Louder than bombs

Самым удивительным для Юнги в этом мире стало то, что существует это безвольное, безучастное небо. Птицы летели вслед кораблю, выкрикивая что-то и о чем-то плача. А облака, словно самые богатые и сумасшедшие, тянулись все дальше и дальше, не обращая внимания ни на этот огромный мир под собой, ни на самого юношу. Солдат смотрел на синеву, запрокинув вверх голову, и не верил, что где-то еще тлело осеннее тепло. Зима бежала за ними по пятам, но отчего-то все казалось таким сказочным и теплым. Вероятно, это и есть эйфория от возможности перестать жить в клетке одного единственного города и одного единственного дома. Каково это — жить в мире, где для того, чтобы увидеть солнце, ты должен уничтожить чью-то надежду? Младший не решался рассуждать на эту тему, лишь смотрел вокруг и крутил в руках папиросу. Он не курил, но, чтобы казаться взрослее и загадочнее, все же хотелось хоть раз попробовать. А вот Сокджину было наплевать. Ему не нужно было казаться кем-то, ведь он и вовсе не знал, кто же он такой. С сегодняшнего дня он Ли У, а кем он станет завтра? Сегодня он должен был говорить с китайским акцентом, расставляя ударения в самых непривычных для себя позициях и вечно жестикулируя, а завтра — играть фермера, послезавтра — стать императором. Приказов с неба не поступало. Мужчина сидел смирно, и его напарника удивляло это безмерное спокойствие. Хотя, если вдуматься чуть сильнее, то подполковник действительно жил в своем собственном цирке и там же получал пощечины. Такой вот герой Леонида Андреева, но только явно не русский и явно не сударь. Всего лишь «некто, не сумевший жить». Юнги еще пару секунд думал об этом, а после перевел взгляд на отдаляющиеся земли Китая. Они сделали достаточно много пересадок, чаще всего неразумных, чтобы прямой путь отследить было невозможно. В какой-то момент юноша действительно потерялся и уже не понимал, когда они ходили и ездили кругами, а когда продвигались дальше к своей цели. Однако, как заметил старший, не было особо толку объяснять, они просто слушались указаниям сверху. Отчего и сейчас солдату казалось, что они вновь бегут от себя же. Благо, играть пока что ни перед кем не приходилось, а если бы и пришлось, новобранец точно сделался бы немым, глухим и даже, вероятно, недалеким — настолько он не хотел разговаривать на этом вшивом английском. В таком состоянии пришлось провести еще несколько дней. Хотелось уже отсчитывать секунды, тянущиеся какой-то бесконечной, непонятной никому дремой — хоть бери и вешайся, честное слово. Юнги не знал, как себя чувствовать, а идти за советом к своему напарнику было бы слишком глупо: откуда кукле бездушной знать хоть что-то об эмоциях? Ах, юноша от скуки даже начал упражняться на палубе с ножиком, подкидывая его высоко-высоко вверх и без страха подхватывая тыльной стороной ладони. К концу третьего дня у него даже стало получаться, хоть и навыки были крайне-крайне скудными. Сокджин же просто наблюдал за этими попытками занять свое время и думал о чем-то своем. Чтобы хоть как-то отвлечься от печали, мужчина обычно проговаривал в своей голове стихи, услышанные еще в детстве или на фронте — медсестры так отвлекали тех, кого оперировали живьем. В Техас они попали только ночью, однако, только сойдя на землю, они почувствовали, как та дрожит. Прислонившись к песку, подполковник тут же отпрянул, схватил своего подчиненного и со всех ног побежал искать хоть какое-то убежище. Очутившись около бара и залетая за грязную пустующую стойку, они оба услышали этот странный грохот. Им не сообщали, что нынче в этом городе властвуют песчаные бури и бандиты, оттого и такая встреча казалась слишком неожиданной и непредсказуемой. Сокджин и глазом не моргнул, просто стал выжидать окончания стихийного бедствия. Шаткое здание покосилось в сторону, стремясь разрушиться и забрать за собой жизни шпионов, но те, к несчастью, остались внутри оледеневших от тревоги тел. Подполковник начал рыскать под собой проход в погреб, однако никаких засечек на полу так и не обнаружилось, отчего страх лишь сильнее сковал сердце. Юнги действительно боялся, из последних сил прижимая к себе шляпу брата, однако после взял себя в руки и выглянул из-за барной стойки. Песок попал в глаза и прожег их, отчего мужчина сумел увидеть слезы на этом еще детском лице. Пугающая сирена раздавалась тут и там, теряясь в ушах новоприбывших и не позволяя сосредоточиться. Сокджин тяжело выдохнул и накрыл своей рукой товарища, чтобы защитить того от обломков старенькой прогнившей крыши. В какой-то момент наступила тишина. Военные еще немного помедлили, но после подполковник, будто бы и сам не свой, начал улыбаться и говорить с этим уродливым китайским акцентом. А младший молчал, глядя в пол и понимая, что сейчас опасности только начинаются. Здесь они преступники. Тут Юнги — преступник, в родном Харбине — герой. Осознание этого пришло быстро, но так же быстро и пришлось уходить отсюда подальше, бегая по запыленным ночным улицам. Здесь, в Техасе, даже луна была другой, словно не желая смерти каждому, кто ее встретит. Новобранец хотел бы посмотреть на ее плач, услышать его и запомнить эту мелодию полностью, однако останавливаться было нельзя. Мужчина продолжал без умолку болтать о чем-то совершенно невероятном, иногда повышая голос и находя свидетелей своей политической невинности. Малиновый звон в ушах спящих горожан заставлял их подниматься и кричать всяческие оскорбления — вот вам и разница менталитетов. В Харбине на крики сбежались те самые «кошки», сжимая в лапках маленьких свои острые-острые заточки и готовясь убить и ограбить каждого, кто в темную ночь посмел выйти на улицу. Здесь же только один сумасшедший пригрозил пулей, остальные — кулаками. Однако новобранец чувствовал себя словно не в своей тарелке, он шел по камням чужаком и отражался волком в стеклах. Боялся себя же и своих желаний. Добраться до их квартиры оказалось сложнее, чем они предполагали изначально, ведь встречу с какой-то ворчливой старушкой в тряпках им сценарий не прописывал. Женщина была похожа на мухомор, даже ее уродливое лицо напоминало нечто растеневидное, в огромных волосатых бородавках точно прятались жучки. А запах от тряпок стоял такой, что и врагу не пожелаешь. Слова старой сумасшедшей обнимали бомбами, и она совершенно точно ненавидела всех не-белых, из-за чего и к иностранцам обращалась чуть ли не «животные». Удивительно, как старший вообще смог сохранить спокойствие, вежливо улыбаясь и доплачивая. Вероятно, он просто не особо понимал ее неграмотной английской речи, а вот Юнги понимал и хотел уже под землю провалиться на словах «рабы» и «обезьяны». — Замечательной вам ночи! — крикнул с китайским акцентом подполковник и тут же переменился во взгляде. Теперь на его месте — зверь, в глазах — пустота. Ах, а рассвет только расцветал над головой, и только боль головная стала проходить. По улицам начали ездить машины мексиканских преступников, из-за чего шпионы тут же устремились в свои покои. Одна комната без кроватей и столов. Порванные обои и желтый грязный потолок. Юноша слегка поморщился от непривычки, а вот Сокджин спокойно лег на пол и обнял себя руками. — А если придется убить, сможешь сделать это? — вдруг подал голос мужчина, прикрывая уставшие глаза. — Я плохо обращаюсь с оружием. — Голыми руками убьешь? — Убью, — спокойно ответил юноша, укладываясь в другом уголке. Старшему хотелось его похвалить, да только не было за что: словам на войне никто не верит. Как и никто не знает, какое из слов будет вне закона, а за какое из тебя сотворят героя. Юнги попытался понять по телодвижениям, какую реакцию вызвал его ответ, но в бездушной кукле отражения этому утверждению так и не нашлось. По правде говоря, подполковник — это дикая, заросшая шиповником пуща, непроходимая тайга и монгольские пустыни. В нем на одно счастливое воспоминание приходилась тысяча несчастий, а на одну ложечку горя — целая горсть сожаления. Медовые глаза и хрустальные губы, огрубевшая от пыльной работы кожа и руки как у самого настоящего грабителя. Новобранец хотел бы узнать об этом человеке хоть что-то, но тот не стал бы рассказывать. И сейчас, несмотря на все пережитые эмоции, мужчина спокойно и крепко спал, будто бы и не боялся смерти. И снились ему не голуби белые и не жаворонки, а одна сплошная, непроглядная темнота.

***

— Почему я не могу пройти туда? — нахмурился Чимин, стоя зайчонком обессиленным среди волков. — Капитан Чон приказал не пускать Вас, — глухо отозвался Хосок, сдерживая одним своим взглядом этого нерадивого мальчишку. — Да, так что уйдите, умоляю, — добавил Намджун. Что-то было не так, и это «что-то» казалось самым страшным и ужасным из всего, что себе представлял юноша. Он подписывал договор о неразглашении, однако государственная тайна должна быть одна на всю эту лабораторию, а здесь отчего-то то и дело слышались крики, метание по комнатам, стоял удивительно мерзкий запах, словно вечно резину кто-то жег. Студент много раз пытался пройти хоть в какую-то из комнат, но везде его ждало фиаско: каждую защищали свои постовые. Младшему оставалось только довольствоваться своим кабинетом, в котором с ним не разговаривал никто, коридором и черным входом. Даже в те камеры, в которых он уже побывал, его не запускали, ссылаясь на какие-то документы или на отсутствие специального разрешения. Юное сердце было не в силах это понять и от незнания начинало гнить самым уродливым способом. Даже сейчас, стоя напротив этих высоких взрослых мужчин, хотелось раскричаться во все горло о какой-то там несправедливости, однако это все же был бы слишком опрометчивый поступок, детский. На него и так тут каждый смотрел, как на ребенка — настало время взрослеть. Кулаки дрожали от напряжения, а зрачки становились настолько тяжелыми, что держать их в своих глазницах уже, казалось, было невозможно, и они бегали, носились от одного военного к другому, от различия в их мундирах и до пятен краски на одном из них. Все это настораживало даже сильнее, чем волчий рык подле себя в глухом и темном лесу. — А когда капитан Чон освободится? — не успокаивался студент. — Как освободится, так и придет к Вам. — Ясно. Собравшись с мыслями, молодой ученый даже выдавил из себя улыбку и, вежливо забрав новое письмо от Хосока, удалился в свой кабинет. Все могли выходить и свободно перемещаться, однако даже лиц их было запомнить невозможно. Марлевые, чаще самодельные маски, длинные халаты и повязки на голову, прикрывающие седые волосы, лоб и брови. Иногда кто-то из них возвращался с кровью на белесой ткани, кто-то — с пятнами рвоты, однако от каждого пахло смертью — никто ее не боялся. Чимин вечно оглядывался по сторонам и пытался хоть с кем-то заговорить, но все его вопросы оставались безответно убиты тишиной. От непонимания болела голова, а голос так и рвался наружу рассказать обо всем, что сейчас с ним, таким несчастным, происходило, да только кому здесь душу на стол выкладывать и солить? Юнги даже весточки не оставил о себе, просто исчез, а отец от горя стал воображать себе новый мир, где он сам еще ребенок. Так вот сын его и превратился в родителя. Остальные работники отдела ушли куда-то, впервые за долгое время оставляя юношу одного. Обычно все они хоть глазком, хоть взглядом, а следили за новым человеком и что-то недовольно мычали себе под нос. Мало что можно было разобрать, одно единственное «шлюха» так и врезалось в голову. Честно сказать, в какой-то момент младший перестал понимать, обращаются это к нему или же вспоминают его мать — наплевать. Удивительно, как быстро могут расти люди, когда их из вольготного моря помещают в ежовые рукавицы. Часы отсчитывали мгновения, и времени медлить больше не было. Воспользовавшись ситуацией, Чимин, наконец, вытащил из кармана сверток с теми насекомыми, что нашел пару дней назад, и положил их на предметный столик, настраивая объектив и пытаясь понять, что же не так в этих странных, невиданных им еще пчелах. Рука сама стала зарисовывать странный узор в тетради, а сердце отстукивать минуты до прихода коллег. Мальчишка уже слышал это громыхание сапог, но не мог оторваться до тех пор, пока дверь в помещение не открылась. Быстро спрятав свои находки, Чимин повернулся и тут же неловко улыбнулся, встречаясь с этими ласковыми глазами уже такого знакомого офицера. Чонгук, как и всегда, выглядел великолепно, словно кто-то каждый день полировал его и протирал пыль с этой куколки, выставляя на витрину в самом своем красивом состоянии. — Добрый день, мой милый друг, — сладко промолвив старший, усаживаясь рядом. — Поговаривают, что Вы хотели бы увидеть остальную часть нашей замечательной лаборатории. — Верно, скажу честно: меня пугает, что здесь никто не доверяет мне, хотя я и подписал контракт на условиях казни при разглашении. — Понимаю это беспокойство, однако проблема вовсе не в Вас, — он вновь взял чужие руки в свои и стал нежно поглаживать затекшие суставы подушечками пальцев. — Проблема лишь в том, что Вы новенький. Через некоторое время и Вас посветят во все тайны. Хотелось верить, и слушать, и падать под ноги, и даже их целовать. Офицер влюблял в себя одним только своим взглядом, а эти манеры усыпляли любую бдительность. И доселе в эту сказку было поверить так легко, что юноша безоговорочно верил. Теперь же он обязан был, наконец, взять себя в руки, уже набрался сил, чтобы подать голос и высказаться, как чужая ладонь легла на его щеку, а шепот тифозным чадом забрался в уши: — У меня для Вас есть небольшой подарок в виде операции, где солировать конечно же будете Вы. Студент смог лишь рвано выдохнуть, шокированный такими новостями. Это была бы его первая настоящая операция, то, о чем он так долго мечтал и что ему даже иногда снилось. Старший предоставил ему медицинскую карту этого человека и объяснил, что он был насильником и педофилом, однако и таких ведь нужно рассудить по совести и справедливости, а такой суд предполагает возможность поступить гуманно, а не набрасываться судом человеческой каторги. Во всяком случае, так думал молодой ученый, тут же воодушевившийся этой безумной идеей. О, офицеру и самому было отрадно видеть улыбку идущего на оперирование, ведь обычно все, кто получал такие карты, тяжело вздыхали и шли нехотя. Разница только была в том, что только один человек здесь не знал, что идет на убийство. Чонгук же предвкушал эту сцену с особым трепетом. Он хотел обратить этого мальчишку в такого же монстра, коим и являлся сам, ведь только так, через кровь и слезы других, великая Империя могла продлить свое господство. Страх — лучшее оружие. — Вы действительно позволите мне провести операцию самостоятельно? — прошептал забывший все свои тревоги юноша. — Конечно, я верю в ваш талант. Вы готовы? — С-сейчас? — глазки невольно забегали по столу и по собственным коленям, не зная, куда спрятаться от волнения. — Да, дело безотлагательное. Офицер не дал прийти в себя, даже вздохнуть полной грудью не позволил, уводя Чимина за собой и отчего-то не позволяя смотреть по сторонам. Нужно было задуматься и сразу же кричать, вырываться, но этот несчастный околдованной крысой плелся за своим трубочистом. Забавно, что всякий раз так и случалось, всякий честный человек попадал в это болото и тонул в нем от бессилия. Вечный процесс гниения. В операционной было так темно, словно в гробу, одни только лампочки, направленные на закрытое белой тканью тело с вырезом на животе. Молодой ученый решил действовать стремительно, даже слишком, тут же вчитываясь в карточку и надевая перчатки с маской. А военный так и остался смотреть в уголке, не разрешая другим входить в комнату, хоть некоторые работники и отчаянно стучали. Тело под скальпелем казалось удивительно маленьким для того, кто был рожден в 1912 году, исходя из написанного в документах, однако раз дело было настолько срочным, студент не стал вдумываться слишком сильно, просто нанес первый разрез и стал пробираться к кисте, однако найти ее так и не удалось. Руки задрожали, тело затряслось. Юноша непонимающе посмотрел на офицера, а тот улыбнулся, все также ласково и нежно, только вдруг сделал звонкий шаг вперед, после — еще несколько. В его глазах читалась эта пугающая феерия, и точно можно было понять одно: этот человек получал великое удовольствие от того, что делает сейчас. Наклоняясь над пациентом, старший прошептал: — Удалите ему селезенку, он умолял об этом сам. — Ч-то?.. Это же какой-то бред! Младший уже попытался отскочить в сторону, но его руку сжали прямо над жертвой, сжали так крепко, что уже и не выбраться. Мгновение — и острое лезвие скальпеля вонзилось в органы, кровь начала хлестать и выползать наружу, мерзкий зеленый гной наполнил душу врача. Последний дрожал и не мог понять, что он сейчас делает, но после, все еще не отойдя от шока, отодвинул ткань на лице и увидел ребенка, еще мальчишку лет пятнадцати. И слезы борозды высекли на лице, теряясь за маской и очками. — Что происходит?.. Умоляю, объясните… — Дорогой мой, что же Вы плачете? Разве не знали Вы, что нельзя доверять незнакомцам? Примите эту правду поскорее и начните видеть во всех этих людях «бревна». Все, что говорил этот человек, все, о чем он думал, причиняло боль. И хуже всего, что Чимин действительно был виноват во всем этом сам, он сам согласился и сам взял в руки нож. Он убийца и теперь у него нет обратного пути. Как во сне, он отбросил инструменты в своих руках и полетел дальше по коридорам, однако его остановила рука, сжавшая волосы с силой, и голос, металлический привкус которого забыть уже было бы невозможно. Чонгук притянул юношу к себе и прижал к своей крепкой груди, успокаивая и чуть ли не убаюкивая, пока слабенькие маленькие кулачки отчаянно били в мускулистую грудь. Жалкое зрелище. Цирк уродов. Слезы продолжали капать на пол, а первая пощечина пришлась как нельзя кстати. Очевидно, офицер понимал, что иного выхода нет, хоть и бил не со всей силы. Сознание вошло во вторую стадию разложения, и на губах просияла улыбка, как на поле рисовом иногда солнце поблескивает. Студент рухнул на колени и начал отчаянно смотреть на свои окровавленные ладони. Еще недавно они вонзили скальпель в органы другого человека, ребенка, а вовсе не преступника. — Поднимайтесь, драгоценный, я просто хотел, чтобы Вы увидели все своими глазами, — прощебетал довольный собой старший. — Сначала мне не хотелось, чтобы Вы знали, но мое терпение закончилось. Вот так вот. Я сам раскрыл Вам эту тайну! — Почему Вы лгали?.. — Я? Разве? Когда Вы заметили за мной хоть одно лживое слово? Все было так. Чимин обнял себя руками и поднялся, на дрожащих ножках уходя дальше. Сначала Хосок и Намджун не соглашались его пускать, но, только завидев идущую за ним крысу, тут же отворили дверь. И юноша увидел этот разгорающийся вдалеке ад. В газовой камере сидела перепуганная русская женщина, прижимая к себе девочку и что-то ей ласково нашептывая на ушко. А вокруг — десятки волков без лиц записывали результаты. И этот студент тоже стоял там, тоже был монстром. Он видел, как тела обоих бьются в агонии, не желая умирать, видел, как холодный смертельный пот стекает по уже неживым губам. И как опадали все надежды, собранные и спрятанные под замочком веры в лучшее будущее. Юноша стоял вдали ото всех, однако после, когда эксперимент закончился, он понял, что его заслонил своими плечами Чонгук, не позволяя видеть последующее разделывание трупов. Так заботливо: офицер даже зажал ушки замершего от шока мальчишки. — Я пойду домой, — прошептал младший не в силах даже поднять затуманенный взгляд. — Ваш дом теперь здесь.

***

Маленькими шажками навстречу безумию — так Хосок шел писать очередное письмо своему единственному, так он пытался встретиться с самим собой. Сегодня мужчина должен был работать в печи вместе с сумасшедшим стариком, оного взяли сюда в надежде, что он и сам скоро умрет. Головы отрубленные лежали в одной стороне, руки без пальцев — в другой, а гениталии были разбросаны по всему полу. Пахло сажей и смрадом, и военный еле-еле сдержал свой рвотный рефлекс. Забросив на лопату несколько обрубков и кинув их в печь, казалось, что сейчас все должно в нем взорваться. Но не взорвалось. И только комната наполнилась безумной песней под ритм той самой балерины, что выскакивает в музыкальных шкатулках. Так они и жгли трупы, дабы замести свои следы. Вскоре в бездну эту спустился и художник, дорисовывая портрет юного ученого и с каким-то особым трепетом добавляя под глаза его черные слезы. Старик, словно вышедший из сказки черт смоляной, поковылял грязной кляксой к Намджуну и начал на своем японском что-то смешно бормотать про испорченных женщин и дьявола — из его уст последнее слушалось с какой-то особой иронией. Однако портрет выглядел действительно жутко: прекрасный ангел на нем рыдал уже свернувшейся кровью и еле-еле держал на своем личике вымученную улыбку. Хосок даже позволил себе ее повторить, но тут же вернулся к сжиганию трупов. — А кому ты все письма пишешь? — спросил художник, безучастно «предавая талант». — Есть у меня воспитанник один. Или был. Как мне теперь себя называть? — Зови учитель, чтобы не было так больно, — вдруг сказал старший в комнате, закидывая голову одну за другой. — Я свое имя вообще забыл, как работать здесь начал! Легче не знать себя, а потом к себе же вернуться, правда? Нас так учили в школе, чтобы мы сдавали друзей своих, читающих запрещенку. И снова безумная песня. Намджун больше спрашивать ни о чем не стал, лишь оставил свой портрет и наклонился за чьей-то мужской рукой. Печальная весть, но рядом лежала женская, у обоих на безымянном пальце — шрам от кольца. Мужчина в сердцах посочувствовал паре, однако в начале решил закинуть в пламя руку мужа. Уже готовясь отбросить вторую, он неожиданно понял, что она начала тлеть в его руках, словно сгорая вместе с тем, с кем судьбой было предначертано умереть. Никто другой не смог разглядеть столь необычный случай, а сам художник был далеко не из верующих, отчего стало лишь любопытнее. Только пепел остался на ладонях и нечто, похожее на жало пчелиное. — Жарко здесь, точно ад, — стер пот с лица Хосок и повернулся к своему коллеге. — Схожу за водой, иначе умрем здесь раньше «бревен». Проследив строгим взглядом за удаляющейся фигурой, мужчина еще с секунду покрутил в руках жало, после спрятал его в кармашек и вдруг подошел к старику, спрашивая про подобные случаи. А ему, старому веруну, и в радость только рассказать о тайнах своей пыльной и грязной работы. Слова его были точными и грязными, описывающими истлевшие детские головы, из ушек и глаз которых вылетали самые настоящие пчелы, только тельце их было вовсе не пламенно-черным, а алым, как кровь. Одно из таких насекомых, по словам умалишенного, приземлилась и к нему на руку, готовясь к моментальному удару своим жалом, однако через толстые перчатки не пробьешься, пала эта маленькая воительница от простого удара кочергой, так и не совершив своего преступления. Художник отчего-то так ярко представил это: смесь искусства на изломе безумия, когда не ты творишь кровью, а кровь твоя заставляет тебя желать чего-то большего. Ах, было бы лекарство от фантазии, а не от тифа! — И что, часто такое? — напоследок спросил художник. — Да кто его знает! Нет у меня уже времени, скоро умирать. Я здесь всегда сижу и только трупы вижу, ежели могу я говорить о часе? Вот дурная молодь пошла! Конечно, такого ответа и стоило ожидать от сидящего в подземелье черта, однако в чужом безумии все же утопать не хотелось. И мужчина, закончив с работой, подхватил свой альбом и вышел на свежий морозный воздух, а там — снегири его встретили алыми грудками, снег вокруг был черным, мягким и таял от одного только взгляда на себя, как делают это стеснительные люди. Присев на заваленную снегом лавочку и покрутив папиросу в своих руках, Намджун все же решил добавить кое-что в заплаканное лицо Чимина на бумаге. Через минуту на его груди болтался кулон с такой же удивительного цвета пчелой. И отчего-то даже казалось, что эта деталь была судьбоносной.

***

Нельзя было бояться. Нельзя было прятаться. Тэхен был единственным взрослым, и он не смел отступать теперь, когда у ворот стояли бандиты, не смел даже тогда, когда один из них начал облизываться, словно зверь, и размахивать старым клинком, у его дружков в руках ютились охотничьи ружья, и мальчишки, запертые в здании, чувствовали себя зайцами, коих выслеживали старые шаманы — самые безжалостные из тех, кто верит во что-то. Незнакомцы продвигались все ближе, попутно забегая в сараи и стреляя в щенков рядом. А дети жались друг другу, словно птенцы, страх наполнял комнату. В такие моменты учитель всегда откупался деньгами или едой, разговаривал с ними или даже оставлял у себя на несколько дней, пряча детишек на втором этаже. А теперь никого, кто мог бы их защитить не было, и Тэхен должен был быть сильным. Самым сильным мальчиком в этом мире. Посмотрев на своих напуганных братьев, он тут же схватил и спрятал их в каморке без окон и с наполненными доверху банками с закатками. Милые воробушки плакали и умоляли не оставлять их, но под строгим взором старшего не могли не послушаться. И они прикрыли свои маленькие губки ручками, обещая ни звука не подать. Закрыв их на ключ и спрятав его в небольшой дырке в стене, подросток закрыл глазки и сам открыл бандитам дверь, дрожащим голоском спрашивая: — Что вам нужно, господа? Раздался дикий звериный смех, и страх сменился отчаянием. Хотелось, чтобы Хосок снова встал перед ним, словно гора перед солнцем алым. Но никого не было. Мужчины с оружием оттолкнули ребенка и стали осматривать здание, старенький храм с рукописями и одним большим классом для чтения. От увиденного гиены лишь сильнее раскраснелись и начали стрелять по стенам, спрашивая у несчастного Тэхена, где же здесь алкоголь. И тогда мальчишка, шмыгая носиком, сказал: — В священных местах нет спиртного. Здесь учатся дети. — Врешь ты, прослышали мы про ваши дела тут, — отозвался один из мародеров. — Поговаривают, что барыжили тут самогоном из риса, так что давай, показывай. — Да посмотри на него, — отозвался другой, приставляя ко лбу мальчишки клинок. — От него толку нет. Сами найдем. И начали искать, выкидывая книжки, что с таким трудом достались этому приюту, выбрасывая мебель и разрывая ее, разворачивая даже столы письменные, чтобы найти, чем поживиться. А в комнаты, куда войти не получалось, стреляли несколько раз, из-за чего подросток мог лишь молиться за здоровье своих названых братьев. Хотелось плакать, однако оставалось только тенью тащится за грабителями и ничем им не перечить. В кармашке все еще лежало то первое письмо от учителя, и мальчик сжимал его со всей силой, словно мысленно держа руку отправителя. Такое поведение не осталось незамеченным, и один из бандитов тут же схватил ребенка за плечи и вырвал из рук его этот листок с ровным почерком и странными, слишком сладкими словами. Читать, правда, было трудно: никто здесь и четырех классов сельской школы не закончил, оттого понять мужчины смогли разве что название города и имя, про себя посмеиваясь и тут же откидывая письмо прямо в грудь Тэхену. — Знаешь хоть, что там в Харбине, дурак? — спросил один из них. — Знаю! — нахмурился мальчик. — Т-там он работает, чтобы взять больше сирот сюда! — Чего?! — они дружно засмеялись. — И на кой тебе книги эти, если умеешь думать только одним местом? — Верно говорит! — поддержал другой. — Бросил он вас всех, вот и уехал. В город этот не пускают никого и никого не выпускают. Японские эти чурки наворотили дел, а люди отдуваются. Видел я таких, ходят все важные, говорят про что-то. Слово одно знаю. Говорят это они. Фашисты. — Врете! — Тэхен тут же топнул от злости. — Ложь все это! Учитель Чон благородный человек! Только дальше звуков уже не было, потерялся голос. Подросток видел все так, словно это происходило во сне. Один глухой удар пришелся на голову, второй — в живот, после — в легкие. Никого не щадили. Разъяренные отсутствием чего-то ценного бандиты хотели хотя бы потешиться над несчастным, избивая его то ногами, то стульями до тех пор, пока вокруг не расползлась алая лилия. Тогда-то в покои и вошел их предводитель, сжимая в руках длинную ветку и кровожадно улыбаясь. — Покажем ему плату за наше недовольство и пойдем, — строго сказал он. А дальше — боль.