Louder than bombs

— Когда время замрет, сынок, не бойся узнать настоящего себя, — улыбнулся мужчина, сидя у входной двери и все еще дожидаясь призрака умершей супруги. — Конечно, отец. Я не стану бояться. Можно ли описать белый крик, когда все внутри застывает и холодеет, а кровь горячая свинцом бежит по венам? Можно ли рассказать о той неизгладимой детской травме, когда сердце понимает, что нет никого и ничего, к чему можно привязаться: все тленно? Если бы и сумел кто-то вместить в одно слово всю эту боль, юноша точно запомнил бы его навеки, но сейчас, когда под покровом ночи уснули все жители и остались только банды голодных беспризорников, Чимин завязывал шнурки на своих ботинках, надеясь увидеть свой дом еще хоть раз. Автомобиль уже стоял около калитки, пыхтел и бурчал, словно старик обрюзглый. Студенту было тревожно, так тревожно, что не хотелось идти вперед, и он отчаянно обнимал своего родителя. Юнги же отказался даже разговаривать со своим братом после того, как тот выдал его секрет, поэтому сейчас солдат, очевидно, мирно спал, прижимая к себе пыльную проклятую подушку и не желая даже слышать шаги от своего единственного родного человека. Поэтому в ледяную ночь юноша шагнул, неся в себе двухсотлетнюю печаль. И никто его не останавливал. Ветер сбил с ног, но и стужа не остановила бы его теперь. И тело само неслось навстречу судьбе, хотелось верить, что и во время чумы можно почувствовать себя хоть капельку счастливым. Офицер галантно подал ему свою руку, затаскивая в салон и тут же отсаживаясь на какое-то расстояние, чтобы увидеть красоты ночного леса. Оплаканная земля взращивала мертвые палки и ими же заваливала дороги, чтобы мерзкие люди не смогли больше проехать и разрушить этот мир до основания — такое ведь только им могло прийти в голову. Но Чон думал вовсе не об этом. Он смотрел в изображение студента, снявшего шляпу и теперь неуверенно рассматривающего что-то на ней. В стекле — белоснежный саван с ледяными губами и лисьими глазками. Удивительно, как у столь некрасивого человека вообще мог быть такой сын, но сам Чимин, казалось, не замечал ничего, что касалось его привлекательности. Чонгук вдруг поймал себя на мысли, что, вероятно, об этом думы появиться могли только у него, поэтому он криво улыбнулся, запрещая себе думать о чем-то эгоистичном на оставшуюся часть их экскурсии. И водитель с перепачканными краской пальцами, и сам офицер молчали, погрузившись в виды дороги, а вот юный студент все время пытался разомкнуть уста и спросить хоть что-то, но всякий раз горло его сжимали пальцы смущения и скромности. И вместо слов, готовых разразить жар от печки между передними сиденьями, лишь вечно пунцовые облака стужей пригонялись к щечкам. Ах, даже пальцы дрожали от волнения. От этого безмолвия хотелось сбежать, поэтому Чимин, наконец набравшись сил, прошептал: — А Вы точно не убьете меня?.. — Глупый, что ли? — ласково улыбнулся Чон. — Зачем же убивать талантливых специалистов? — Украдете?.. — Много чести, — вдруг отозвался водитель, гневно поворачивая руль в сторону неизвестной дороги. — Простите… — Ну вот, Намджун, ты снова всех напугал! — возмутился старший по званию. — Не пугайтесь, солнце, у него в голове не все дома. Но Империя и ему предоставила верную службу. Мальчишка больше не решался даже оторвать взгляд от своих стареньких промокших сапог, пряча руки в пыльном пальто и страшась всего, что могло произойти дальше. С каждым новым поворотом дом казался все дальше, а сердце билось все чаще и чаще. Еще мгновение — и на них точно должен был выпрыгнуть дикий зверь, земля должна была провалиться, встретившись с адом воочию и закричав от страха. Но они ехали ровно и молча. Вдалеке показались первые огни и постовые, открывшие путь только завидев нужный номер автомобиля. Офицер вежливо кланялся каждому и улыбался, миловидно и солнечно. Через несколько таких вот преград они оказались в стареньком санатории, расположенном рядом с этим прекрасным загадочным озером. В нем некогда и утонула мать студента, отчего он сразу же напрягся и захотел забиться здесь в уголок около печки. И единственным, кто протянул ему руку сквозь все возможные страхи и пелену пугающих снов, оказался тот самый Чон. Он хлопал длинными ресницами, ловя снежинки и уводя молодого специалиста за собой. Водитель же недобро зыркал, поглядывал и украдкой что-то шептал, но после наконец удалился и исчез в темноте. Чонгук вел драгоценного гостя через пустующие здания по дворику, рассказывая какие-то легенды и не забывая похвастаться тем, что они уже сделали в своей работе. И Чимин отчего-то не верил, но улыбался. Во всей этой сказке было много недосказанности, и Чимин понимал это очень четко, поэтому в какой-то момент остановился и попросил провести его по этим комнатам с заколоченными окошками, хоть и сделал это так робко, словно котенок, просящий прощения за свой голод. Офицер не мог отказать себе в маленьком удовольствии, поэтому с каким-то особым воодушевлением пригласил молодого человека в одно из зданий, проходя через охрану и укладывая свою руку прямо на талию низкорослого мальчишки. — Вероятно, вам стоит сказать одну деталь, — он осторожно отворил дверь в те самые комнаты-темницы. — В нашей работе нам помогают преступники. — Преступники?.. Так это вы… — Нет-нет! — тут же перебил его старший. — Мы никого не похищаем. Это заключенные китайских тюрем, разве не видите по их лицам? Глазки в пепел, руки стерлись. Юноша боялся повернуть свою голову и встретиться с другими людьми, однако в этом ему помог скрежет ногтей человеческих о решетки. Мгновение — и младший отразился в сумасшедшем зеркале. Поговаривают, что Бог — отражение, но сейчас, казалось, мир действительно замер. Обрюзглое чудовище с иссохшим от крови ртом рвалось и шипело. Это даже был не человек, потерявший рассудок (а таких по улицам бродило много в последнее время), а самый настоящий монстр. Худощавое, впалое в череп лицо синело во мгле, черные грязные волосы волочились по земле. В гнойниках на коже что-то неприятно шевелилось и расползалось, отчего Чимин невольно сделал шаг назад, попадая прямо в руки бесстрашного офицера. — Он людоед. Контузило на войне, детей своих съел. А теперь ищет таких вот, как Вы и я, — прошептал на ушко студенту Чон. — Мы всего лишь делаем тесты и узнаем, как меняется состав его организма после стольких лет поедания человечины. Разве это не гуманно? Юноша не стал отвечать, но ему и не дали подумать, сразу же уводя в следующий блок, где сидела уже банда китайских солдат, на груди у них — партаки, на устах — оскорбления. Казалось, в них ничего примечательного и не было, да только мальчишка никак не мог не заметить крови на руках, словно их с поличным взяли на месте преступления. И офицер не стал медлить и поспешил сообщить: — Нашли мы их, когда они детей насиловали. Педофилия, как Вы знаете, явление такое распространенное. Мы изучаем и его, чтобы после ни один ребенок не страдал. Ведь каждый имеет право на счастливое детство. — А Ваше детство было таковым? — неуверенно прошептал младший. — А Ваше? — миловидно улыбнулся солдат, нависая над своим новым другом. — Разве у кого-то в наше время вообще было детство? Где-то пролетариат уничтожил все, что связано с элитой, угнетая угнетателей. Где-то жирующая элита на собраниях Сената использует услуги мальчиков. И что же хорошего в этом мире? Ах, мой дорогой, живу лишь мечтами! В человеке напротив впервые Чимин увидел эти осколки боли, поэтому слабо улыбнулся и позволил вести себя дальше. Они долго шли мимо рядов с настоящими преступниками, от визга и шипения которых хотелось укутаться в крепкие руки солнца и никогда-никогда больше здесь не появляться. Эта небольшая экскурсия угнетала, а все новые и новые истории множили уверенность в том, что организация, созданная секретно, никогда бы не стала делать нечто ужасное. Потому что глупый студент верил, что отвечая на зло меньшим злом можно найти путь к истине. Он не очень разбирался в том, как работает человеческий мозг и какие процессы должны произойти, однако Чонгук говорил так грамотно и так ласково, словно напаивая сладостью чужое хрупкое тельце. — Еще не все готово, но я покажу вам лабораторию одним глазком, хотите? — Настоящую?.. — прошептал он, воодушевившись и глядя в смольные глаза с этой глупой детской надеждой. Ах, словно и Рим никогда не разваливался. Все казалось таким идеальным, будто бы иногда сказки не лгали. И от осознания того, что его посвящают в секреты, становилось так легко на душе. Он чувствовал себя ребенком, которого старший товарищ ведет в только им известный мир. В темной комнате стояло новое оборудование, еще чистенькие приборы и книги, чистые от пыли и точно горячие еще после печати. Пальцы тянулись к разноцветным корешкам и тканевым обложкам, так и хотели остановить на них хотя бы след свой незримый. Пробирки отблескивали во мгле, а за окном — огромное озеро, над которым еще отчего-то летали хищные птицы, не боясь такой жуткой близости с человеком. Студент не сдержался и прижал руку к этой своеобразной клетке, вверяя этой красоте свое сердце. Офицер стоял сзади и спокойно смотрел в сторону, позволяя юноше сделать свой выбор, но после Чон неожиданно сказал: — Знаете, слышал одну фразу. Кажется, у какого-то торговца с уст сорвалось, как сейчас помню, — почти прошептал он. — Будто бы в мире, где нет печали, и счастья быть не может. Но кто сказал, что всеобщее благополучие обещает каждому жизнь без забот? Как бы мы ни пытались, невозможно изменить или исправить боль, что хранится в сердце. Оттого я и думаю, что в идеальном мире каждый просто сможет получить столько любви и заботы, чтобы иметь возможность забываться. Ведь счастье — «момент, когда ты не помнишь себя». — Мне кажется, счастье — слишком растяжимое понятие, чтобы так определять, господин Чон… — Но разве не хотелось бы вам быть любимым? Он оголил своего маленького демона, позволяя раскрасневшимся в преддверии рассвета небесам разбежаться. Рука старшего опустилась на чужие губы, позволяя себе заигрывать с их августовским жаром. От смущения Чимин точно готов был провалиться сквозь землю, но он знал, что те, кто воспитывался в японских храмах, не считали эти действия чем-то пошлым или интимным, ведь в традиционных священных текстах любовь между воинами являлась порождением наиболее чистого и светлого чувства. Посему и этот молодой военный мог так свободно выражать свою заинтересованность в других. Только вот сам студент позволить себе такого не мог, увернулся и отвел взгляд, не позволяя любоваться собой и пряча глаза за длинными прядями челки. Чонгук настаивать не стал, но и не отступился от своей затеи, усаживаясь на одно из кресел, выделенных для работающих в лаборатории, и глядя на прекрасный восход солнца. Это всегда вызывало в нем какие-то безумные патриотические мотивы, поэтому и сейчас в своей насквозь прогнившей душе он запел песню императору, не позволяя устам дрогнуть и разорвать эту неловкую тишину. — А все, кто находится здесь, являются преступниками? — отрывая заусенец, снова начал разговор младший. — Конечно. Зачем же нам невинных запирать? — отозвался офицер. — Империя вознаграждает каждого по заслугам. — Вы скрываетесь, потому что боитесь санкций из-за этой французской декларации?.. — Вы и это знаете, драгоценный? — он действительно был удивлен, отчего даже приподнял брови. — Вы правы. Но людям мы никогда не причиним боли. Сердце бешено колотилось, выкрикивая все, что только можно было, лишь бы остановить этот глупый голос. Но слова сами вырвались из горла и опустились на чужое сознание. Чон уже видел согласие в чужих глазках и хотел украсть их огонек, забрать к себе и потушить собственное пламя внутри. Над озером пролетели последние птицы, взмывая в воздух и оставляя черную гладь замерзать в изяществе алого цвета. — Верно, нас сама судьба связала, раз наши мечты так похожи.

***

И как так могло случиться? Юнги стоял на изображении раскаленного солнца, нарисованного детьми и теперь спрятанного под небольшим налетом снега. Кутаясь в старенькие вещи отца, новобранец бегал глазами по толпе голодных беспризорников. В руках каждого — то палка, то заточка, а губы у всех покрыты были гноем, у некоторых закорела от лишая шея. Болезни медленно поедали детей, оставляя после себя обглоданные скелеты, но сейчас точно был не тот момент, когда юноша захотел бы их пожалеть. Он стоял в центре, на лучах солнышка — его маленькие вынужденные враги. А вокруг — сибирская ширь закругленных пятиэтажных домиков. У юного солдата не было выбора, поэтому он решил броситься напролом, словно загнанное в угол животное. Не впервые ему встречать опасность лицом к лицу, так что и сейчас он верил, что сможет прорваться. Попытавшись растолкать подростков ударом ноги, он понял, что идея эта была крайне неэффективна. Голень пронзила острая боль, а грязная спица так и впилась в кожу. Юнги скривился скорее от отвращения, а мальчишка, сделавший это, тут же свалился на землю и попытался отползти за своих товарищей. Однако и те, очевидно, немного растерялись, поэтому новобранец все же получил фору и, достав это детское оружие из себя, покружился вокруг своей оси, чтобы растолкать беспризорников. Заметив тяжелые мешки с какими-то отходами, юноша тут же бросился к ним, демонстрируя какую-то свою животную, чудовищную силу. Несмотря на низкий рост и узкие плечи, юный солдат умудрился поднять одну из таких махин и, крепко сжав конопляную ткань, начал давить ей несчастного: касаться зараженных хотелось меньше всего. Дети были повержены, но, конечно же, воевать с ними казалось настолько абсурдной идеей, какой только может казаться идея войны с собой же. Юнги и сам был из семьи бедной, а его рацион питания лишь изредка сменялся с риса и капусты на маленькие кусочки мяса, даже скорее ошметки, где больше жира и сала, чем чего-то съестного. В детстве страшнее всего было стать именно таким вот ребенком, поэтому, остановившись на распутье, выйдя из нарисованного солнца и оставив мешок, он все же развернулся и достал из кармана сверток с хлебом, подкидывая его одному из подавленных детей и убегая подальше. Проходясь по трамвайной площади и чувствуя, как обезумевший от горя ветер хочет содрать с него кожу, он спрятал большую часть своего лица в теплом воротнике. Фабрика вдалеке пыхтела, кто-то уже восседал на трубе и чистил ее, кашляя. Поговаривали, что где-то уже и не было таких профессий, однако точно сказать никто не мог: заморские новости не поступали. Юноша не любил этот город и чувствовал себя запертым в клетке, однако говорить об этом никогда бы не решился, привыкая быть скромным во всех своих желаниях. Замерев перед калиткой и чувствуя, как остальные спешат на эту муторную работу, юноша тяжело выдохнул, развернулся и увидел черный автомобиль, в окнах которого виднелись эти интеллигентные силуэты: все в легких шляпах, в костюмах. Подумав еще пару секунд, Юнги направился в обратную сторону от фабрики, чтобы узнать, за ним ли это следят. Догадки оказались верными: незнакомцы медленно следовали хвостиком за молодым человеком, а после и вовсе сорвались с тормозов, когда и объект их внимания вдруг решил пробежаться. От одной беды к другой. Новобранец решил забраться на крышу здания, прыгая по лестнице, однако его быстро остановили, схватив за больную кровоточащую ногу. Он успел уже и забыть о ней, на самом-то деле, однако сейчас, когда пальцы незнакомца почти царапали рану, а мороз заставлял кровь неприятно застывать на штанине, боль иголками вонзилось в тело. Но Юнги отчаянно держался за железные прутья, помалкивая в тряпочку и никуда не собираясь уходить. — Слушай, ты чего добиваешься? — проговорил мужчина. — Слезай и поговорим. Однако слушаться он не стал, как, впрочем, и всегда, поэтому лишь сильнее вжался в ржавый металл. Лестница шаталась, словно намереваясь свалиться и весом своим задавить двух посмевших ее потревожить чудаков. Понимая, что этот упрямец с ними просто так не пойдет, мужчина жестом подозвал остальных. Стягивали Юнги втроем, ругаясь и постоянно матеря ребенка в своих руках, однако тот и бровью не повел на все оскорбления. Все же сейчас, в такое тревожное время, нельзя было верить никому. А вот его глупый брат верил. Мысли о Чимине немного выбили из колеи, поэтому юноша наконец успокоился и сел в автомобиль, будучи зажатым между двумя солдатами. Водитель снял шляпу и взглянул прямо в глаза молодому человеку. — Подполковник Ким? — нахмурившись, спросил младший. — Ага, понятно. Из-за английского обвините в шпионаже? Абсурд какой. Вот и вся ваша система. — Отчего неразговорчивый по натуре вечно болтать начинает в моем присутствии? — отвернулся военный и нажал на газ. — Дело одно у нас есть. Хорошо заплатим тебе. — Я вступал в резерв, так отчего вы меня так забираете? — Империя поступает тайно, дабы не тревожить подданных. Или это так сложно понять? Из-за этих пронзительных слов Юнги почувствовал себя немного пристыженным, поэтому и заперся внутри своей души, не позволяя больше ее тревожить. Его привезли в темное здание и тут же повели в еще более темный коридор. И окна все отчего-то бы занавешены, однако внутри комнаты так и пестрили этой аскетичной роскошью в виде дорогой мебели и настенных часов. Его усадили в мягкое кресло, очевидно, действительно набитое чем-то, а не просто обтянутое тканью, кои он только и видел в своей жизни. Уместив свои косточки на нем, молодой человек просто начал ждать. Ким Сокджин сидел напротив и пробегался глазами по заголовкам, не находя ничего интересного для себя. Это молчание продлилось бы еще долго, ведь при встрече двух скелетов, в шкаф они не превращаются, а в это смутное утро и вовсе не хотелось говорить ни одному, ни другому. Так что комната наполнилось звуком лишь после того, как в нее вошли какие-то крайне важные люди, не здороваясь и с каким-то презрением глядя на тощего мальчишку, еще слишком юного для серьезных вещей. Двое пришедших были полными, словно бочки с хмельным пивом, их мундиры даже подвязать было нечем — настолько животы выпирали. Подполковник криво усмехнулся, пряча это выражение своего лица за газетными листами, кривыми из-за тупого разрезавшего их ножа. Юнги отчего-то сразу же понял: с ним будут говорить о войне те, кто никогда и сам не воевали. И это было так явно, даже их руки казались чистыми и бледными. — Прочитай-ка нам это, — один из них кинул в руки младшего рукописный дневник какого-то иностранца. — Читай и переводи. Ни на мгновение новобранец не растерялся, начиная быстро проговаривать строчки. Сначала они рассказывали о повседневной жизни Харбина, описывая во всех литературных красках многонациональные мотивы и гнилой запах, стоящий здесь уже несколько лет. Юноша спокойно перевел первые страницы, прерываясь разве что на понимание почерка незнакомца, а после он вдруг остановился, поднимая глаза на чиновников, но те, пригрозив ему поблескивающим револьвером в руках, заставили продолжить. — И тогда я узнал, что в нашей лаборатории не было ошибки. Занесенный нами паразит отличался от всех иных, что мы смогли найти на территории марионеточного государства и на колонизированных землях. Наши ученые полагают, что эти разработки помогут узнать, как предотвратить грядущий международный конфликт. Если я смогу уйти живым… — Если дальше ничего важного, то и не читай, — грозно сказал один из незнакомцев, тяжело вздыхая. — И что мы будем делать с этим? — Известно, что делают обычно, — ответил Сокджин. — Я давно уже жду приказа вашего. — Но зачем кому-то вести дневник с такими явными подсказками? Было бы безопаснее хранить это в голове. — Больно умный, что ли? — усмехнулся чиновник, чуть ли не закатывая глаза. — Да мы пытками этот дневник достали. Пришлось руки ему оторвать, чтобы он сознался. Больше повторять младшему было не нужно. Он уже представил эту картинку в своей голове, поэтому покосился на жирные обличья и тут же перевел взгляд на того, кто согласился исполнять столь жуткий приказ. Хотя к шпионам относились здесь и не так лояльно, иногда им отрывали ноги и заставляли ползать, а иногда и вовсе пытали несколько недель. Во всяком случае именно сейчас в голове Юнги возник главный вопрос: а сможет ли он сам сделать нечто подобное? Верит ли он в то, за что пойдет сражаться? Верили ли люди вокруг него или же просто ждали наживы? Отчего-то в искренность поступков верилось с трудом. — Наворотили же с этим дел, черт их побери, — скривился мужчина, глядя на солдат перед собой и добавляя после нескольких минут размышления: — Поедете туда тоже, в тот же городок. Благо это хоть не Флорида какая, а этот их Техас. Ничего из личных вещей с собой не брать. — Чего вы им объясняетесь? Пусть подполковник Ким, работавший так уже много раз, ребенку этому расскажет. Печально, что вы так и не выучили английский, господин. — Не хочу я его учить, — глухо отозвался военный, поднимаясь со своего места и вежливо кланяясь. — А я… Я не могу отказаться? — подорвался на ноги новобранец. — Я только… — Приказ есть приказ. Любят американцы красивых и молоденьких, верят им, знаешь ли. Вольешься там во все компании, — ответил чиновник. — А мы позаботимся о твоем отце. Сердце свалилось в бездну, но и осознание всего происходящего пришло быстро. А еще быстрее — мысль о возможности увидеть мир, о котором мальчишка так давно мечтал. Плененным он слушал истории о солнце, что никогда не сходит с пустынных развалин. Он и представить себе не мог, насколько красиво, вероятно, должен отливаться этот самый изумрудный песок, чтобы казалось, что в нем действительно можно утонуть. Возможность узнать, что находится за пределами клетки, казалась такой манящей, но Сокджин, смотрящий во тьму с этим пустым взглядом быстро вернул размечтавшегося солдата в реальность, наполненную разбитыми мечтами и осколками. — Все, что можно вынести из шпионажа, помогает тому, на кого ты служишь, — кивнул сам себе подполковник. — И медленно убивает тебя самого.

***

«Я чудесно провожу время в городе, но безумно скучаю по вам, дорогие дети», — выводил Хосок, сидя около заключенных и не решаясь смотреть хоть кому-то из них в глаза. Его от одних только криков и плача уже по всем континентам размазывало. Не было никакой возможности справиться с давлением. Сегодня должны были начаться первые операции, а это означало, что один из них умрет. А может и сразу же несколько человек — мужчина точно не знал. Эти бедные мальчишки, запертые в свои бренные тела, вздулись от холода и голода, так и лежали бревнами друг на друге. И учитель невольно представлял, как и его подопечные вот так вот валяются, онемевшие от собственного бессилия. Однако думы эти долго тянуть он не стал, возвращаясь к письму. Выдавливать из себя ложь, как оказалось, было не так уж и легко. И верно: сложно писать о ярком оранжевом солнце, сидя среди темноты. Одна только лампочка на столе позволяла не забыться о том, что существует внешний мир. Стены бывшего санатория отчего-то были действительно какими-то слишком уж тонкими, из-за чего с новыми порывами ветра головки детей поднимались и тут же устало опускались обратно на грязный пол. Вскоре рядом на стуле приземлился и такой же новенький здесь, слонявшийся без дела и только подвозящий других служащих на автомобиле. Про Намджуна здесь практически никто ничего и не знал, однако все отчего-то высмеивали его повадки дикого зверя. И Хосок, заинтересовавшийся гостем столь ужасного места, решил не сразу же сдавать свой пост, а узнать хоть что-то о тучном, напоминающем бурю незнакомце. — Кто Вы по званию? — спросил учитель, откладывая письмо в кармашек. — Да нет, — он и глазом не моргнул. — Никто я. Меня тут все спрашивают, что я делать-то должен, уже устал отвечать. — Однако работы за вами не замечал. Поговаривают, вы расписывали кимоно до прихода сюда. — А про вас поговаривают, что вы приют содержали. И что, так удивительно, что мы оба тут оказались? Все ведь ради денег. Оставалось только кивнуть и улыбнуться, все так же натянуто, как и всегда. Обычные атрибуты вежливости среди всеобщего хаоса вещей. Просидев в тишине следующие двадцать минут, расставаться с этим спокойствием не захотелось никому из них. Военный даже достал обратно свое письмо, но не успел вознести над ним чернильную ручку, как над камерой загорелся красный свет, а еще через мгновение — раздался голос, называющий только число. Переглянувшись, эти два волка поднялись, открыли соседнюю с детьми камеру и выхватили двух политзаключенных, уводя в другой отдел, а там их уже поджидали хирурги. Пост сменился, и в доселе тихом коридоре вдруг стал слышен детский плач. Но учитель старался не думать об этом, старался не слышать. И тело его двигалось само по себе, голос сам отдавал команды. Теперь уже действительно не было обратного пути. Похищенные были переданы в руки врачей только после того, как их тела оказались обездвижены веревками. Хосок уже сделал шаг из палаты, как медсестра остановила его за руку и усадила за стол писать протокол. А вот Намджуна останавливать никто не собирался, ведь он никуда и не убегал, только присел в самом центре комнаты и подождал, пока ему подадут бумагу и краски. Хирурги не посмели притронуться к телам до тех пор, пока оно не было зарисовано в цвете. Художник лишь опустил детали в виде татуировок и шрамов, волос на груди. Тот, кого решили оперировать первым, не вырывался и не кричал, достойно принимая это испытание. Когда над ним вознесли скальпель, с уст его сорвалась китайская версия «Интернационала», и вера его не иссякала из тела до тех пор, пока горло не наполнилось кровью. «Мой драгоценный Тэхен, сейчас я смотрю на реку и вижу в ее отражении тебя. Вспоминаю твои теплые руки, когда снежинки таят на щеках, превращаясь в слезы — так я и плачу по тебе», — снова начал свою лживую шарманку лейтенант, периодически поглядывая, как кровь стекает с операционного стола, расползаясь по плитке и выводя на ней ужасающие картины. На холсте тоже кисточки рисовали выпирающее месиво на груди, кости сломанные. И второй заключенный, что ожидал своей участи далеко не таким героическим способом. Этот мужчина кричал и вырывался, умолял отпустить его к семье. Да только отсюда никто не выходил целым или живым. «Когда-нибудь я привезу тебя на эти просторные поля, где мы построим наш новый дом и посадим вишневый сад. Я буду собирать косточки за все те дни, что так и не увидел тебя, чтобы после подарить тебе не просто веру, но и целое будущее», — все выводил Хосок. А на полотне заиграла уже краска черная. Выдавленные глаза покатились под ноги, а в глазницах несчастного показались самые настоящие бездны. Хурурги молчали, прерываясь разве что на короткие сообщения для протокола. А вот Намджун все рисовал, ни на секунду не останавливаясь. Его талант превратился в новое оружие пытки, ведь тот ещё целый плененный сидел и смотрел с обезумевшими глазами на все то, что будут делать и с ним. Наполненная запахом смерти комната постепенно начинала сужаться и давить на разум. Один из врачей решил проверить свои догадки и, оставив коллег, подошел ко второму пациенту, сжимая в руках медицинские иглы. «Мой милый мальчик, в мире много жестокости, но помни, что я всегда буду для тебя опорой и защитой. Буду твоим героем», — дописал мужчина. Взгляд сам по себе оторвался и встретился с глазами художника. А между ними распелась целая симфония измученного, болезненного крика. Врачи никак не реагировали, хоть и были оторваны от своих институтов, хоть и были такими же людьми. Ведь они все были уверены, что каждый попадающий на их стол — орудие к достижению великой цели. И присутствующие при операции тоже знали это, но у обоих скрутило животы. Друг от друга их отделяла только река крови, в отражении которых спрятались волки. Рвотные массы подступали к горлу, так и хотелось убежать, однако дверь открылась, в ее проеме — сам основатель отряда, довольный и такой воодушевленный, словно это и правда было движением вверх, прямо к небу, а не бессовестным падением в пропасть. И врачи, и военные поклонились, отрываясь от своих дел, а за спиной генерал-лейтенанта мелькнул тот самый блаженный образ Чон Чонгука, смотрящего на старшего по званию как на своего идола и готового по этому месиву пройтись босиком. И среди этой вежливой безысходности тлел тихий ужас. Еще живой заключенный замолчал, отступил ком в горле и узел в животе неожиданно распутался. Да только бумага запомнила все, каждое бесчеловечное действие врачей. И каждую бесчеловечную мысль о собственном счастье на изломе паники. Пути назад ни для кого уже не было.

«С любовью, Чон Хосок».