Louder than bombs

Чимин ненавидел ссориться, а еще больше он ненавидел себя, такого жалкого и никчемного, неспособного сказать этому миру хоть что-то новое. Все его мечты падали на пол, разбиваясь о тяжелые слова брата. Последний же, словно не понимая этого, продолжал кричать, хватаясь за руки младшего и чуть ли не бросаясь с ним в драку. Вспыхнувшая искрой, их обида друг на друга разгоралась с новой силой всякий раз, когда новые слова вылетали из горла. Отец беспомощно бился в дверь, подзывая свою мертвую супругу решить эту проблему. Но проблема не решалась, а множилась. Молодые и темпераментные, они не могли остановиться, высказывая все, что накипело. Студент продолжал говорить о том, что все, что он делает — его право, что ему одиноко быть здесь и что он ощущает себя чужим в семье, где никто его не слушает. А Юнги отчего-то эгоистично думал, что все это должен говорить он, поэтому опровергал каждое высказывание, перекрикивал его, окончательно выйдя из себя. А их родитель, плача под дверью, чувствовал себя виноватым во всей той боли, через которую приходится проходить его детям. Время разрушило эту семью окончательно, поэтому даже их дому оставалось только плакать. — Почему ты не хочешь признать, что я буду творить добро? — задыхаясь от горечи, спросил младший. — Думаешь, я ничего не стою, да? — А чего ты стоишь, дурак? Ты что знаешь об этом мире? Тебя сломает первая же смерть рядом с тобой! — кричал солдат, целясь кулаком в чужое лицо. И каждый раз новая фраза на грудь, итог — разбитое сердце и разорванные в клочья легкие. Мужчина по ту сторону начал колотить ногами по стене, словно желая разрушить и ее, однако братья уже начали этот бессмысленный бой, в котором невозможно было выиграть. Старший замахнулся первым и уже не смог остановиться, когда его руки коснулись чужой шеи, когда начали сдавливать ее и царапать. Чимин лишь отбивался и отчаянно всхлипывал в тщетной попытке вздохнуть. Тогда же и раздался первый колокольный звон безумия в сознании Юнги. Он отскочил в сторону и начал с ужасом смотреть на свои ладони, вслушиваясь в молитву отца за стенкой и надрывный кашель студента. — Я… — начал, но так и не смог закончить новобранец. — Ничего страшного, — отвернулся младший, пряча появившееся гематомы на шее руками. — Я в порядке. А извиниться уже сил не было, да и просить прощения после такого у родного брата было бы еще более жалко. Горло заржавело — больше использовать его нельзя. Молчаливый, нелюдимый и немного чудаковатый — так всегда юный солдат описывал себя сам, но теперь он видел в себе только чудовище. Руки горели и дрожали, словно желая, чтобы их от тела отрезали. Так стыдно старшему ребенку еще никогда не было и, вероятно, никогда не будет. — Послушай, я действительно не одобряю твой выбор, — снова начал Юнги, отворачиваясь и пытаясь даже на тень юноши не смотреть. — Мне кажется, здесь что-то не так. Я верю, что ты может и умный, и смышленый, однако отпускать тебя в реальный мир мне страшно. Чимин не отвечал, окончательно закрывшись в себе. Было больно, а оттого и тоскливо, и одиноко. На секунду закрыв глаза, мальчишка попытался представить, как выглядел бы тот самый мир, который ему обещают. Изображение не лезло в голову, не шло, хотя и одна единственная мысль все же пронзила сердце. Студент так хотел быть любимым, но любимым открыто, чтобы на него смотрели с восхищением и чтобы были готовы вести его даже через собственные ошибки, лезвиями впивающимися в ступни. Но в его родной семье, состоящей из трех мужчин, и у каждого — свое собственное безумие, места ему действительно больше не было. Становиться взрослым всегда так больно? Новобранец попытался протянуть руку и коснуться чужого плеча, но лишь отвел ее обратно, пряча в кармане. Со стороны это походило на какой-то жестокий танец или отчаянный осенний блюз. Помолчав еще немного, Юнги открыл дверь для отца и попытался уйти в свои покои, однако мужчина тут же схватил его за плечи и прижал к себе, обнимая и прося прощения. Только эти извинения уже ничего не значили. Дети выросли, и им нужно было нечто большее, чем слова. Младший вышел следом за своим братом и застыл, видя эту картину. — Правильно, учись выживать вместе с умалишенным и лгать ему, — проглатывая ком в горле, заметил юноша. — Тебе ведь теперь все время так. Больше не было никаких сил и слез, руки сжали подол вязаной маминой кофты, а ноги, точно заколдованные, сорвались с места и убежали прочь из дома, неся на себе груз тела с пустующим местом в груди. Сердце так и осталось валяться там, на пороге. Солдат не имел права бежать за родственником, так что, прикрыв дверь, накрыл на стол, жадно глотая холодный рис и, словно псина та, разжевывая черствый, почти каменный хлеб. Мужчина сидел напротив с заплаканным лицом, не решаясь кушать без младшего сына и не понимая, отчего же столько бед свалилось на тех, кто должен был быть вместе в эти страшные годы разрухи и голода. Вечер быстро догорел, превращаясь в ночь, даже волки завыли где-то в лесу. Мгновение — и пейзаж за окном сменила снежная буря. Осень окончательно отдала борозды своего правления и убежала греться под солнцем на каком-то другом континенте. От мороза запотело стекло, и старший уже готов был надеть сапоги, чтобы выйти на поиски брата, как в дверь постучали. Надежда медом теплым напоила тело и тут же растаяла, как та снежинка. — Пришел проведать вашу семью, — стряхнув снег с шапки, сказал офицер Чон. — Где ваш второй сын? — Убежал, — стыдливо опуская глаза, прошептал новобранец. — Куда обычно сбегает? — Не знаю. Стыд вновь пронзил легкие. Даже незнакомец был удивлен, ведь, раз речь зашла о таких безрассудных поступках, это случалось не раз и не два. И отчего-то возможность не знать любимого места своего родственника казалось таким удивительным и печальным. Хотя сироте, воспитанному улицей, было трудно понять, что такое семья в любом случае. Капитан только кивнул и оставил этот сломанный кукольный домик за своими плечами. Буря, конечно, была сильной, однако Чонгук был сильнее, так что он обошел дом со всех сторон и, кутаясь в шинель, решил пойти в лес чуть дальше. Даже вой волков не пугал, и совы, что вели свою ночную вахту, не могли встревожить невозмутимость офицера. Ресницы покрывались белым налетом, а шапка тяжелела от влаги. Сжав в теплых перчатках пистолет и нож, обученный шел так, словно и сам был зверем диким. Реагируя на малейший звук, Чон так и не смог найти среди бури своего нового «друга», из-за чего уже хотел начать звать его, однако вскоре был обескуражен, встречаясь с этим маленьким чудом лицом к лицу. Выглядывая из-за толстой черной кроны дуба, студент походил скорее на призрака. Весь бледный, промокший и до смерти замерзший, только глазки карие выдавали в нем человека. — Ваша семья очень волнуется, — спокойно начал старший, но закончить не успел. — Обернитесь. Повторять дважды не пришлось. По одному только шороху капитан сразу же понял: за ними вел охоту бродящий волк. Страх освящал путь к чужой душе. Военный слабо улыбнулся, давая понять юноше, что бояться здесь нечего. И не успел зверь наброситься, как получил пулю между своих глаз. От такой нечеловеческой силы хотелось кричать, однако сам Чонгук, казалось, и вовсе не замечал этого, ломая животному челюсть одним точным ударом солдатских ботинок и тяжело вздыхая. Снег окутывал их в вальсе, и все казалось какой-то больной фантазией уставшего от ссор и одиночества ребенка. Чимин еще пару мгновений смотрел на расползавшийся по снегу след крови, когда его подхватили на руки, словно настоящего принца, и понесли через сугробы. Офицер был настолько любезен и галантен, что отдал свою шинель, заворачивая в нее испуганного студента. По следам было сложно догадаться, откуда они пришли, поэтому разумнее всего было остановиться и оглянуться, посмотреть сквозь белоснежный ад, чтобы разглядеть хоть какие-то очертания дома. Глазки юноши закрывались, а тело тяжелело от холода. Медик, а о своем собственном здоровье не позаботился, практически босиком пробегая через всю чащу леса. Младший жался к крепкой груди, словно озябший воробушек, и в этот момент он действительно почувствовал себя важным, цельным и любимым. Не было ничего слаще этого одинокого чувства и тоски после, когда Чонгук, сам себя забывший, вновь начал говорить о том далеком прекрасном мире. И студенту отчего-то казалось, что если его будут строить такие, как этот бесстрашный капитан, то он может стать реальным. Словно идиллия — нечто близкое, осязаемое и достижимое. Устало заглядывая через чужие плечи, Чимин смог увидеть, как белки, не боясь хищников и точно заколдованные, несутся к старому дереву, забегая в дупло и визжа. Возможно, сознание окончательно себя съело, но в какой-то момент юный специалист все же смог увидеть красный свет и странный, разрастающийся вдоль дерева узор, чем-то напоминающий морозные рисунки на окнах. Но слабость не позволила насладиться этим видением до конца. В столь крепких и сильных руках юноша впервые почувствовал себя защищенным настолько, чтобы вверить свое бессознательное тело чужаку. Погрузившись в сон, глаза младший открыл уже в своем холодном и одиноком доме, слыша, как пронзительный, сладкий голос капитана заполняет их гостиную, как отец впервые за долгие годы искренне смеется и благодарит. А Юнги слышно не было, и ненароком юноша надеялся, что тот тоже сбежал куда-нибудь, потому что простить ему все это было слишком трудно для разгоряченного из-за обморожения тела. — Вы же знаете, что ваш старший вступил в наши ряды? — спросил военный, залпом выпивая теплый бульон. — Дети всегда уходят от родителей… Я… Мы с женой уже не можем остановить их. Хочу лишь, чтобы они были счастливы… — Так папенька, вы не тревожьтесь, Империя никогда не посмеет причинить вред своим союзникам. Чимин подполз к уголку и решил взглянуть на этот сильный плечистый силуэт, отраженный на стене. Казалось, даже тень у этого человека была величественной и сильной. И невольно хотелось идти подле, бежать следом и никогда-никогда не отставать. В своих мыслях студент тут же себя прервал, ругая за то, что никак не может стать взрослее и перестать мечтать о каких-то там королях и принцах. Он жил не в сказке. Он жил в месте, где заканчивалась истина, сливаясь с ложью и ядом. И разве имел он права думать о чем-то ином? — И куда же уезжает мой нерадивый братец? — прошептал он, пряча руками следы от удушья на шее. — Разве ведутся сейчас войны? — Вы очнулись? — улыбнулся капитан, тут же устремляя свой взор на интересующий его кадр. — Не могу раскрывать эту информацию, но, сердечно надеюсь, вы не станете его ругать. Проводите с достоинством, ведь он все же собирается стать мужчиной. Хотелось спрятаться от этого, но, все еще чувствуя на себе чужой запах, юноша лишь тяжело вздохнул и покачал головой, поднимаясь на дрожащие ножки и помогая убрать со стола грязные глиняные тарелки. За свое спасение он готов был отплатить всем, чем угодно, поэтому сразу же отдал военному свою собственную порцию на ужин, хоть бедные никогда бы так и не поступили. Даже отец мальчишки был удивлен таким широким жестом и в сердцах подумал, что может доверить своего сына в руки этого благородного человека. Юнги же лежал в своих покоях, подперев дверь всем, чем только можно, дабы предупредить любую возможность побеспокоить его. В этой узенькой каморке все напоминало о детстве, проведенном в плену без семьи и любви. Эти кошмары вечно преследовали новобранца, не позволяя тому уснуть. Китайские солдаты облизывались, когда видели детское тельце, а иногда и вовсе пускались в свои развращенные фантазии, упираясь в стену руками и прося, чтобы их наказали. Отчего-то память об этом все еще жила в молодом человеке и заставляла ненавидеть своего брата еще сильнее, несмотря на всю любовь. Казалось, они больше не смогут найти общий язык: выросли слишком разными. Но стыд все равно мучил горло болью и потихоньку забирая голос. — Прости, что я такой, прости, — шептал про себя старший ребенок, обнимая Чимина за хрупкие плечи в своем кошмаре. А Чонгук, чувствуя, как в его образ поверили, лишь ласково улыбнулся, словно и не своими руками недавно безжалостно убил животное и противостоял природе. Все складывалось так, как он этого и хотел, вернее, как хотела этого империя, а уж о своих собственных желаниях офицер должен был подумать в последнюю очередь. Таковы правила игры.

***

Сокджин не знал, что такое горечь. Сотни смертей вокруг него и тысячи молитвенных жестов, крики и желание жить — все это погибало, а сам мужчина был жив и не знал, что ему чувствовать, когда раскололось сознание. Сложно понять прошедшего войну и сложно его полюбить. Отчего в семье и не знали, что теперь делать с собственным сыном, в тело которого, казалось, поселился кто-то иной. Любознательный некогда мальчишка превратился в монстра. В этой темноте все походило на жуткую сказку, и родители, сидящие напротив своего ребенка, смотрели на него, словно тот был чужим. Но подполковник внимания не обращал, только продолжал хлебать мясной бульон и ни о чем не думать. — Не пожалеешь ее даже? — спросил отец, не веря своим глазам. — Один ребенок приходит, другой уходит. Родит еще, — отозвался военный. — Но ведь она так мечтала о семье. Неужели тебе совсем не жаль ее? Бедная девочка и ходить-то не может самостоятельно, все в этом мире против нее, — женщина прижала к себе руки, чувствуя, как слезы начинают катиться по щекам. — Тебе все силы достались, а ты не можешь быть хоть капельку добрым? — Легко быть добрым, когда терять нечего. Не делайте из меня того, кем я не являюсь, отпустите тот призрак прошлого. Он был прав, и старики знали это, но не могли принять такую правду, не могли признать, что и домом этим, и едой на столе они обязаны своему сыну, пожертвовавшему свою душу в огне этого мира, сбросившего самого себя. И если кто и жертвовал здесь собой каждый день и каждую минуту, так это мужчина, а не его отец и не его мать. Последние же только могли разводить своих белых голубей и продавать втридорога из-за своей фамилии и звания родственника. Все пользовались солдатом, а тот чувствовал, как из него черпают последние остатки сознания. Возможно, в приказах о шпионаже он действительно забыл, кем был. И сейчас, когда его провожали чуждым взглядом, хотелось выхватить пистолет и прострелить чужие головы. Но руки даже не дрожали, не дергались и не чесались. Грань между злом и добром все еще стерлась не до конца, поэтому солдат прошел в свою комнату и начал спокойно собирать вещи под рыдания сестры в соседних покоях. Ее худенькое тельце содрогалось, а боль в животе все никак не проходила. Платье с пятном крови висело в шкафу, а новый алый цветок разрастался уже на кровати, цвел и увядал. Зачем-то несчастная продолжала сжимать в руках ткань, в оную и были завернуты зачатки ее ребенка — бесформенный комочек кровавой кожи. И не было места от этой печали. И не было тех слов, коими она смогла бы описать этот ужас. А брат ее никак не реагировал, словно смерть для него — явление простое, понятное — в сотни раз понятнее радости и жизни. И от мыслей этих девушка схватила свои костыли и уродливо поковыляла в сторону комнаты Сокджина. Густые черные волосы были распущены, а бледное от горя лицо спряталось за ними, как за спасательным кругом. — Если нет ничего путного, чтобы сказать мне, уходи, — отозвался старший. — Да как ты можешь так вообще? — надрывно спросила она, роняя тяжелые слезы. — Как ты можешь так бессовестно смотреть на чужие страдания? Терпение мужчины заканчивалось, но он и сейчас сдержал себя, продолжая собирать свою одежду и не позволяя взять ничего личного. Ничего, что могло бы напомнить ему о настоящем себе. В голове подполковника были сотни тайн, в голове его сестры — только боль и зависть. Девушка хотела любви, счастья и спокойствия, но ни дня в своей жизни не проработала. Она была свободной и вольной, и слова ее оттого никакой силы не имели. В руках у нее блестел нож для резьбы, и она от отчаяния уже хотела ударить им своего брата, но тот, пройдя через несколько кругов ада, смог лишь слабо улыбнуться на такую глупость, откидывая оружие в сторону. — Давай, братец, скажи, что ненавидишь нас, чтобы и мы смогли ненавидеть тебя! Хоть знаешь, как больно нам всякий раз, когда ты сюда возвращаешься? Чудовище. — Только вы единственное, почему я все еще живу. — Ты живешь только ради себя и для себя. Не можешь и минуты уделить чужому горю, потому что не умеешь чувствовать! — Хорошо, — вздохнул он, — можешь меня ненавидеть и презирать. И в каждой своей беде можешь винить меня. Взамен я ничего не прошу. На крики и слезы прибежали старики, замирая в дверях и отчасти даже понимая свою дочь в этом безумном желании вызвать хоть какие-то чувства у призрака, названного их сыном. Но солдату было вовсе не до подобных детских игр, и он, подхватив пестрый чемодан, вышел из дома, не прощаясь. И вслед ему тоже никто не махал платочком, хоть и знали, куда он идет: по вещам гражданским поняли. В спину прилетали только проклятия. Было бы больно, если бы Сокджин чувствовал, но он ощущал себя бездушной машиной и жаждал приказа. Ему оставляли сообщения через прохожих, а билеты на корабль и вовсе среди рыбацких снастей. Юнги уже стоял около реки, глядя на удаляющиеся корабли. Он сжимал в руках шляпу своего брата, чтобы та не улетела. И на душе была буря. Снег все еще падал на землю и таял, утопая в черной глади. Течение было достаточно сильным, и все лодки странно косились в сторону, словно желая накрениться и перевернуться. — Попрощался с родными? — вдруг прошептал старший по званию, подходя к юноше сзади и изображая великую дружбу. — Просто сбежал, — честно ответил новобранец, отчего-то думая, что также сделал и его коллега. — Нужно было оставить завещание, но уже поздно, конечно. — Было бы что завещать. Мужчина лишь улыбнулся, проходя на борт и оставляя чемодан подле себя. В карманах — фальшивые документы, новое имя и новая ложь. В новеньком сомневаться не приходилось, он действительно был сам на себя не похож, даже оделся по-другому, словно подражая за тем студентом. Но это было наиболее правильным решением сейчас. Корабль тронулся, когда в него лениво заползли те, кто действительно получили разрешение на работу в далеких заморских странах, хотя сейчас и солнце вызывало смуту: под ним трупам легче разлагаться. — Все ли у нас получится? — вдруг спросил Юнги, глядя на черные волны под собой. — Ничего не могу обещать, — отозвался старший. На самом деле никто не знал, сколько еще здесь таких же шпионов, несчастных и потерянных, не знающих, что им в жизни делать еще, кроме как плясать под чужую дудку. В народе так много легенд о подобных людях, и каждая из них гласит о ком-то столь же сексуальном и соблазнительном, какими обычно воспринимают актеров кино и театра. Однако истина в том, что человек, работающий под прикрытием, — бездушная марионетка. Но новобранец никак не мог к этому привыкнуть. Нога все еще зудела из-за травмы, и отчего-то вспоминался дом. Чем дальше они уходили по реке, тем страшнее было вспоминать о той синеве, к которой уже, возможно, и вернуться-то нельзя. Убежать и не попрощаться с братом было ошибкой, но исправить ее уже было невозможно. И даже если бы Юнги во все горло заорал, его маленькое спящее чудо не смогло бы услышать этот крик. Все терялось и исчезало. Амур вдалеке уже предвещал сильные течения и опустошающий ветер, грозился своим русским духом. А страх порождал вечность.

***

Немного страха еще никому и никогда не могло помешать, верно? Намджун не сразу же понял, что за юное существо идет рядом с капитаном Чоном, поэтому лишь недоверчиво посмотрел на него, пытаясь испепелить своим взглядом. После мужчина все же смог разглядеть уже немного знакомые черты лица, отчего тревога на время отступила. Он уже подвозил как-то этих двоих до бывшего санатория, из чего старший и сделал вывод, что этот еще, считай, мальчишка согласился работать в подобном жутком месте. От этой безумной мысли челюсть свело в кривой улыбке. Однако офицер явно не был доволен подобной встречей, из-за чего увел студента подальше, грозно глядя на художника. Чимин чувствовал себя зверьком в клетке. Все остальные работники этого места смотрели на него так, словно он попал сюда не из-за способностей, а по знакомству — таких ведь никто не любит. Молодой человек зашел, прикрываясь своей челкой и плечами того, кто и привел сюда, однако и это не спасало от давления. Благо, в лаборатории не было людей, из-за чего он смог спокойно разобраться с документами, которые остальные специалисты передали для рассмотрения. Все казалось таким правильным, важным и ценным. Ненароком юноша улыбнулся, вчитываясь в информацию, получить оную был не способен ни один бедняк, а уж тем более нищий. Хоть таковым Чимин сам себя и не считал. После нескольких часов работы в одиночестве, в комнату все же вошли, сотрясая пыль вокруг. Младший смущенно вжался в стол и воровато спрятал свои руки в рукавах халата, однако голос, что прозвучал над головой, не казался больше пугающим. Ким Намджун, с именем которого Чонгук успел познакомить нового члена отряда, сначала долгое время сохранял молчание, но после, сжав в руках альбом с желтой старенькой бумагой, все же сказал: — Могу ли я нарисовать Ваш портрет? — С чего бы это?.. — краснея, прошептал юноша. — Не встречал подобной вам внешности, хотелось бы ее оставить среди своих работ. Отказывать мальчишка не умел, посему и сейчас смог лишь быстро и неловко закивать головой. Когда первые мазки коснулись листа, а грифель вывел очертания лица, чувство собственной значимости и важности в доселе слишком скромном и отреченном юноше возросли до максимума. Хотелось быть немного пошлым и немного дерзким, смелым в своей красоте, как это делали актеры в театре и на запрещенных журналах. Возможно даже, как это делали юные наложницы, когда им целовали руки и обещали неземную любовь. Губы алым блеском отдавались, а лицо казалось таким бледным, как настоящий туман над рекой. Удивительно, как столько женских черт смогли уместиться в хрупком мужском теле. Старший неотрывно изучал это создание самой природы, подмечая все неровности и шероховатости кожи, но словно опуская их. Он видел, что с каждым новым взглядом студент становился все более открытым, оголяя свою младую, желающую любви душу какому-то незнакомцу. — Вы очень талантливы, — сквозь смущение проговорил новенький. — Красиво получается! — В портретах нет ничего талантливого, — ответил старший, рисуя блеск в глазах напротив. — Как говорится, талант не знает предательства. А я свой предал. Так что не думайте, что я художник. Сам себя лишил этого звания. Честно говоря, понять эти слова было трудно тому, кто отчаянно верил каждому. И сейчас тоже Чимин верил в это, хоть и не мог осознать, о какой же боли творца говорит этот еще недавно пугающий и жуткий человек. А Намджуну от собственного отчаяния стало стыдно. Но этот студент притягивал к себе своей простотой и скованностью, хотелось изливать ему душу и возложить на плечи все свои печали. Удивительно, как столь светлое создание согласилось отказаться от своей человечности. — А Вы удивили меня, — вдруг снова начал старший. — Не могу поверить даже, что Вы такой же гнилой и страшный человек, как и мы все здесь. — Простите, я не совсем понимаю Вас… — Еще поймете. В отличие от этого чудака, художник точно знал, что отсюда не выбраться. Только войдя в это здание, ты сам себе выбираешь роль палача или жертвы. И если не хочешь быть палачом, путь у тебя только один — в клетку, дожидаться своей участи прогнувшегося. Пока что они оба стояли на распутье. Новенький слегка нахмурился, не понимая этой реакции, но тут же забывая то мимолетное чувство свободы, что испытал после столь яркого комплимента — портрета. И тогда семя сомнения впервые пустило корни. Но мужчина больше ничего не говорил, рисовал молча и лишь изредка с каким-то сожалением смотрел на покрытое тонкой коркой льда озеро. Не хотелось расставаться со сказкой.

***

В доме остановились часы. Старик сидел у разбитого корыта и смотрел, как беспощадный снег поблескивает ужасом внутри. Когда-то у него была семья, а теперь есть только горе. Чимин не решался сделать шагу под этим пристальным взором, замер, словно та стрелка, и боялся даже думать о том, как больно сейчас его родителю. А мужчина ничего и вовсе не чувствовал. Его старший сын убежал, ни слова не сказав, поссорившись со всеми, с кем только можно, а младший стремился к чему-то, до чего больной разум дойти не смог бы и под самым крепким спиртным. Не желая разговаривать и лгать, юноша сбросил свой портфель и снова направился в лес, но теперь уже с верным псом, точно знавшим, как вернуться обратно. Вчера, во время бури, было сложно разглядеть хоть что-то, а из-за мороза могли померещиться и не такие чудеса, однако студент не мог не утолить свое любопытство, надеясь лишь не наткнуться на мину и не подорваться на ней — умирать все же не хотелось. Собака бегала по свежим сугробам и косилась в сторону равнин, отчего юный исследователь решил взять курс туда. Споткнувшись обо что-то, молодой человек свалился и покатился по небольшому пригорку вниз, замечая на руках своих странный кровавый снег. Животное тоже стало обнюхивать свою находку и, раскопав лапками изуродованное, оледеневшее тело убитого накануне волка, стало громко лаять. Чимин сообразил быстро: обычно он мог трезво думать только в одиночестве, где было некого бояться и стесняться. Подорвавшись с места, юноша начал искать то самое дупло, заглядывая в каждое, что находил и пугая их диких хозяев до смерти. В кармане лежало письмо, которое один из работников отряда попросил передать почтальону со своего адреса, поэтому действовать нужно было осторожно: не хотелось бы, чтобы он повредил чужие душевные мучения. Скинув с себя старое пальто и аккуратно сложив его подле своего мохнатого друга, студент начал карабкаться на старенький дуб. Забравшись туда дрожащей от страха рукой, он смог достать только несколько мертвых насекомых — очевидно, птичий запас на зиму. Однако цвет крыльев не мог не привлечь черные острые глазки. Нахмурившись, Чимин поднес тельце кого-то, напоминающего пчелу, к своему лицу. Тот кровавый узор четко врезался в память, поэтому и сейчас, когда он точно повторял себя на брюшке насекомого, казалось, что во всем этом есть некая загадка, тайна. Набрав в руку несколько своих неожиданных находок, младший все-таки сполз с ветки и решил осмотреть крону дерева, на которой еще виднелись эти странные, неестественные для природы краски. Опустившись на колени, студент тут же стал голыми руками раскапывать корни, дабы увидеть и там нечто необычное, однако все смотрелось как на картинках в его излюбленных учебниках. Тяжело выдохнув, младший осел на земле, пытаясь сложить всю информацию в своей головушке, однако прервал его мысли скулеж собаки, предвещающий скоро появление хищников. Оставаться здесь было небезопасно, поэтому юноша надел пальто обратно и поспешил удалиться из леса. Остановил его разве что топот солдатских ботинок — он всегда напоминал громыхание танков. Спрятавшись за деревом, молодой человек прижал к себе свое животное и замер, вслушиваясь в странную китайскую речь. Двое разведчиков будто бы что-то или кого-то выискивали. Из их слов Чимин смог разобрать только нечто, отдаленно похожее на «связь», однако это никак не помогло ему. Во всяком случае, попадаться на глаза вооруженным было не самой лучшей идеей, так что пришлось переждать их медленный, размеренный проход мимо. Спираль судьбы закручивалась, и студент впервые чувствовал себя вовлеченным в нечто большее, чем в одиночество. Животный интерес подогревало воспаленное чувство стать кем-то большим, чем просто мальчишкой с улицы.