула, как котёнок, что дразнит собаку, и рванула вперёд, юката мелькнула, как тень, волосы взлетели, а хвостик вильнул, будто звал его за собой. Листва хрустела под её босыми ногами, туман расступался, как занавес, и она оглянулась, хихикая, её янтарные глаза блестели, как угли в ночи, будто она знала, что он побежит.       Мальчик зарычал, хрипло, и рванулся за ней, его шаги были неуклюжими, рубаха цеплялась за кусты, штаны топорщились, как будто спорили с ним. Его аура мигала, зелёный свет лизал листву, и он прохрипел, ломая голос, как будто слова могли догнать её: — Т-ты… п-под… жди!       Черноволосая хихикнула громче, пробежала пару метров, перепрыгнула корень, как кошка, что играет с ветром, и крикнула, не оборачиваясь: — Медленный ты, хрипатый! Улитка быстрее! — Её голос звенел, как смех, что вплетался в шорох листвы, а её тень мелькала между деревьями, как искра, что не гаснет.       Он пыхтел, хрипя, ноги путались в листве, и дерево, за которое он схватился, дрогнуло, как будто смеялось над его упрямством. Его грудь сжалась, хрипы рвались, как буря, и он споткнулся, рухнув на колени в листву, его рубаха зацепилась за ветку, ткань треснула, но он не заметил. Аура мигнула, зелёная, как мох, и он прохрипел, тише, но твёрдо, как будто спорил с ней: — Я… т-тебя…       Она остановилась, в паре шагов, её юката колыхнулась, подол чуть цеплялся за корни, а хвостик вильнул, будто подмигивал. Она обернулась, янтарные глаза блеснули, и она хихикнула, прикрыв рот рукавом, как будто её смех был секретом. — Ха, хрипатый! — крикнула она, подпрыгнув, её ушки дёрнулись, как будто ловили его хрипы. — Чё, уже пыхтишь? А я только начала! — Она наклонилась. — Ну чё, вставай, или ты как черепаха, только ползать умеешь?       Мальчик зарычал, хрипло, и рванулся вперёд, его шаги были неуклюжими, но упрямыми, как будто он не мог сдаться. Его аура мигала, зелёный свет лизал листву, и он прохрипел, ломая голос: — Т-ты…       Она хихикнула, её смех звенел, как эхо, и она рванула дальше, её тень мелькала между деревьями, юката колыхалась, как крылья, а хвостик вильнул, будто подмигивал. Листва хрустела, туман вился, и она крикнула, не оборачиваясь: — Хрипатый, ты как ёкай, что в луже спит! — Её голос был звонким, но с тенью насмешки, как будто она знала, что он не сдастся. — Беги, беги, а то я улечу, как та бабочка!       Он пыхтел, его ноги путались, рубаха цеплялась за ветки, но глаза горели, как факелы, что не гаснут. Он споткнулся, снова рухнув на колени, листва взлетела, как конфетти, и он прохрипел, тише, но твёрдо: — Я… прибью тебя…       Она остановилась, в паре шагов, её юката колыхнулась, хвостик вильнул. Она обернулась, янтарные глаза блеснули, и она хихикнула, прикрыв рот рукавом, как будто её смех был новым яблоком, что она готова кинуть. — Ха, хрипатый! — крикнула она, подпрыгнув. — Ты упрямый, как дедов кот! — Она наклонилась, её ушки дёрнулись, и она сказала, будто подначивала: — Ну чё, ещё разок? Или пыхтеть устал?       Мальчик сел, хрипя, его грудь вздымалась, волосы упали на лоб, а аура тлела, зелёная, как светлячок, что спорит с ночью. Он потёр лоб, где яблоко оставило метку, и прохрипел, почти без звука, но с искрой упрямства: — Т-ты… д-дурная…       Она хихикнула, её смех звенел, как колокольчик, и она подпрыгнула, юката колыхнулась, а хвостик вильнул, будто звал его за собой. Листва хрустела, туман вился, и деревня шептала — шорох, смех вдали, ручей, что пел, как ребёнок. Она рванула вперёд, её тень мелькала, как искра, и он знал — игра не кончилась. Он встал, шатко, но твёрдо, и шагнул за ней, хрипя, как будто спорил с миром, что эта девчонка не уйдёт от него так просто.