Louder than bombs

Было ли имя у этого танца? Какую цену нужно было заплатить им обоим, чтобы разгадать чужую печаль? Чонгук держал руки на талии младшего и смотрел куда-то сквозь, словно и не было перед ним этого несчастного воробушка с вечно грустными глазками — хотелось их вырвать и забальзамировать среди цветов, чтобы навеки оставить у своего смертного тела. Офицер вечно переводил взгляд на бледное личико перед собой и задавал новый ритм их танцу, то медленно вальсируя вокруг своей оси, то превращая их движения в некие судороги дьявольские. Чимин повиновался, хоть и вздыхал с какой-то особой тяжестью. Унесли ветры зимние холодные блики солнца, оставляя после себя только эти бескрайние снежные пустыни. И среди этой тоски смертельной — огромная фабрика смерти. Все уже спали, а звезды им недобро навевали кошмары. А на расписном пестром полу и танцевали двое проклятых. Их сердца не бились в унисон, но оба рыдали. Сердце Чона — от возможности быть близким с кем-то, студента — от кровавого ощущения безысходности. От волка нельзя убежать по ровному полю. Вот он и не был, притворяясь хрустальной розой, которую нужно оберегать и защищать до последнего. — Знаете, что это за песня? — прошептал старший, силой приближая к себе ученого. — Гимн, — ответил он, отворачиваясь и разрывая зрительный контакт. — Верно, гимн нашей прекрасной Империи. Когда я слушаю его, мне хочется взлететь. А когда юноша вслушивался в эти слова, вдумывался в каждую ноту, в его сознании наступала пугающая тишина. И все звуки тонули в ледяной стуже. Хотелось разбиться на маленькие кусочки и больше никогда не собираться снова, но он продолжал танцевать, позволял чужой руке скользить по своей. Его гладили, словно котенка, и хотелось опрокинуть чужое тело навзничь. В эти секунды Чимин действительно хотел уничтожить все, что связано с тем, кого еще недавно он считал принцем. Мечты разбились, оставив после себя пробитые гвоздями ладони. В какой-то момент военный остановил это сумасшествие, прижимая к своей крепкой груди студента и прикрывая уставшие глаза. Чувствовать чужое тепло рядом было так необычно, но эти легкие ветерки лишь позволяли огню одиночества разгореться еще мощнее. Сегодня ночью капитан видел самый отвратительный сон, где целовал эти тонкие ноги, целовал и думал только о себе. Для подданного, для преданного разве это не было настоящим преступлением? Сознание отправлялось в свой последний путь, и так отчаянно хотелось улыбаться. Офицер прижался щекой к чужой макушке и попытался забыться, как забываются всякий раз в ласках женщин. Только руки утопали в вязком табу, утопали и тянули в этот зыбучий песок. И тогда-то Чимин улыбнулся, чувствуя дрожь в чужом теле. Его хотели любить и боялись это делать, ведь любовь в идеальном государстве под запретом. Идеалисты такие забавные. — Хотите поцеловать меня? — вдруг выпалил младший. — Нет, я же не такой наивный, как Вы думаете, — ответил Чон, меняясь в лице. Теперь на нем была черная тень недоверия, и сожаление о своих поступках вылилось иглами по венам. Но сдаваться было нельзя. И ученый сам потянулся к чужим губам, получая звонкую пощечину. На глазах из одинокого праха родился монстр, способный только исполнять приказы и убивать. Чудовище, спрятанное за прекрасным младым личиком. Судьба действительно бывает жестока. Однако студент больше не имел права плакать и убегать, стесняться и быть слабым. Только играть такового. — Прошу прощения, — прошептал младший, стирая кровь с разбитых губ. — Знаете, — ласково улыбнулся он, вновь включая в себе то жуткое обаяние, — мой драгоценный, Вы, вероятно, скучаете по своему брату… Слова о Юнги разбудили давно застывшее чувство тревоги, и, как ни пытался Чимин не выдать себя, по одним только вздрогнувшим плечикам можно было понять все. О, какой же простор, целое полотно для боли. Военный считывал чужие эмоции умело, по-животному точно, поэтому собрал всю свою нежность в одно прикосновение и усадил юношу на стул перед собой, обхаживая его, словно паук, закручивая его в вереницу собственной фантазии. — А знаете, куда он сбежал? Верно, ведь и записки не оставил. — Я… Не знаю, — признался ученый, глядя на свои трясущиеся руки. — К сожалению, он мертв. Каменный приговор свалился на тяжелое сердце и окончательно похоронил его. От страха Чимин попытался обернуться и увидеть лицо капитана, однако тот умело увернулся от пристального взгляда со стороны, улыбнулся снова и наклонился над чужим ушком, чтобы вновь породить эту милую дрожь в чужом теле. — Он сказал, что хочет пройти учение, однако сам же себя подстрелил. Поговаривают, он давно уже хотел убить себя. Немудрено в такое-то время, верно? — Что вы такое говорите?.. Умоляю, скажите правду. — А если это и есть правда, что вы сделаете? Офицер хотел вернуть того застенчивого ребенка в тело человека, повидавшего смерть и учинившего одну самостоятельно. И старший действительно не видел других путей к свершению своего эгоистичного плана. Только вместо слез он увидел лишь недоверие в карих глазках, но и это лишь сыграло на руку. Теперь-то Чон знал: этот мелкий воробушек посмел не уверовать в слова своего героя. И кто же тогда герой? Вопиющая наглость. — Видели недавно пригорок около озера? Еще месса по городу шла, однако Вы, вероятно, это услышать не могли. Хоронили подполковника Кима. Ваш ничтожный брат забрал с собой жизнь невинного солдата… Страшен суд человеческий. Сможет ли Ваш отец уцелеть под напором собственного безумия и всеобщего презрения? Что будет, когда он первым прочтет извещение о самоубийстве, мой милый, милый Чимин? Страшный, красный смех взорвался внутри бомбой, позволяя слезам вырваться из глазниц и покатиться вниз. Младший прекрасно видел, что от него хотят, так четко, что даже, как ему казалось, мог отличить эту границу между тем, где слова теряются в сознании, чтобы наполниться новым ядом. Но капитан говорил так уверенно, с какой-то особой печалью в глазах, говорил и гладил чужие плечи, трогал волосы, заставляя чувствовать себя настолько незащищенным и раненым, словно вот-вот, одно мгновение — и смерть постучится туберкулезом в легкие. Холодные пальцы стерли эти соленые дорожки — под кожей образовалось море. Как оказалось, не всегда можно быть сильным, даже имея огромную силу воли. Не всегда можно найти свое счастье, даже если ты так отчаянно ищешь. Собравшись с силами, юноша вдруг поднялся и опустился на колени перед своим мнимым хозяином, скрещивая руки в умоляющем жесте и опуская голову как можно ниже. Чонгук действительно чувствовал себя божеством, Араска, готовая наброситься на поверженных. Пододвинув свой ботинок к несчастному мальчишке, Чон улыбнулся и прошептал: — Что-то хотели? Что Вы так горько плачете? Выбора не было, и руки потянулись к грязному, пахнущему кровью сапогу, сжимая его и наполняясь изнутри дрожью. Чимин решил, что пойдет до конца, поэтому опустил свои губы на кончик и поцеловал его, шепотом умоляя отпустить отсюда к отцу, чтобы хоть день о нем позаботиться. Тоска все еще солью выскакивала на пол в такт повторяющей себя снова и снова пластинке с одним единственным гимном. — Ну конечно, драгоценный. Как же я могу Вам отказать, когда Вы так преступно красивы? Старший поддел чужое личико своим тяжелым ботинком и слегка покатал его так, как облака иногда качают полную луну. Чон вернул себе былую стать, глядя с тем самым ласковым безумием, с каким смотрел в тот день, когда Сиро Исии выступал перед толпой глупых, ничего не знавших студентов. Ах, какая же глупость привела к такой трагедии, верно? Всего лишь нужно было уметь слушать. Чимин продолжал умолять, нашептывать о своем горе, и тогда эта нежность вновь коснулась его лица легким поцелуем. Капитан стер чужие слезы таким вот незамысловатым образом, проглатывая соленое море и чувствуя, как теперь они навеки становятся связанными. Только в любом случае умереть должен был именно этот несчастный ученый, жалко преклоняющийся и рыдающий, словно ребенок. И только юноша точно знал: несмотря ни на что, несмотря на всю свою настоящую слабость, он сможет измениться. Отвечая на печальный поцелуй, он хотел стать сильнее. Хотел быть таким же, как его брат. — Я отвезу Вас к отцу, когда закончите работу здесь. Вы же знаете, в это прекрасное место нельзя попасть днем. Кивок — и новая игра началась. Разрушенный мыслями Чимин поднялся с колен и, заглядывая в догорающий ужас чужих зрачков, поклонился. Уходя из покоев своего личного монстра так хотелось взорвать себя, но оставалось лишь сжать кулаки посильнее. Младший стер слезы, останавливаясь и вдруг меняясь во взгляде. Он сам себя сделал другим человеком. Студент всегда боялся боли и насилия, и Чон действовал точно, словно зная эти слабости, поэтому, оглянувшись по сторонам, ученый вознес над собой руку и точным, бесстрашным движением ударил себя по лицу уже сам, да с такой силой, что сам не выдержал и сделал шаг в сторону. Улыбаясь про себя, студент пошел дальше по коридору. Юнги не мог умереть, он не должен был верить в это, хоть и верил, ненавидя себя за время, в которое родился и живет. Присаживаясь за свое рабочее место, он решил, что нет смысла больше страшиться каждого шороха. Остальные в его сторону сейчас даже не смотрели, да и за кучей папок было бы трудно заметить. Мельком пробежавшись по головам остальных специалистов по смерти, он вернулся к своему исследованию необычных насекомых. Осторожно разрезал тельце так, чтобы не задеть толстую кишку и ядовитые железы. Покопавшись немного дальше, юноша решил исследовать жало и резервуар для яда. Поражало, что все оставалось невредимым, несмотря на давнюю гибель насекомого. Однако студенту даже удалось выудить яд так, словно эта пчела и вовсе все еще была жива и готова была вонзить свое оружие в чужую кожу. — Что?.. — прошептал мальчишка про себя, отрываясь от окуляра и придерживая пальцами штатив. После окисления не образовались аморфные кристаллы, более того — яду словно было абсолютно наплевать, он жил собственной жизнью и имел не резкий запах, а сладкий, как в сказках японских о светлянке, позволяющей соединиться с другим миром. В подобные истории Чимин, разумеется, не верил, однако насторожился, не зная, что за вид насекомого он обнаружил и каким образом укусы влияют так, как описывал ему старик. Закусив разбитые губы, ученый тут же отодвинул микроскоп в сторону и начал заниматься образцами крови, записывая результаты изменения и влияния на нее. Одна из пробирок пустовала, поэтому студент незаметно положил ее в карман, решив после посмотреть действие яда на собственную кровь. Теперь уже нельзя было бояться. Переписывая результаты снова и снова и наполняясь ненавистью с каждым разом все больше и больше, юноша в какой-то момент и не заметил, как его начали звать. Отозвался лишь тогда, когда в него бросили комок бумаги, тут же вскакивая со своего места и замечая монстра перед собой. Младший должен был выдавить улыбку, но не мог, оттого опустил затравленные глазки. Но офицер свое дело знал точно, так что подхватил несчастного под руку и повел за собой к одному из блоков, где содержались дети. Теперь не было нужды прятать все это. Теперь хотелось, чтобы и Чимин понимал, для чего они совершают все эти ужасы. Остановившись около запечатанной комнаты, Чонгук открыл засов и вошел туда, возвышая собственное крысиное величие над пятилетками. Юноша просто стоял сзади, молясь за быструю и безболезненную смерть плененных, однако капитан явно хотел иного. Он взял одного из них за руку и, взявшись за грязные, загноившиеся уголки губ ребенка, вытянул их в улыбку, а после посмотрел точно на своего драгоценного и прошептал: — Хотели бы Вы запомнить его таким? Чтобы он вечно улыбался? Студенту не пришлось объяснять дважды, как оказалось, он может быть очень смышленым. Один рваный выдох и бесконечный полет. Сорвавшись с места, ученый тут же подставил свою руку, защищая лицо заключенного от лезвия охотничьего ножика. Офицер явно ждал именно этого, он хотел увидеть, насколько человечен этот глупый мальчишка, чтобы сломать в нем это и перешить полностью. Отбрасывая в сторону напуганного до смерти ребенка и закрывая раненого Чимина там же, военный прижался к двери. Он хотел слышать эти крики о помощи. Ведь на молодом человеке была такая же форма, как и у тех, кто приходил сюда убивать этих плененных. И последние не стали бы помнить добро, не стали бы жалеть убийцу, оставшись с ним наедине в большом количестве. Не прошло и минуты, как болезненные крики младшего начали разрывать камеру. Чон точно знал: в этом мире есть только жестокость, и даже те, кто поклялся друг другу в любви до гроба, будут жестоки в отношении своего возлюбленного. Основа этого света — боль и страх не узнать, что такое ее отсутствие. Таково было мировоззрение осиротевшего после Первой мировой войны монстра, познавшего и мор, и отчуждение, и даже гнетущее безразличие, чтобы теперь стоять здесь с идеально ровной спиной и гордо поднятым подбородком. Подождав еще несколько минут, он все же открыл камеру и забрал оттуда своего драгоценного, вновь прижимая его дрожащее от страха тельце к себе и поглаживая по искусанной обезумевшими голодными детьми шее. Конечно, это страшно. Страшно, что в мире нет ни серого, ни белого. Каждый человек — отражение какого-то оттенка черного, но в разрезе все они — уродство. Как же хотелось, чтобы и другие поняли это. Только идеальное государство могло спасти их, таких безумных и преступно счастливых. Солдат наклонился над ухом несчастного и прошептал: — Мы трудимся для того, чтобы стать сильнее, чтобы преодолеть нашу человечность и подняться вверх в нашем сознании. Разве это не стоит того? В идеальном мире не будет счастья, но и не будет печали. Одно бесконечное спокойствие, где каждый знает свое место, а не мечется меж двух огней. Чимин уже не слышал, не хотел слышать и не слушал, пытаясь не вдумываться в эти слова. Потому что он не верил ни в одно из них. Как бы ни было страшно жить, как бы ни были страшны сами люди, без человечности никто и никогда не смог бы увидеть красоту мира. Если нет контрастов, то нет и жизни. Так считал ученый, и отступаться от своих убеждений он не собирался. Он не сломается. — Но сможете ли Вы так обнимать меня в идеальном мире? — прошептал он, чувствуя неожиданную дрожь в крепком теле военного. — Разве там мы с Вами не будем ненужными элементами? Ответа на это не поступило, потому что это было единственное, что в своей же идеологии Чон никогда не мог принять. Он трудился для будущего, а не для себя; для Великой Империи, которой нужны были, разумеется, способные подарить ребенка. Однако вместо того, чтобы честно найти внутри себя ответ, Чонгук лишь вздохнул и забылся, уводя наконец еле стоящего на ногах юношу к своему автомобилю, чтобы исполнить данное им обещание. А сам ученый видел, как что-то ломается внутри офицера. И это не могло не радовать.

***

И как они оказались в этом месте? Еще недавно Юнги спокойно шел по улице, а сейчас уже сидел перед бутлегерами вместе со своим командиром и переводил его речь, абсолютно не понимая, что они здесь забыли. Свадьба одного из членов мафии проходила бурно, около стола то и дело крутились достаточно пухлых форм женщины в коротких платьях, а невеста стояла около дерева, о чем-то разговаривая со своим мужем по расчету. Невинный новобранец даже стеснялся поднять взгляд, а вот подполковник вел себя как ни в чем не бывало, договариваясь о работе на виноградном поле и попутно с этим расспрашивая об университете. Отвечали ему с удовольствием, словно хвастаясь достижениями своей страны. Верно, тоже были приверженцами странных идей и дикого, животного патриотизма. Двое подручных клана сидели напротив и поглощали праздничный торт, у одного из них даже борода была испачкана в креме. Там, в Харбине, такие изыски найти было почти невозможно, поэтому мужчина слегка толкнул младшего, чтобы тот хоть какую-то выгоду извлек из этого задания и почувствовал вкус заморских взбитых сливок. Солдат действительно был смущен, даже щеки его покраснели. Он так и не решился рассказать про тот случай на поле, хоть и считал себя смелым человеком. Как оказалось, он скорее умный. На праздниках таких вот кланов всегда было одно негласное правило: не приносить оружие. Поэтому Сокджин позволял себе чуть больше, чем делал это обычно, даже позволил себе спросить про «того сумасшедшего священника», что уже успел рассказать всем про безумные эксперименты. Военный действовал точно и быстро, словно пчела. Заползал в самые гнилые места общества. Надкусывая мясо, он вдруг спросил у одного из своих новых знакомых, может ли найтись еще и работка для киллера. Те, отчего-то, вовсе не удивились, лишь улыбнулись и тихонько кивнули, не желая разглашать тайны членам чужой семьи, с которой им пришлось породниться. Юнги действительно не ожидал подобного, а мужчина и вовсе никогда не пояснял своих действий, так что оставалось лишь пытаться не удивляться слишком сильно и просто вверять свои навыки в английском ему. — Этот мальчишка, — снова начал старший на своём забавном ломаном, — пусть поможет вам потаскать бочки, а я постреляю. — А где это ты стрелять научился-то? — вдруг спросил мафиози, откусывая половину торта одним махом. — Как где?! Каждый уважающий себя китаец должен научиться охотиться! — эмоционально ответил шпион, всплескивая руками и запинаясь в этом чертовом языке. — А, точно! — засмеялся мужчина. — Узкоглазые же живут по правилам животных, конечно, им до цивилизации далеко. Все вновь свелось в шутку. И новобранец хотел бы понять, что в такие моменты творится в душе командира, но тот мастерски преображался, теряя свое лицо только наедине с самим собой. Была только одна особенность: старший никогда не смотрелся в зеркало. Видимо, боялся отразиться собой, а не тем дурачком, которого отыгрывал. Люди легко ему доверяли, потому что он казался им жалким, но приятно жалким, с ним можно было водить дружбу и незаметно для себя быть лучше и умнее во всем. А уж тем более здесь, в Техасе, где каждый хотел самоутвердиться. Свадьба догорала вдалеке, когда «путешественников», наконец, усадили в автомобиль и увезли на те самые поля, где еще недавно новобранец видел тех студентов. В этот-то момент Юнги и понял план своего начальника. Конечно, мафия никогда бы не стала сдавать своих государственным структурам, ведь сами были вне их оборота. И если бы прокурор штата и заинтересовался двумя приезжими, то их сразу же бы убили. Идеальное прикрытие, в котором при ошибке тебя убьют как безымянного. Самого юношу завели в старую заброшенную шахту, где уже трудились многие, перегоняя дорогой виски и разливая его по бутылкам. Сокджин лишь похлопал младшего по плечу, на всякий случай прощаясь с тем своим настоящим холодным видом, а после надевая на себя маску идиота и уходя вслед за бандитами. Его миссия была достаточно простой — уничтожить метящего на место правой руки предателя. Честно говоря, мужчина совершенно ничего не боялся, даже смерти, но притворился человеком, никогда не убивавшим, так что подделал дрожь и даже что-то спрашивал, начал молиться, не веря ни в Бога, ни в человечество. Взяв пистолет у нового знакомого, подполковник стер пот со лба и выскочил на улицу за несколько улиц до дома мафиози. Удивительно, как же тепло сейчас было, ведь в Харбине разворачивалась мучительно холодная зима, а здесь, казалось, было выше пятнадцати градусов. Около домов все еще сидели жаждущие, а где-то — впервые за долгое время Сухого закона напившиеся, ругающие посланного самим дьяволом президента, трусливо спрятавшегося в своей норке. Забавно было наблюдать за этой обрамленной кожей жалостью, за этим хрящом человеческого отчаяния, ведь на Родине даже оно казалось таким жутким и пугающим, а здесь скорее плюшевым, игрушечным. И солдату действительно хотелось смеяться, но орлиный взгляд был направлен только на залитую предзакатным солнцем трехэтажку. Закрыв свое лицо капюшоном, мужчина ловко вскарабкался по аварийной лестнице соседнего дома и пробрался на крышу, прячась за небольшим парапетом и всматриваясь в закрытое окно. Забавно было видеть, как напуганный чем-то мужчина все подходил к ставням и нервно сглатывал, зная, что его ждет. Шорох. Сокджин услышал его раньше, чем чужой пистолет успел бы выстрелить, поэтому и увернулся от верной смерти, отскакивая в сторону и замечая перед собой такую же бездушную куклу, какой и являлся сам. Солдат слегка улыбнулся, понимая, что его настоящая цель прячется не в том окне, а сейчас готова выстрелить во второй раз. Поэтому мужчина опустил свое оружие и поднял руки. Предатель подошел, держа палец на курке и готовясь вставить пулю в сердце сразу же, как только тот дернется. Нужно было всего лишь посмотреть, кто прячется за капюшоном. Американец явно был выше подполковника, так что все еще не мог заметить улыбку на бледном лице солдата. А последний, дождавшись, когда его противник подойдет ближе, точным ударом ноги выбил оружие из чужих рук, выхватывая его на лету и подвигая незнакомца ближе к краю. — Думаешь, сможешь это сделать? Это было сказано с таким типичным техасским акцентом, что Сокджин не просто не понял, но даже и не решил разбираться, делая шаг вперед и оглядываясь по сторонам. Он знал, что этот человек не мог действовать один, так что его люди явно наставили оружие на нарушителя их спокойствия, но ведь и их можно было обхитрить. Предатель все еще стоял как на плахе, глядя на иностранца как на спустившегося дьявола, стоял и держал руки за своей головой, одной ногой находясь в могиле. Два снайпера уже готовы были убить военного по одному только жесту. — Я хочу отомстить клану, поэтому и поступаю так. Разве ты об этом не знаешь? — снова начал он. Однако подполковник не дал ему времени, делая шаг вперед и на глаз определяя, где находятся другие противники. Конечно, ничего другого и не ожидалось от человека, что остался живым даже тогда, когда две части одной армии, обезумевшие от ужасов войны, напали друг на друга. Так смешно, что те, не познавшие этой печали жизни, думали, что могут его обхитрить. В глазах тех самых хваленых снайперов их лидер сделал последний шаг в пропасть. Сокджин выстрелил холостым, точно зная, что предатель дернется и сорвется, а после таким же образом инсценировал свое самоубийство после исполнения приказа. Свалившись на поверхность крыши и задержав дыхание, он навострил уши, чтобы точно узнать, в каких окнах появится движение. Эти люди не могли позволить себе настоящее оружие, поэтому их удел — стрелять с ближнего расстояния. И когда преступники сами себя выдали, мужчина ловко выстрелил им в головы, попадая точно в цель и сбегая прочь оттуда. — Хорошо постарался, убийца, — прошептал он сам себе. Но только одна безумная мысль все же закрылась в голову. И если бы кто-то разрезал его черепную коробку, то с легкостью смог бы увидеть гниющие трупы товарищей там. Мастерство, выточенное убийством собственного разума. Военный схватился за свои уши, чтобы не слышать окружающий мир. В стеклянных дверях он отразился монстром.

***

Замерев между несущимися на всей скорости вагонами, Тэхен крепко-крепко прижимал к себе несчастных деток, напевая им охрипшим от этой вьюги голосом самые добрые и милые песни, а у самого по лицу катились слезы. Там, среди черных теней военных, его трогали и заставляли трогать их, заставляли подчиняться и прислуживать прихотям уставших после учений мужчин. От боли во всем теле разрывалась душа, ускользая маленькими осколками прямо по дороге. С каждым новым километром казалось, что руки, пусть и укутанные в теплые вещи, сейчас отвалятся. За свои желания взрослые заплатили одним только билетом для самого старшего, однако проводник их все же пожалел, разрешив проехаться бесплатно и за этот билет отдал им остатки риса и немного чая. Этого уже хватило, чтобы в замерзших телах детей появились хоть какие-то силы, однако сейчас уже все они иссякли. Младшие безумно хотели спать, прижимаясь поближе друг к другу, а подросток пытался чувствовать их тепло и не сорваться. Настоящим испытанием стала огромная река и узенький мостик. Казалось, сейчас он накренится, и тяжелые вагоны рухнут в ледяную пучину. Здесь было такое быстрое течение, что, несмотря на жуткий мороз, вода так и не затвердела, продолжая жить и мучить своих обитателей. Черные водоросли еще виднелись где-то в глубине, тянулись своими когтистыми и стремились утащить воробушков, покрытых снегом с ног до головы. Тэхен продолжал напевать уже севшим, почти неживым голоском милые песни, сказки рассказывал, чтобы и сам себя отвлечь. Безумно хотелось прибиться к чужим рукам и остаться там навеки, умереть не в этой печали. Письмо преступно стремилось вылететь каждый раз, хотя только те ласковые слова и заставляли еще бороться. Проехав реку, они, наконец, смогли попасть в какое-то подобие города, проезжая мимо редких покосившихся домиков и снежных развалин, некогда бывших полей. Подросток держался даже тогда, хоть и пальцы онемели. Детки перед ним не двигались, только редко дышали от усталости и холода. Ветер сносил бедных с такой жуткой силой, что уже хотелось просто сдаться. Но мысли о том, что Хосок ждет их там, не позволяли вот так вот разжать кулаки. А там, внутри самого вагона, люди в тепле ехали, спали, не обращая внимания на тех, кто вжался в эти холодные поручни. Таких на каждом вагоне было по человек десять, и на каждой станции кто-то падал бездыханный. У одной женщины, держащей ребенка маленького в платке, привязанному к ее груди, руки окончательно почернели, покрывшись гангреной. Оставалось только молиться. Доехав до Харбина с застывшими на щеках слезами, мальчики спрыгнули, не доехав до станции, где обычно таких вот зайцев досматривают и увозят в неизвестном направлении, как их предупредил проводник. Тэхен достал карту из своего кармашка и попытался найти самого себя на ней. До заветного дома оставалось не так много, парочку километров, но один из младших уже не мог идти, падая на отмороженных ножках. Подросток не знал, как его донести, ведь руки после нескольких часов тряслись и не слушались. Подхватив ребенка на спину, старший направился дальше, шагая через лес и иногда выходя на редкие поляны. Приходилось много раз прятаться от китайских жителей, почему-то рыщущих всюду и заглядывающих в дупла на деревьях. Наконец выйдя на нужную дорогу, мальчики стали идти по нужному им адресу. Старший даже достал своё драгоценное письмо, сжимая его в ручках и повторяя про себя, уставшего до смерти, адрес. Наступала ночь, темная и пугающая, всюду выли волки и слышался гомон взмывающих в небо птиц. Покосившаяся избушка стояла, словно маленькая скрючившаяся старушка. Пока дети шли, их осветил свет фар, дверца автомобиля открылась с каким-то странным щелчком. Среди этого удушья Тэхен и заметил такие же сапоги, в которых уезжал и его драгоценный учитель, поэтому, уже сорвался с места и на уставших, дрожащих от холода ножках побежал в теплые объятия своего самого драгоценного человека, сжимая чужую грудь и прикрывая глазки. И в ответ — мягкие, нежные руки стали гладить по несчастной головушке, но только голос был совсем другим, более высоким и звучным, намного моложе, чем был у Хосока. — Что же ты делаешь, мальчик? — спросил незнакомый офицер, сладко улыбаясь. Подросток вдруг отлетел в сторону и упал на снег вместе с уснувшим ребенком на спине. Перед ним были совершенно чужие люди. У одного из них на лице читалось безумие, у второго — печаль. И тот самый второй тут же выбежал из автомобиля, поднимая детишек на ноги и помогая устоять. В трясущихся ручках старшего, словно синичка, ютилось письмо, и юноша тут же его узнал, снимая с себя пальто и набрасывая его на костлявые плечики. — Вы те самые воспитанники Чон Хосока? — спросил капитан, подхватывая младших на руки. — Вы его знаете? — прошептал Тэхен, боясь посмотреть в глаза незнакомцев. — Ну конечно, — начал Чон. — Знаем, — перебил его Чимин, — он хороший человек! Я отправлял письма со своего адреса, так что вы сейчас в моем доме. Мой отец о вас позаботится. О, на глазах монстра родилась такая жуткая неприязнь. Он ненавидел, когда его так перебивают, а еще больше ненавидел, когда некто столь слабый выбивался из-под контроля, тем более после слов о смерти брата. Ученый ему не верил, и это было отвратительно, поэтому военный решил сыграть в новую игру, но свой ход он сделает позже, когда этот глупый студент окончательно ослабит хватку. А пока что пусть считает, что обдурил его. — Можно мне отвести их к себе?.. — прошептал младший, сжимая замерзшие руки мальчишки в своих. — Можно, офицер Чон?.. — Можно, — кивнул он. Тэхен окончательно перестал понимать, что происходит, лишь поддавался чужой воле. Их выстроили в линию на крыльце. И когда Чимин уже постучал в дверь, его тут же подхватили за руку, уводя подальше от милой избушки и брошенных деток. Капитан вел его к своему автомобилю, чтобы прижать к стенке, чтобы обнять и вновь ощутить жар мужского тела. Ученый не выбивался, но смотрел с какой-то копотью в глазках, и военному нравилось, так нравилось это. — Кажется, я влюбился в Вас, — прошептал монстр, целуя чужие щеки. — Ничего не говорите. Я не хочу знать Ваше мнение по этому поводу. — Тогда Вы и не влюблены. Вы просто неопытны и, как и всякий взрослый человек, желаете удовлетворения своих потребностей. — Разумно, только мне наплевать. Конечно, другого ответа никто и не ожидал. Студент видел, как горят глаза монстра перед ним и хотел смеяться, но отбиваться не стал. Они оба так и замерли, даря друг другу хищные улыбки, а в сердцах зарождалась собственная, уникальная связь. Безумная смесь любви и ненависти. Юноша сжал кулаки, чтобы не бояться, а солдат улыбнулся, уходя в сторону. Больше ему не хотелось думать ни о чем, а рядом с этим человеком мучительно было не думать. А сам Чимин, дождавшись, когда чудище исчезнет и уйдет в дом, скатился вниз по дверце автомобиля и закрыл лицо руками. «Что ты делаешь, чучело?» — прошептал он сам себе, чувствуя, как бешено бьется наполненное тревогой сердце. И тогда же этот красный свет заставил его тут же подняться на ноги. Подхваченные вьюгой, целый рой этих алых бесстрашных пчел мчался куда-то в лес. Ни одно насекомое не смогло бы выжить сейчас, так откуда же такое чудо?..