Louder than bombs

Жизнь тяжелее, чем бомбы и камни, однако люди предпочитают играться с последним. Юнги с удивлением смотрел на идущих по улицам Остина демонстрантов, так смело кричавших о смерти Гуверта Герберта, словно у них действительно был выбор, хоть и угрозы в стране с подобной многовековой конституцией были бездейственными. Однако люди шли, не боясь оружия, выступали за свою свободу. Другие же сидели около своих домиков и просили хоть какую-то работу, соглашаясь на копейки. А Сокджин, проходящий мимо, изображал какого-то идиота-туриста, смотрящего на все то ли с искренним удивлением, то ли с каким-то фанатизмом. Еще немного — и он начал бы фотографировать несчастных безработных. Благодаря церкви, с сегодняшнего дня потерявшие всякую надежду могли напиться до смерти, так что не все искали себе заработок, некоторые хотели накопить на бутылочку чего покрепче и купить ее уже легально, а не по завышенным ценам в каких-то закромах бутлегеров. Ах, ну что за счастье! Подполковник настолько вжился в свою роль, что почти сиял, делая фотографии на новенькую камеру. Пленку периодически зажевывало, однако военного это не волновало: он сюда приехал не фотографировать нищих. Юнги решил пойти сразу же за демонстрантами, однако опытный в работе под прикрытием мужчина направил их в другое место. Костел перед ними развалился изнасилованными девственницами. Отчего-то младший чувствовал себя неуютно среди прихожан, вслушиваясь в их молитвы и не понимая, отчего же каждого здесь так заботит не жизнь после смерти, а урожай и цвет полыни. В декабре-то было бы трудно вырастить хоть что-то, но женщины даже плакали, вымаливая у Бога пищи. Конечно, выходцу из страны созданий и трагедий понять простые тяготы было нелегко: с детства учили подчиняться велению Большого, Страшного и Одинокого. Так новобранец и сидел поломанным оловянным солдатиком среди сотен печальных и обездоленных. А вот Сокджин времени зря не терял. Английский его был скуден, однако грамотную речь он был разобрать в силах. С крайне озабоченным лицом выслушал каждого, кто хотел посетовать и похулить Господа, выясняя только, что этот экономический кризис затянулся и легче было повеситься, чем прокормить семью. Хотя и это было забавно: настоящие бедняки стояли на улице не в силах оплатить церковные поборы, а здесь уже, в самом костеле, точно были представители местной интеллигенции, если такая вообще была на просторах Техаса. Одно военный понял точно — жалуются на государство и на президента, а какая-то там подпольная организация не волнует даже самых главных сплетников. Тяжело вздохнув, мужчина на секунду отвлекся на расписные витражи, замечая в них изображение меча и Давида, из-за чего тут же схватил Юнги и потащил того на исповедь. Вскоре закончилась месса, разбежались молодые мамочки, разбежались и представители мафии, что стремглав уехали на своих черных дорогих автомобилях — их бизнес тоже рухнул, так что больше прохлаждаться было нельзя. Старший пропустил всех желавших рассказать о своих грехах и пошел последним, взяв с собой несчастного мальчишку и заставив его переводить. Конечно, падре был удивлен столь необычному визиту, но выслушал этот рассказ о безумном плане федеральной власти уничтожить всех. И говорил этот «китайский путешественник» так рьяно и с таким надрывом, что продажная душа священника не выдержала и позволила словам вырваться из горла: — Это вы про тех странных людей, что к нам на поля ходят? — спросил он, заглядывая в глаза незнакомцам через деревянные петли. — О, господин, не знаю уже, что и думать! Грех я совершил! Грех! — восклицал Сокджин, мотая головой и скрещивая на груди руки. — Он совершил грех, — спокойно перевел новобранец, опуская глаза на свои колени. — Представляете, я туда проник! Да-да, прямо туда! А там лежали самые настоящие трупы, представляете! Человеческие, с головами отрубленными! — Он без спроса проник в место экспериментов и увидел там человеческие останки. Хотелось ударить этого, как оказалось, застенчивого мальчишку локтем и побольнее, до крика или ушиба. Однако сейчас было не место и не время, и эта сюита подходила к концу. За такой перформанс величайшим актером по праву должен был называться этот подполковник, тут же потерявший этот фанатичный вид, когда падре, доведенный до инфаркта такими раскаяниями, отвернулся. Юнги увидел, как лицо старшего на глазах меняется, как в глазах его потухает тот огонек, возвращаясь к привычной печальной мгле. Американцы оказались такими простыми, каждому слуху верили как истине в последней инстанции. Военный разбирал душу каждого на составляющие и резал. Напустив ложных слухов здесь, среди веры и разврата, Сокджин решил пуститься во все тяжкие и с явным энтузиазмом поскакал среди просящих нищих до бара. Судя по ухоженным лицам тех, кто восседал там за столиками, после церкви многие пешки мафии пошли исповедоваться бутылке. Чужаков явно встретили не с радостными речами. Это место изначально походило на какое-то закрытое помещение, оттого мужчина и выбрал именно его, залетая за барную стойку и с каким-то особым трепетом описывая этот пестрый ковер фиолетового цвета, чистенький еще, точно новый. Военный даже сумел на английском упомянуть, что шляпы у этих граждан выглядели крайне отвратительно и нашли они такие явно на какой-нибудь свалке. Юнги слабо улыбался, оглядываясь по сторонам, а в его лисьих глазках играли нотки абсолютного непонимания такой стратегии. Договорился «путешественник» до того момента, пока чужой кулак не приземлился рядом. Сокджин наигранно отлетел в сторону, изображая настоящий животный испуг для тех, кто войны явно не знал. Даже сам юноша поверил в его искренность, но после тут же пришел в себя, понимая: подполковник прекрасно знает, что такое «человек» и где прячутся его самые болезненные точки. Грузный мужчина с козлиной бородкой, казалось, слишком близко к сердцу принял слова про шляпы, из-за чего развернул незнакомого чужестранца к себе и начал громко высмеивать его костюм, отмечая на весь зал: — Да, такой бы в нашей стране и бедняк не надел бы. Однако подполковник лишь помотал головой, глупо улыбаясь и с каким-то особым презрением вытягивая из чужого кармана грязную салфетку, подкидывая ее вверх и после сетуя на своем наигранном китайском о том, какие же нынче пошли дураки. Юнги окончательно потерял дар речи, забывая о том, насколько же серьезным делом они занимаются. Мужчина превращал все в какую-то пьесу и делался главным персонажем, умело скрывая свою настоящую персону и не позволяя ей выбраться наружу даже во взгляде. Второй кулак приземлился уже прямо в тарелку с орехами, стоящую рядом с военным, однако последний не вздрогнул, просто вновь улыбнулся и тут же скривился, видя обрюзглое, заплывшее жиром лицо. На улице несчастные просили копейки, чтобы накормить свои семьи, а эта свинья позволяла себе нападать на иностранных гостей столицы Техаса, не удосужившись даже губы свои масляные после лазаний протереть. Ну и что же за невежа! Руки его потянулись и схватили широкие плечи мужчины, отрывая того от стула и поднимая на ноги. Ни один из ударов не пришелся на лицо умельцу, однако тот неожиданно подскочил к винной бочке и поставил свой локоть на крышку, взглядом приглашая каждого на бой. В этот момент новобранец окончательно перестал понимать хоть что-то. Мир вокруг него был какой-то рисованный, сворачивался акварелью в каракатицу и гулом резал барабанные перепонки. Отчего-то эти взрослые пьяные люди не стали упускать возможность и тут же начали подходить к чужестранцу один за другим, разминая руки и готовясь к победе. Младший прекрасно видел по одной только хватке, что военный проиграть не мог никому здесь, однако проигрывал снова и снова, строя из этого драму и позволяя другим почувствовать себя настоящими героями. Ведь все хотят быть победителями. — Ах, ну что же это такое? — на ломанном английском почти прохныкал подполковник. — Ну ладно тебе, чего так расстроился? Американский дух не сломать вашими этими убогими попытками что-то сделать. — И то верно, — покачал головой Сокджин. Ах, и разве неприятно подержать рядом с собой неудачника? Разве душа от радостного экстаза не заходится всякий раз, когда такие вот глупцы сидят подле и выглядят жалко и несчастно на фоне богатого и успешного тебя? Да нет ничего лучше, и люди, заседавшие в этих местах, как на референдумах, конечно же не могли упустить такую потрясающую возможность. Они пригласили в свой закрытый мирок этого идиота и позволили с ними напиться. А Юнги так и стоял сзади, словно щенок потерянный. Не решившись обращаться к своему старшине, юноша тяжело вздохнул и вышел из бара, решив походить по окрестностям и выяснить, какие тайны хранит этот загадочный пыльный Остин. Однако все, что он увидел, — гетто, выстроенные вокруг какого-то подобия огородов, бегущие дети в грязной одежде и люди, отчаянно трясущие руками и просящие милостыни. Солдат вечно неловко улыбался и проходил мимо, но после вдруг наткнулся на странный магазинчик с черными поломанными дверьми. Зайдя туда, первое, что встретил младший, — дуло ружья. Шпион даже невольно поднял руки, глядя на залежи банок с ананасами — и во сне такие не видел. Хозяин, только завидев этот присущий беднякам взгляд, покачал головой и отдал одно свое сокровище бесплатно, а взамен попросил назвать свое имя. Насторожившись, новобранец решил взять пример со своего командира и назвал имя явно еврейское, начиная неумело выдумывать какую-то историю про свои корни. Его оставили в покое только после нескольких минут молчания, практически вытолкнув из таверны. Свалившись на колени, Юнги тут же поднялся, все еще сжимая в руках эту заморскую сладость и даже не веря, что такие можно купить здесь, по дороге. Удивительно, как широк этот мир, несмотря на страшнейший экономический кризис. Даже банки все рухнули, а сладкие сочные ананасы продолжали болтаться в черных баночках. Именно в этот момент юноша начал тосковать по дому и по улыбке брата, по его нежному милому голосу. Даже по обезумевшему от горя отцу сердце вдруг заплакало, и молодой человек не знал, как справиться с этим чувством тоски. Справилась судьба, столкнув эти печальные глазки с двумя студентами в медицинских халатах. Они сжимали в руках набитые чем-то сумки и явно не очень хотели, чтобы кто-то сел им на след, из-за чего и скрывались. Конечно, Юнги сообразил быстро, осторожно следуя за молодыми специалистами, молчавшими как партизаны. От тишины шаги вокруг казались в сотни раз громче, поэтому солдату приходилось превратиться в самое настоящее животное и реагировать на малейший шорох. Движение по полю далось сложнее всего. Засохшие пустые равнины, среди которых невозможно было спрятаться. Поэтому новобранец был вынужден остановиться около небольшого сарая и проследить путь этих напуганных чем-то парней. И здесь ждал очередной сюрприз в виде приставленного к горлу лезвия. Разворачиваться ему не разрешил хриплый голос, застрявший где-то между бешено бившимся сердцем и разумом. Собрав все силы в кулак, он решил не продлевать эту неловкую ситуацию и ловко вывернулся, заезжая ботинком незнакомцу между ног и уже пытаясь скрыться, как раненая голень предательски заболела. Нападающий явно получил фору, позволившую ему вновь напасть со спины и повалить несчастного на землю. Юнги молча сопротивлялся, понимая, что сейчас он не может сделать ничего серьезного. Кое-как перевернув их тела так, чтобы руки смогли спокойно сдавить чужую шею, военный принялся отсчитывать секунды до тех пор, пока мужчина перед ним не потеряет сознание. Червем изворачиваясь в своем приступе удушья, иностранец явно не хотел сдаваться, да только не было силы на крик, и он хрипел, пытаясь из последних сил ударить ослабшими кулаками своего врага. Отскочив в сторону от этого человека, юноша с каким-то особым ужасом посмотрел на свои руки, а после бросился в бегство, надеясь, что он не натворил глупостей без разрешения. Банка в кармане неприятно била по ногам, горечь прожигала легкие, и оставался только этот беспощадный бег в неизвестность. Хотелось кричать от страха, но в этот же момент, когда мысль о таком трусливом шаге заполнила все тело, новобранец остановился, взял себя в руки и пару раз с силой ударил по щекам. — Я справлюсь. Справлюсь, — повторил он слова младшего брата себе под нос и гордо поднял голову, вновь начиная бродить по улицам. — Обязательно справлюсь.

***

Чувствуя себя настоящей жертвой времени, Чимин смотрел на то, как цветы зла прорастают через кожу офицера, смотрел и пытался понять, какой из его вздохов станет последним. А Чонгук и не думал об этом, кусочек за кусочком отрезая от несчастной надежды. Юношу больше нельзя было отпускать, а выпускать из сердца и вовсе его не хотелось, поэтому пришлось запереть его в своей комнате и смотреть на эти мучения уже со всеми своими веревками и кулаками. Покои капитана находились достаточно далеко ото всех, почти что около этого прекрасного озера, и под рыдания студента Чон стоял у окна и любовался, как вороны проносятся по замерзшей ледяной глади, как они взмывают вверх и косятся на могилы, чтобы вырвать у трупов ресницы. Замахнувшись на самое ценное, одна из птиц устремила взор своих алых глаз прямо на человеческий силуэт, однако створки закрылись раньше, чем клюв ее вонзился в стекла. Неудача. Комната погрузилась в тишину, и младший перестал видеть хоть что-то, кроме собственной больной фантазии. Слезы все еще текли по его лицу, и это раздражало офицера так сильно, как только может раздражать правда, в которой не каждый может оставаться таким же бессердечным, как и он сам. Схватив юношу за волосы, Чонгук со всей силы ударил его головой о стену, даже глаза прикрыл, чтобы не видеть это несчастное личико. — Вы ведь сами согласились, сами говорили, что наши идеи схожи. Разве не так? — улыбнулся он. И снова удар, но теперь уже ногой под дых, чтобы точно выбить всю дурь и спесь из глупой головы. Чимин прокашлялся, все еще не зная, как ему дышать после этого. Рядом не было никого, кто мог бы помочь, поэтому оставалось только терпеть этот безмолвный пугающий мир, всем своим естеством показывающий, что слабые люди никогда не смогут подняться выше. Змея в небо взмыть не может, и сейчас мальчишка думал, что он даже не может ползти по грязи, раз ему так сильно хочется плакать. — Или Вам найти лучшее применение? У каждого подданного должна быть своя цель. Ваша пошла по семейной линии? Проходясь холодными руками вниз по младой шее и сползая на костлявую грудь, Чон снова странно улыбнулся, в глазах его читалось безумие, и он медленно сходил с ума от жажды перед этим мужским телом. В темное время военный всегда мог позволить себе немного больше, чем при свете, ведь именно так он еще с детства убеждал себя, что Империя его не заметит, так она не увидит частично прогнивший элемент. Его грызли мысли о том, что он не вожделеет к женщинам, но теперь перед ним был связанный и прекрасный юноша. Можно ли было упустить этот шанс? Мысли хаотично бились в голове до тех пор, пока кулаки сами не нанесли первый удар по лицу. Нельзя было рождаться красивым, нельзя было тогда так реагировать. Чимин даже в своей печали был невероятно привлекателен. Говорят: не прелюбодействуй. Однако постель с ним разделить хотелось не просто сильно, а невыносимо. И думы об этом крюками острыми срывали шкуру с этого волка с налитыми кровью глазами. Пальцы могильным холодом пробежались вниз по впалому животу, после — по бедрам через ткань. Странно было чувствовать себя таким привязанным к незнакомцу, но в этот же момент старший точно понял: он должен взять себя в руки. Не раз уже было нечто подобное, не раз уже неподходящие идеальному миру суждения селились в грудной клетке замерзшими воробьями, и вырывать из приходилось через сломанные кости и хрипы. И сейчас он тоже вырвет свои мечты ради великой идеи. Потому что между Империей и самим собой Чонгук никогда не выбрал бы второе. Ночь в середине дня. Оставалось только завершить свой полет в бездну еще одним ударом по чужому лицу, чтобы забыться окончательно, сделать и из этого человека свою марионетку через кровь, пот и слезы. Разве могло быть что-то слаще чужого страха. Сквозь непроглядную мглу комнаты разглядеть это было почти невозможно, однако животные ведь видят чуть больше, чем это может сделать обычный человек. И последний удар уже готовился к тому, чтобы окончательно сломать нос на лице студента и подарить ему веру в то, что все в этом мире можно решить через войну. — Стойте, — прошептал младший, замолкая на пару мгновений и после добавляя: — Скажите, убийство этих людей — благое дело? — Конечно, — тут же отозвался капитан. — Ведь все это поможет продвинуть медицину Великой Империи, более того — все это сделает нашу великую страну непобедимой. Такое оружие, как будет у нас, еще не видел свет. Даже Германия падет, как уже пала в 1918. — И после всего этого мы сможем увидеть прекрасное будущее для каждого? — Разумеется. Чимин притворялся и играл, в каждом своем слове лгал, не открывая свою настоящую душу и подчиняясь воле чужого рассудка. Расколотое, разбитое и вывернутое наизнанку сердце не позволило бы в этой темноте выдать заплаканные глаза. Студент должен был вырасти сам из себя, чтобы спастись, поэтому он решил продлить это безумие, улыбнулся и даже сам придвинулся лицо ближе к старшему, чтобы томно прошептать: — Я Вам верю. Мне трудно понять, но Вы ведь объясните, правда? Научите? Металлический отзвук и крики за окнами. Окружающая их тьма должна была закончиться именно сейчас, однако Чонгук хотел сам себя обмануть, хотел лишь на секунду перестать быть тем сиротой, борющимся за свою жизнь в одиночестве, и стать кем-то, кто может быть слабым с другим. Разрешив себе наконец коснуться мужского тела, военный провел пальцами по окровавленным губам и похоронил свой голос рядом с рассудком. Он не верил этому мальчишке, однако эта игра могла быть интересной. Каждый мог получить от нее нечто свое. И каждый мог выйти победителем. — И чему же мне Вас научить? — выдохнул капитан. — Верить. С уст сорвался легкий смешок, и такая неоправданная печаль не могла не вырваться наружу. Юноша был прав: чтобы двигаться дальше, нужна была именно вера и желание стать куклой, бездушной и проклятой всеми, кто не верит в борьбу за мир. Чимин больше не сопротивлялся, но продолжал плакать, позволяя чужим рукам стирать свои слезы, словно сажу с трупа. Каждый оставался при своей правде, однако показать это молодой ученый больше не имел права. Он должен был придумать хоть что-то, но для этого, казалось, ему придется пожертвовать собственным телом и сердцем. Но именно в этот момент, когда губы офицера с таким трепетом и страхом перед каким-то выдуманным в своей же голове Большим Братом впервые соприкоснулись с кем-то в поцелуе, Чимин поклялся положить все свои кости и все свои органы на операционный стол, размозжить собственное тело под градом каменным, если он не разрушит этот отряд до основания, если не сделает того, чтобы все, во что верил этот жалкий человек, рухнуло. Только для этого нужно было стать сильнее. — Вам было одиноко? — вдруг спросил младший, когда военный, наконец, зажег лампу. — Все люди одиноки, — пожал плечами он, ласково улыбаясь и развязывая чужие затекшие руки. На лице сама по себе расцвела улыбка. Борозды, выточенные слезами, вновь высохли и наполнились целительной силой фальши. Юноша чувствовал, что в этот момент ему остается только умереть, чувствовал, что Чонгук пришел в себя и добиться его веры в свою преданность будет не просто сложно, а почти невозможно. Каким бы отчаянным ни был этот человек, каким бы жалким он ни казался сейчас, когда уродливая правда вскрыла все гнойники, оставалось только бороться за право других не верить в вечную войну против «неправильных». Право быть.

***

Фиалково-маковое поле на запястьях и лице. Тяжелый вздох, разрушивший холод вокруг. Юноша сидел пред своим микроскопом, рядом с ним оледенели пробы забранной у плененных детей крови после различных воздействий на их тела. За одно только утро Чимин успел увидеть, как опадают лица, как мать прощается со своими детьми, отпуская их в последний путь и отправляясь за ними сразу же. Под пристальным взором офицера пришлось сдерживать свою рвоту, проглатывать ее и не скривиться лицом, когда юной девушке сорвали с рук кожу, оголяя косточки. Ее крик удушал и тонул в скрежете бумаги. А студент просто смотрел, зная, что должен научиться быть безразличным к этому, потому что только так он мог остановить эти мучения. И сейчас у него не было выбора. Остальные работники отдела ушли на встречу с Сиро Исии, а младший остался, изучая поступившие образцы и записывая все ровным почерком. Он знал, что заперт изнутри, поэтому и чувствовал себя попавшей в капкан крысой. Но ему нужно было быть сильным, поэтому он старался не думать ни о доме, ни об отце, явно проплакавшему уже не одну ночь. Мальчишка повернулся к двери, замечая за ней назначенного конвоировать молодого ученого Хосока. Тот вежливо поклонился, вновь запирая за собой дверь и присаживаясь рядом. Чимин попытался спрятать свое избитое лицо и натянуть рукава свитера посильнее. Все же показывать свою боль было слишком стыдно, да и жалости он не желал, оттого и не стал больше улыбаться, лишь продолжил исследование, когда мужчина неожиданно спросил: — Отправили ли Вы письма? — Отправил, не переживайте, — безразлично ответил он, словно потеряв свою былую страсть. — Для кого-то важного? — Полагаю, что так, — кивнул старший. — Как думаете, может ли быть ложь во благо? — Ложь есть ложь. Так или иначе, это ужасно, — сказал студент скорее сам себе. — Вы правы. Хотя я и не считал себя хорошим человеком. От этого диалога стало слишком горько, и Чимин уже хотел обернуться и посмотреть в эти глаза, как сам военный вдруг поднялся и вышел, приглашая на свое место того самого художника и не позволяя себе больше взглянуть на юношу. Оба оставшихся в лаборатории смогли проследить за этим молчаливым уходом к озеру и последующим криком, словно нечто столь огромное и ядовитое впилось в тело несчастного учителя. Ему было стыдно, так стыдно, что он мог только кричать и рвать кожу на своих щеках. Ему не было пристанища в мире, где он предал сам себя, чтобы наблюдать за конвейером смерти. Молодой ученый запретил себе его жалеть, как и запретил себе жалеть себя. Вернувшись к исследованию, он еще с час сидел под тяжким грузом чужой недосказанности. Мужчина рядом крутил в руках перочинный нож, отнятый у одного из заключенных, а после вдруг развернул альбом, тут же проворачивая неудачные наброски с операций, где у него не получалось точно передать цвет гноя или строение обглоданной жуками раны, дабы дойти среди этого ужаса до портрета и вырвать его в качестве подарка этому мальчишке. — Решил добавить от себя немного. Здесь, знаете ли, не порисуешь чего-то стоящего, — объяснил он, протягивая свой презент. Одного взгляда хватило, чтобы заметить печальные черные слезы. И сначала Чимин даже улыбнулся, думая о том, что руки художника могли рисовать нечто большее, чем способны увидеть глаза, однако после, когда последние опустились чуть ниже и увидели на нарисованной шее ту самую пчелу, с губ слетел странный выдох. Намджун не сразу же понял этой реакции, поэтому замер в ожидании, когда же младший заговорит. Тому потребовалось пару минут, чтобы решиться на вопросы: казалось, что офицер Чон теперь следит даже через стены. — Старик рассказал, — предугадывая вопросы, сразу же пояснил художник. — Вчера чудо какое-то увидели, знаете… Словно тела два были связаны, удивительно, правда? — Связаны? — он подскочил со своего места. — Умоляю, объясните. Нет… А можно ли мне пройти туда? — В печи? Можно, однако не думаю, что Вы захотите увидеть то, что там происходит. Студент явно был настроен крайне решительно, так что старшему пришлось просто подчиниться, уводя мальчишку в самое жуткое место здесь. Чимин чувствовал себя так, словно его погружают в грех и превращают в дьявола, но оставалось только наблюдать за собственным падением. Он уже не хотел спасать себя. Он хотел уничтожить себя вместе со всем, что есть в этом месте. Ступеньки привели его к этой жуткой песне и безымянному сумасшедшему, закидывающему в жерло человеческие, пораженные какими-то бактериями ноги. Весь пыл поутих, когда пламя охватило чьи-то конечности. И на мгновение паника охватила молодое тело, однако он все же поборол себя и начал расспрашивать старика обо всем, что тот знает. Художник уже все это слышал, поэтому мог лишь смотреть на милое личико ученого, не понимая, отчего же кто-то вроде него получает столько боли. Хотя, вероятно, каждый здесь уже сделал свой выбор, так что мужчина отвел взгляд и начал всматриваться куда-то в пустоту. — Этих пчел Вы видели, верно? — спросил младший, доставая из кармана одно такое алое сокровище. — Да, да! Точно они! — завопил умалишенный. — Много таких было! Чудо настоящее! Праха только из-за них много. Юноша тяжело выдохнул, пытаясь понять, что же такое он обнаружил, но после его словно осенило. Он уже хотел побежать обратно, полетел вверх по лестнице, но замер перед дверью, не решаясь ее открыть. Он слышал эту гнусную японскую речь и через щелочку мог понять, что по коридору идет вся свита организатора этой фабрики по уничтожению, а среди таких вот отчаянных — офицер, готовый, словно собака, прислуживать «великому человеку». Сжав кулаки, мальчишка вернулся обратно, встречаясь с заинтересованным взглядом Намджуна и тут же хватая его испачканные в саже руки. — Умоляю, сохраните мою тайну и не рассказывайте об этом капитану Чону, умоляю Вас, — шептал он, делая все новые и новые шаги вперед. — Не расскажу, — только и ответил старший, опуская взгляд. Эта улыбка казалась такой искренней, что все кровоподтеки словно перестали существовать. Было лишь это белоснежное полотно с впалыми щечками с заплаканными глазами. И художнику хотелось быть сильным, когда он смотрел в наполненные надеждой глаза. Студент повернулся к старику, чтобы поблагодарить и его, но тут же не смог и слова из себя вырвать. Сумасшедший, напевая под нос свою детскую песенку, положил тело мертвой беременной женщины на стол и стал отрубать ее конечности ржавым топором. Кусочек за кусочком. Увидев это, Намджун просто накрыл чужие вежды своими ладонями, не позволяя молодому сердцу видеть эти ужасы. А сам продолжал смотреть. Чтобы стать сильнее. Чтобы найти в себе силы стать лучше. — Не нужно, — вдруг сказал молодой ученый, отнимая чужую руку от своих глаз. — Я хочу это видеть. Удивительно, как смерть меняет даже тех, кто отличался своей робостью. Мужчина прекрасно видел, как Чимин сдерживается из последних сил, как он тяжело вздыхает и как не хочет видеть весь этот кошмар, заставляя себя смотреть на это, чтобы окончательно убить свою душу. Удивительное метафизическое самоубийство и смелость среди природного страха быть собой. Художник мог только завидовать этой силе духа. Но все же не верил в нее полностью. Благородство не длится вечно, так вскоре и этот ребенок сломается под системой, станет ее частью. Все в конечном итоге стремятся к собственному спасению. Однако сам студент свято верил, что у него больше нет выбора. Он хотел превратиться в монстра, чтобы не струсить, когда только начал. И пока чужое тело догорало, он видел, как в огоньках пламени исчезают алые пчелы. — Вам страшно? — прошептал старший. — Очень, — честно ответил ученый, стирая со щеки слезу.

***

Тэхен очнулся только к ночи, когда звезды уже оголяли пламя безверия. Темное небо кутало догорающий храм. Подросток попытался вскочить на ноги, но тут же рухнул обратно лицом в землю, чувствуя безумную боль внутри. Он сразу же понял, как над ним надругались, но времени плакать не было. И он, собрав все свои силы в кулак, поднялся. Перед ним умирало все, что было дорого, все, что он ценил и во что верил. И холодная зимняя стужа лишь повторяла свои печальные мотивы. Ни души кругом. Добравший до спрятанных детишек, старший увидел, что дверь давно уже была сломана и несколько раз прострелена. Из последних капель веры в лучшее, мальчик все же вставил ключ в замочную скважину, однако деревянная преграда между дверьми сама впустила его в комнату. Несчастный тут же отвернулся, не желая видеть тела своих братьев, сдерживая собственные слезы и прижимая окровавленную руку к своим губам, чтобы крик не вырвался и не породил снежную бурю. — Кто-нибудь… Жив?.. — прошептал он, глядя на распространяющийся по коридору огонь. Услышав тихий вздох, Тэхен тут же, несмотря на дикую боль внутри, подскочил к прижавшимся друг к другу детям. Двое мальчиков открыли красные испуганные глазки, и старшему оставалось только расцеловать их лица, подхватывая на руки и со всех ног выбегая из здания. Глупая мысль о том, что и другие могли уцелеть, но просто уснуть или потерять сознание, червями мерзкими мозг выедало. Несчастные бежали так быстро, как могли, падая в снежный сугроб и обнимаясь так крепко, как только пули обнимать умеют оковы мира. Подросток прижимал к себе братьев и клялся им, что все будет хорошо, но ребенку в такой ситуации нельзя было объяснить, что слезами горю не поможешь, оттого несчастные и плакали, вспоминая те прекрасные дни, когда учитель Чон расхаживал здесь, игрался с ними и позволял читать все-все книжки, что теперь тлели и догорали буква за буквой. — Не плачьте, мои хорошие, — прошептал мальчишка, гладя братьев по грязным головам. — Поедем сразу же к господину, хотите? Он поможет нам! — А остальные?.. Когда остальные выйдут?.. — С-скоро! — вымученно улыбнулся он. — Обязательно спасутся тоже! Поднявшись на ноги, Тэхен снял себя почти все одежды и накинул на младших, уходя по дороге к вокзальной станции. Он надеялся найти там хоть какое-то спасение, поэтому и шагал, пытаясь про себя молиться на драгоценного учителя. Адрес, с которого приходили письма, как подросток узнал еще пару дней назад, должен был привести к небольшому району Харбина, к опушке, окруженной лесом. Там не могло быть боли, ведь в сказках на таких полянах встречались самые прекрасные принцы и самые красивые и добрые принцессы. Сейчас, пробираясь через сугробы, хотелось просто верить. И старший не отказывал себе в этом удовольствии, представляя большой теплый дом и нежные руки своего учителя, его ласковый взгляд и те милые поцелуи, что он оставлял на макушке перед сном. Не было никого добрее в этом мире, и разве же мог этот человек их предать, как говорили об этом бандиты? Тэхен не хотел верить тем, кто уничтожил его прошлое, поэтому отсек всякие подобные мысли, не позволяя своим братьям окончательно утонуть в своих слезах. А печальная ночь не жалела и била и так настрадавшихся, словно желая превратить этот побег от боли в настоящую пытку. Подросток продолжал неустанно повторять, что они пройдут этот путь и найдут свое счастье, продолжал говорить себе, что все будет хорошо, сжимая маленькие, замерзшие до смерти ручки в своих. Но и на вокзале за билеты предложить им было нечего. Гнусная проводница даже смотреть не хотела: на своем веку уже видела сотни таких же беспризорников. Им разрешили только остаться здесь и погреться, однако мальчик, дождавшись, когда дети уснут, вышел на улицу и спросил у того, кто менял направление рельс, может ли ребенок хоть как-нибудь заработать на билет. Но ответили ему уже не работники вокзала, а офицеры, пришедшие сюда пораньше как раз для таких вот потерянных ночных бабочек. Подростку оставалось лишь верить, что эта боль сможет хоть как-то окупиться теплыми словами Хосока.