Louder than bombs

— Я пошутил, — прошептал на ухо Чонгук. — Жив он. Просто по документам умер, чтобы проще было. И от этого смеха сломал кости. Офицер кормил своего драгоценного гвоздями, чтобы вознести его в статус святого. И юноша, стоя на крыльце и пытаясь вдохнуть раскаленный воздух, смог лишь уродливо засмеяться, чуть ли не падая от этой новости. Военный привез его сюда просто потому, что пожалел эти тоскливые глазки, не пожелал падать в этот омут чужой печали и подарить свое собственное счастье, потому что капитану, никогда не знавшему родительской любви, показалось, что одинокое желание попасть домой и увидеть родных может заставить поверить несчастного, что отряд 731 существует для благих целей. Студент смог лишь впиться ядовитым взглядом в эту нежную улыбку напротив, но после — ледяной ужас. Юнги был жив, и это уже радовало, однако оставалось то самое болото внутри. Ради замерзших и испуганных детей еще сам недавно мальчишка не стал ничего говорить, заходя домой и тут же замирая на пороге. Его отец, голодный и измученный, сидел около печи, крутил в руках фотографию, из уст его лилась зимняя хриплая колыбельная. Ученый не выдержал и хотел уже броситься к родителю, как путь ему преградила тяжелая рука Чона. Последний сам сделал пару шагов назад и попытался привести обезумевшего от горя в чувства, а тот, собрав всю свою силу в один укус, вцепился прямо в предплечье, словно зверь дикий. Чимин замер от страха, закрывая прибывшим воробушкам глазки и желая сам похоронить в себе эти воспоминания. Но память тлела, линяла и таяла, кусками мяса отваливаясь наружу. Ад разрыва всего, что держало на плаву Чимина, у того пошла из носа кровь, стекая по бледному лицу и звонко падая на грязный, покрытый льдом пол. Офицер отбился от умалишенного старика только через пару минут, когда тот разрыдался и прижался к ногам гостя, словно тот был его последней надеждой. И тогда раздалась первая мольба. — Прошу, убейте меня, убейте, — прошептал с надрывом мужчина. — Без детей и жены я не хочу жить. Не хочу в этом мире. Убейте, мне духа не хватит. — Папа, я здесь… Но его уже не слышали. Чонгук не знал, что ему делать и по каким правилам играть теперь, поэтому лишь потащил мужчину в одну из комнат и, укутывая в одеяло, запер там. Тэхен смотрел на все это с неприкрытым ужасом, пытаясь понять, в какой же ад в таком случае должен был попасть его дорогой учитель и отчего же не одно слово, на которое он почти что молился, засияло ложью теперь, когда под куполом ночного зимнего неба все раны вдруг расходились, оставляя после себя уродливые трещины в душе каждого. Кровь продолжала капать, капель алая шептала звездам о вечном покое. — Неважно все это. Все умирают, и он умрет когда-нибудь. Отпустите это, — просто пожал плечами наконец пришедший в себя монстр. — Это жестоко, — прошептал подросток, теряясь среди чужой боли. И сейчас стало так наплевать, стало так спокойно, будто бы сердце глупое оледенело. Студент хотел вырасти из себя собственными силами, но не знал: судьба припасла для него сотни причин стать другим человеком, а то свое прошлое «Я» выбросить и никогда больше не возвращаться к нему. Забывая о своем грязном лице, ученый достал дрова и разжег печку, чтобы отогреть детей, замечая, что ножки одного из них спасти уже вряд ли будет возможным. А Тэхен просто сидел в сторонке и снова и снова читал письмо, в каждую строчку вчитывался. Слова причиняли боль и резали острее всех лезвий. Подросток проглатывал эту ложь и давился, мечтая уснуть в этой дивной сказке. Спасения не было, и мальчишке не нужно было объяснять это. Он должен был узнать уродливую правду и встретить ее без страха, чтобы не заплакать. Ведь он все же должен быть сильным, правда? А офицер этих мук вокруг себя понять не мог, ведь никогда не испытывал чего-то подобного. Люди — средство. «Бревна» — предмет. А «любовь» — запрещенное в идеальном мире понятие. Столько бед от нее, что и на пальцах не сосчитать, так может пора бы уже забыть о том, что такое чувствовать? Однако и дети, и этот прекрасный юноша забыть никак не могли, и в груди их ширился страх. Где-то вдалеке слышались крики похищенных. Каждый раз из таких вот малолюдных кварталов забирали кого-то, иногда заманивали, иногда насильно. Если бы не приказ, то избу бы эту разрушили давно уже, на куски разобрали, чтобы, сюда вернувшись, у братьев не осталось ничего, кроме веры в Великую Империю. Печь пыхтела, наполняя застывший во времени дом слабым теплом. Оледеневшие стены заплакали, затрещал старый пол, а за окном — красные глаза рыщущих диких зверей в форме солдатской. Чон помахал им рукой, одним своим хмурым видом показывая, что зайти сюда им никто не позволит по приказу столь уважаемого всеми верхними чинами капитана, ведь тот был настолько идеальной марионеткой, что и говорить об этом как-то неэтично, пошло — все превращается в похоть, когда речь заходит о политике. Дети уснули быстро, несмотря на холод и влагу, Чимин накормил их и попросил накормить своего отца, так как сам был не в силах даже посмотреть на него сейчас, такого измученного и раненого зверя. Ночи в декабре всегда самые темные и страшные. Стоило только отворить дверь, как другие солдаты, бродившие в поисках новых жертв по кварталам эмигрантов, уставились на хозяина запретного дома. Черный силуэт Чонгука не позволял им забрать студента, хотя в руках уже была тройка девиц, вешающихся на мужчин в шинелях, почти готовых на снегу раздеться и отдаться. И так работал этот жестокий мир. Вечный круговорот бессмысленных смертей. Ученый не хотел заканчивать так, ничего не сделав и ничего не открыв. Холодные руки, словно вязь в болоте, снова обняли его за шею, уводя в уже успевшую нагреться спальню и укладывая рядом с собой. Груз из трупов — так и лежали. Военный обнимал свое маленькое несчастье, потому что хотел узнать, что такое быть близким, хотел, несмотря на запреты Империи. В любом случае, все закончится печально: этот птенец в его терновом венке обязательно смертельно поранится. И все кончится. Пожар в их сердцах догорит. От этих мыслей влюбляться в этот тяжелый взгляд было чуть легче. Хотя, вероятно, так случалось, потому что Чимин был единственным, кто еще мог взять на себя смелость отвергнуть идеалы своего палача. И это нравилось, это манило. Господи, вот бы кто-то уже уничтожил безвольное сердце глупого капитана, пусть бы кто-то его смертельно ранил, чтобы он забылся об этом чувстве. Он был так печально счастлив, что прижал к себе молодое тело еще крепче и сделал вид, что засыпает. — Вчера мне приснился сон, — прошептал старший. — Где Вы поете гимн и держите гордо наш флаг. Это стало моей маленькой мечтой. Сделаете это для меня? — Конечно, — отозвался он, кривя душой. — Все, что угодно ради Империи. — А понимаете ли Вы, насколько прекрасна она будет, когда мы одержим победу над остальным миром? Представьте только: нет войн и печалей. Все сыты и довольны, а на планете нашей больше нет границ. И каждый волен быть там, где хочет. Может в небо взмыть, даже дальше неба. Разве не чудесно? В детстве я всегда мечтал об этом. — Вы говорите, что каждый волен быть там, где захочет, но ведь… — Думаете, не может быть выбора? Может, ведь выбор нашего сердца тождественен выбору нашего государства. Понимаете? — Государство велело Вам любить мужчин? — Спите сладко. Только сам юноша спать не мог и, дождавшись рассвета, вырвался из своего гнезда, накидывая отцовскую старую фуфайку и уходя поглубже в лес с изголодавшимся псом. Тот сразу же побежал ловить несчастных зайцев, а сам студент начал вновь изучать то самое дупло, уже не боясь ни зверей диких, ни таких же диких людей — под верхней одеждой кожу резал медицинский халат с отличительным знаком отряда смерти. Удивительно, что столь жестокая пытка ждала и животных, но уже в ином секретом месте, немного севернее фабрики смерти. Забравшись рукой в дупло, младший нашел еще несколько пчел, умерших еще совсем недавно, их крылья блестели и отливались алым, словно кровь венозная. Пройдя чуть дальше по сугробам, он заметил небольшой овраг, где подстреленная косуля жалобно плакала над своими детьми, а те прижимались к ней и странно пищали, словно умоляя жизнь вернуться в это бренное тело. Из раны бежали лепестки мака, и неожиданный человеческий гость уже хотел уйти и не смотреть на эту развернувшуюся лесную трагедию, как ноги его словно гвоздями прибили к земле. Прах начал бежать вверх, а сильные ветры подхватывали его, унося все дальше и дальше. Несчастная мать точно исчезала на глазах вместе со своим выводком, еще слишком маленьким, чтобы выжить. Это же и описывал тот обезумевший старик в печах, и теперь все происходило наяву. Жизнь увядала, забирая за собой все самое драгоценное. Только слезы хрустальные не истлели, падая на снег и его прожигая. Алая речка и черное море в небе. А в самом центре всего этого — новое тельце пчелы, еще живой и сияющей. В изобилии природных узоров терялась всякая логика. Умирало все то разумное, что еще осталось в слетающей с катушек голове милого мальчишки. Засмотревшись на это чудо и уйдя в свои мысли, Чимин не сразу же услышал выстрелы вдалеке, но, когда все же ушки его поймали эти страшные звуки, он тут же обернулся и увидел двух китайских охотников, обозленных на весь мир. Их хищные лица ничего хорошего не предвещали, поэтому, недолго думая, студент сломя голову побежал подальше, видя, как разлетались кроны деревьев, когда пули незнакомцев попадали в них. Милые березы наклонялись и плакали, жалуясь бессердечной земле на свою тяжкую долю, а ученый все прятался, забегая за железную дорогу и теряя равновесие. Мгновение — и тело кубарем покатилось вниз по горному склону, попадая в какую-то темную яму. Чимин со страхом открыл глаза, надеясь, что не угодил в чью-то нору. Было так темно, что пришлось зажечь завалявшиеся в кармане спички, и когда пространство вокруг стало зримым, раздался тяжелый вздох. Младший уперся ногами в железную дверь и тут же подскочил на месте, собственноручно отворачивая в сторону какой-то заржавевший механизм и проникая внутрь. Здесь китайские охотники, желавшие смерти всем, кто завоевал их город, конечно же, найти бы его не смогли, но все же больше интересовал вопрос, куда он попал. Зажигая огонь и медленно двигаясь дальше, он вышел в освященную рассветным солнцем комнату. Очевидно, он оказался в каком-то бункере, а, судя по картам, что там проеденные жуками и почерневшие от влаги валялись на полу, построен он был на случай Первой мировой войны. Щелчок — и новая спичка загорелась, позволяя увидеть скелеты, все еще объятые серыми льняными рубахами. Осмотрев всех найденных, юноша тяжело вздохнул, нашептывая себе же: «Старообрядцы, значит…» Таких людей часто боялись, особенно дети. Отец часто рассказывал своим сыновьям, как те хотели похитить Юнги из лодки, чтобы обратить в свою веру. Надеясь, что здесь не осталось никого живого, младший вдруг прокричал что-то невнятное, однако, получив в ответ лишь эхо, успокоился и решил походить здесь еще немного, находя написанные на латыни книги. На пожелтевших страницах по большей частью были выточены пером молитвы, в некоторых — летописи, но дальше — дневники, в которых совершенно точно были изображены и описаны те самые пчелы. Юноша начал вчитываться внимательнее, отбрасывая скрепленные ниткой листы в сторону и хватаясь за руки. Вера — убийство для науки, поэтому верить, конечно же не хотелось, однако все выглядело реальным. «С помощью божьего дара связывают тела кровью, и те, кого ужалила такая, навеки будут вместе. И истлеют вместе, вместе будут страдать и вместе любить. Жесток Господь, но таков он», — говорила клинопись, словно пытаясь свести молодого ученого с ума. Однако слова эти так и врезались в память. Конечно, было глупо полагаться на нечто подобное, однако другой надежды просто не было. И юноша схватился хотя бы за это, убегая подальше из этого странного места и надеясь сюда больше никогда не вернуться. Пока он был там, солнце успело укутаться в белые облака, из-за чего вновь земля и небо слились воедино.

***

Чон Чонгук ненавидел, когда все происходит не по плану, а еще больше он ненавидел, когда его не слушают и перечат. Словно ребенок, он хотел быть единственным владельцем правды и заветных слов, поэтому, видя молчаливый уход того, кого хотелось обнимать, сначала офицер разозлился, да так сильно, что уже приготовил в пистолете служебном пули для каждого, кроме себя. Однако после, посмотрев на свои руки, он вдруг опомнился и улыбнулся в желании разрыдаться. Такая странная смесь эмоций, такие неясные чувства. Отчего же никто не мог найти решение его глупой проблемы? Его учили убивать, подчинять и подчиняться, а не думать о том, как же бьется сердце, ведь это у людей происходит безусловно. Просидев так еще пару минут, капитан, наконец, поднялся, застегнул мундир на своем крепком теле и опоясал тонкую талию звездами, после — прошелся по спящему, но все еще удивительно теплому дому. Зайдя в комнату своего драгоценного, он начал вглядываться в книги, до дыр зачитанные, в письма, что ему посылали какие-то одинокие мужчины с признаниями в любви, и в вещи, старенькие, но все еще пахнущие своим хозяином. Подобрав с письменного стола платок с вышитой на нем фиалкой, военный всунул его в свой карман, надеясь, что теперь, что бы с ним ни случилось, у него будет возможность обмануть свое одиночество, представляя реальность такой, какой она могла быть только в его фантазии. Вернув себе вид монстра, Чон присел около обнявшихся детей и вырвал из рук подростка письмо, вчитываясь в эти испещренные фальшью слова и не сдерживая собственный смех. Неужели этому идиоту Хосоку настолько было стыдно признаться, что бросил он свой приют ради себя любимого? От такого беспочвенного пафоса захотелось крушить все вокруг, и милое чудище тихонько потрясло Тэхена за плечи. — Хочешь, я отвезу тебя к твоему учителю, пока твои братья будут здесь? Ты же умный мальчик, сам понимаешь, что здесь не пропадут. — А Вы?.. Вы… Хороший человек? — Нет, — вдруг замер офицер, но тут же отогнал от себя все мысли. — Нет хороших людей. Могут быть только дети хорошие, но я и таким не был. — Знаете, плохой человек соврал бы, — нежно улыбнулся младший. Что-то от этих слов в душе, в существование которой капитан даже не верил, вздрогнуло и не решилось больше появляться. Мальчишка перед ним улыбался так искренне, словно действительно не понимал смысл сказанных ему слов. Не солдату учить его, поэтому, снова разжигая огонь ненависти в себе, Чон еще раз осмотрел дом и, закрывая его на ключ, забрал его с собой, а подростка увез с собой. Краем глаза еще можно было уловить возвращающийся из леса темный силуэт, еле-еле волочивший ноги, однако старший решил проучить нерадивого, крикнув ему напоследок: — В наказание добирайтесь пешком. Будем Вас ждать. Тэхен прижал к себе руки, кутаясь в чужие теплые вещи и видя бегущего за ними юношу с добрыми глазами, однако ничего сделать не мог. И ему оставалось только надеяться, что его действительно наконец приведут к дорогому учителю. Память о нем бурлила, кипела, а сердце отбивало бешеный ритм. Даже щеки покраснели от приближающейся встречи. Вел офицер автомобиль неважно, поэтому иногда их заносило, но и это не могло сбить с прекрасных мыслей о таком прекрасном человеке. Ах, медом сладким обнимала надежда, тепло не позволяло потерять последние остатки надежды. Этот ребенок все еще верил, что, пройдя все испытания, можно получить самое настоящее вознаграждение в виде исполнения мечты. Сейчас его мечтой было увидеть своего Хосока. А капитан мечтал увидеть это искаженное ужасом детское личико. Ехали они достаточно долго, однако ни на секунду в глазках Тэхена не пропадал этот огонек, и офицер мог лишь ему позавидовать, хватая за руку и уводя дальше в бывший санаторий. Снаружи все казалось достаточно обычным: занесенное снегом здание, завернувшееся в уродливую кишку в человеке. Мальчик почти бежал, ускоряясь и замедляясь только тогда, когда на него строго смотрел монстр. Остальные работники с недоумением смотрели на эту улыбку, однако могли только плечами своими пожимать и идти дальше по холодным коридорам. Подойдя к двери, ведущей в подвал, Чонгук остановился и еще раз переспросил, хочет ли его маленький друг увидеть своего учителя. Ответ был выражен в каком-то бесконтрольном кивке, из-за чего военный с удовольствием открыл подростку дорогу в ад, жестом приглашая посетить столь красочное и животрепещущее место. Конечно же, ничего не подозревающий дурачок побежал вниз по лестнице со слезами на глазах, но остановился. Наступила дикая тишина, разгулявшаяся по сознанию обоих. Первая встреча за это время была ознаменована молчаливым криком. Мальчишка замер, замечая Хосока с детской головой в руках, а сам мужчина не смог сдвинуться с места, понимая, что сейчас сбывается его самый страшный кошмар. Тот, кому хотелось только врать о себе, стоял прямо перед ним и видел истину своими глазами. И только Чон решил похлопать, поражаясь этой маленькой феерии. Такая комедия — все легкие можно высмеять. Старший развалился на части от стыда, из рук его покатился этот мясной мешок. Тэхен хотел развернуться и убежать, но рука офицера толкнула его под ноги обожаемого учителя. — Я ненавижу тебя, — сказал младший по званию, глядя на это чудовище. — Я ненавижу тебя, Чон Чонгук. — Мило, — пожал плечами он. — Можешь ненавидеть, да только не я обо всем врал. А ведь он, несчастный, бежал к тебе, верил. Даже рассказал нам, какой ты великолепный банкир и прекрасный человек. Что же ты стыдишься, если все это про тебя? — Прекратите! — вдруг крикнул мальчишка, заслоняя своим маленьким телом все еще дорогого для себя человека. — Н-неважно… Все это ошибка!.. Правда?.. Эти глазки тут же устремились вверх, чтобы выискать какие-то слова поддержки, но у того, кто раньше клялся в вечной любви, внутри был только страх. И маленькому птенчику самому страшно стало от своей безмерной глупости, потому что он все равно, несмотря ни на что, продолжал верить, что плохих людей не существует. А солдат перед этими двумя верил в обратное, вернее, даже знал, что нет людей хороших, оттого и улыбнулся пуще прежнего, гордо задрал вверх подбородок и сказал: — А ты оглянись, олененок. Оглянись вокруг. Но подросток лишь отрицательно помотал головой, цепляясь за испачканное чужой кровью тело своего учителя и прикрывая вежды в надежде никогда больше не просыпаться от этого ужаса. Всюду — это за спиной и по бокам, а за ними мясные силуэты оторванных конечностей, сажа призраками черными стекала вниз. И теней здесь не было, ведь не было света, только печь периодически оголяла пространство, открывая свой грязный рот и чередуя языки пламени. Хосок прижал к себе ребенка и хотел разрыдаться, упасть на колени и молить о прощении у самого же себя, только толку в этом давно уже не было. Не было сил сопротивляться. — И что теперь будешь делать? — ласково пролепетал капитан. — Что будешь делать, зная, что детей сюда пускать нельзя? У всех пришедших несовершеннолетних одна цель. — Нет, — мужчина задрожал от этого безумия, делая шаг назад и вжимая голову ребенка в свою грудь. — Ты не посмеешь. — Посмею. Или хотите вместе отправиться в камеру? Ты только скажи, а уж повод я-то найду. Да и что тебе, такому жалкому, делать здесь? Так что, отправишься вместе с мальчишкой? — Что бы ни произошло, мы пойдем вместе! — крикнул Тэхен. Пальцы последнего крепко сжали ладонь старшего, ведь этот глупый-глупый потерянный был уверен, что его драгоценный учитель никогда и ни за что не бросит его в беде. А вот Хосоку сказать было нечего, и он сделал шаг назад. И вновь время замерло. От момента, когда на устах Чонгука, ненавидящего людей, родилась эта гнусная улыбка, и до того, как мужчина окончательно оставил своего подопечного без поддержки и отвернулся, — всего секунду, но она с болью вонзилась в разбитую грудь. Постепенно тепло исчезло из руки, осталась только пустота. Подросток обернулся назад и увидел перед собой испуганного и подавленного, а не того, к кому они так долго и мучительно добирались. Мальчишка резко развернулся лицом к монстру, в воздухе так и повис этот оледеневший липкий ужас. — Правильный выбор, коллега, — улыбнулся офицер, хватая мальчишку за плечи и уводя за собой. — Когда-нибудь я убью тебя, — прошептал старший. — Когда-нибудь мне хватит духу и я обязательно уничтожу тебя, Чон Чонгук. — Буду ждать. В этот момент Тэхен перестал мыслить и думать, только плакал, стирая свои смелые слезы. Предательство — самая страшная форма отчаяния. А солдату, ведущему этого ребенка в одиночную камеру, было так весело, точно дьявол отстукивал свои безумные ритмы по замерзшему внутри океану. Каждый его ненавидел, и от этого можно было оправдать свою собственную ненависть к другим, к жестокому миру, который никогда не был добр к самому военному. Поэтому последний и хотел сделать больно всем остальным. А художник, увидевший эту кровавую трагедию перед собой и услышавший, как слезы Хосока падают на пол, поклялся себе в том, что уничтожит это место хотя бы ради того, чтобы вычеркнуть его из своей памяти.

***

Чимин пробирался через сугробы, то и дело падая, то и дело теряясь, но ни на секунду не останавливая свой путь. Прошло уже несколько часов этого цирка, и в какой-то момент эта дорога в лесу превратилась в настоящую пытку. Не было возможности даже прокричать — сил не осталось. Но юноша не имел права останавливаться. Он попрощался со своим отцом, попрощался даже с теми детьми, наделяя их новыми именами и объясняя, что теперь они оба — замена для одинокого сердца его родителя. Студент самолично вычеркнул себя из чужой памяти, чтобы на семье не висел его собственный позор. Сжимая руки в кулаках, младший продолжал проговаривать себе что-то в голове, чтобы не сойти с ума и не потеряться, ведь вокруг на тысячи верст — слившиеся воедино небо и земля. Кровь из носа стекала вниз, замерзая и падая на корки объявшего снег льда. Деревья, разодетые в китайские похоронные рясы, шатались, иногда оголяя свои черные стволы, а рой алых пчел так и мелькал вдалеке. Постепенно, с каждым новым часом, темнело все сильнее, и быстрыми шагами ночь бежала вслед, да так рьяно, что хотелось уже сдаться. Но ученый не имел на это права, не мог позволить себе так просто остаться здесь и замерзнуть, поэтому, выкрикивая что-то охрипшим голосом, снова поднимался после падений, дрожащими руками унимая такую же дрожь в своих коленях. Но какой ни была сила воли, не все пределы человеческого тела можно преодолеть. Минута — и огни бывшего санатория показались в сторонке, пробил час, когда работников могли выпустить и впустить, минута в минуту, однако больше идти Чимин не мог. Он свалился в один из этих твердых сугробов, чувствуя, как мороз пульсирует в легких, превращая вены в свои льдинки, а душу — в айсберг. — Так и знал! — раздался неподалеку голос. — Потерпите, умоляю, не засыпайте! Теплые руки в меховых варежках тут же отодвинули смерть чуть подальше, приподняли несчастного и поднесли к губам фляжку с обжигающим душу алкоголем. Намджун пришел на помощь, словно маленький принц, решивший спасти розу от одиночества. И юноша слегка улыбнулся, встречая этот обеспокоенный взгляд. Художнику было больно смотреть точно осколки в глаза попали. Единственный, кто хотел сопротивляться, дрожал от холода и тоски, и мужчина не знал, как будет правильнее поступить: отвезти его обратно домой или забрать с собой, помножить страдание. — Что с мальчиком?.. — прохрипел младший. — Чонгук запер его в камере… Я не знаю… — Я убью этого человека. Раскаленное признание высекло свою печать на сердце, и Намджун на секунду замер, поднимая несчастного ученого на руки и унося обратно в лабораторию. На самом деле художник не верил в столь едкие слова, не верил, но хотел бы сам себя оправдать, хотел бы взорвать это место и себя вместе с ним. Жизнь никогда не дает тебе подарки, если родился, а каждая ее подачка может стать самым настоящим горем, каким бы счастливым ты ни был в момент ее получения. И мужчина думал о том, как все здесь загорится, запляшет в танце с самим Сатаной. Когда они почти дошли до первого поста, студент вдруг устало прошептал: — Я знаю, как уничтожить все здесь, — он поднял затуманенный взгляд на своего спасителя. — И если Вы не со мной, то сдайте меня этому монстру сразу же. Потому что я не остановлюсь. — Тогда я пойду за Вами.

***

— Как Вам удается это? — вдруг спросил Юнги, останавливаясь перед выходом из комнаты и глядя на широкую спину старшего перед собой. — Все просто, — слегка улыбнулся он. — Я просто давно уже убил себя. Юноша кивнул, понимая, что это за чувство, ведь некогда и сам он умер, чтобы стать совершенно другим человеком, чтобы помогать своему брату быть слабым, когда сам вынужден был быть сильным. Только, в отличие от Сокджина, младший не стоял на горе трупов своих товарищей, не восседал на троне своего отчаяния, питаясь ненавистью как целебной силой, способной двигать даже бездыханное тело в бой. Этого, конечно, новобранец еще не до конца понимал, но ясно видел, читал в каждой новой игре этого человека и поражался. Вчера солдатам удалось собрать не так много информации, однако это уже помогло продвинуться. Пока молодой человек таскал тяжелые бочки, он смог услышать разговоры остальных пешек мафии, обсуждавших какие-то странные эксперименты в полях неподалеку. Конечно, так просто навязываться было бы неразумно, поэтому незнакомец лишь вслушивался в шепот, считывал жесты и пытался понять, о каком таком «оружии» те вели речь. Пока что было точно известно, что Техасский институт в Остине причастен к разнесенному по плантациям праху, однако точно никто не мог понять, кому он принадлежит. Люди боялись, и это главное. Потому что страх всегда выдает самые удивительные тайны и вскрывает самые грязные секреты. Этих известий не было достаточно, конечно, однако подполковник впервые похвалил своего напарника. Сейчас же им нужно было быть на встрече с настоящей правой рукой клана. Как оказалось, этот человек — тот еще мужеложец и извращенец, не знавший границ в общении и отчаянно желавший причислить себя к какой-то светской американской богеме. Юнги не сразу же понял, зачем они так странно оделись, однако, узнав об этом, хотел уже засмеяться, но на самом деле был смущен такими новостями. Старшему было наплевать. Величайший актер тысячелетия, что еще тут можно сказать. Дорога до одного из особняков Остина далась достаточно легко: демонстранты отвлекали на себя все внимание. Протестующие то и дело ходили и кричали, хотели импичмента или хотя бы преждевременных выборов, пытаясь заполнить голодные желудки новой идеологией. Забавно, как политика становится настоящим оружием общества, бомбой. Юноша старался немного думать о проблемах Великой депрессии, не смотрел на разоренные здания банков, ведь что такое разруха и сам знал не понаслышке. Очутившись, в конце концов, в этом богатом здании, первым, что услышали военные, стали мужские стоны. И отчего-то глупый юнец подумал, что кто-то страдает, поэтому тут же навострил свои лисьи ушки, пытаясь выяснить, кто кому причиняет боль. Подполковник же, тяжело вздохнув и в сердцах поражаясь этой невинности, лишь дал подчиненному подзатыльник, заставляя выпрямить спину и идти дальше. Тот самый мафиози сидел на кровати без одежды, по его крепкому телу стекал горячий воск, тут же застывая малиновыми и белыми слезами на груди и руках, а две пассии находились сзади, разодетые в какие-то женские тряпки. Алый лоск постельного белья лишь показывал эту разницу в менталитете, и иностранцы замерли, приветствуя своего нового «хозяина». Юнги действительно был до смерти смущен происходящим, но держался стойко, глядя на эту похоть. Еще один молодой человек, смуглый, с длинными черными волосами, сидел на коленях и знал свое дело, продолжая эти развращенные действа. — Садитесь, что же вы! — проговорил мафиози на своем ломаном французском, словно пытаясь быть тем, кем никогда бы не стал, но после добавил на родном языке: — Присаживайтесь. Словно дурачок последний, подполковник не сразу же уместил свое тело на кресле, а подошел и пожал бандиту руку, испачканную в том, о чем молодому человеку рядом было бы стыдно говорить. Однако мужчина ничего не стеснялся, он давно уже забыл про это чувство, просто вытирая ладони о свою одежду и глупо улыбаясь. В этот момент новобранец подумал, что это конец, ведь подобное на их родине посчиталось бы знаком неуважения. Однако сам преступник лишь засмеялся, словно принимая в свою игру того, кто устранил его конкурента. — Так, говорите, хотите вступить в наши ряды? — спросил он. — Правда? — Верно, — тут же ответил старший, указывая на молодого человека рядом с собой и добавляя: — Мой переводчик. — Понял, — кивнул мафиози. — Я Феликс, младший сын Дона. Занимаюсь, так скажем, кадровой политикой, потому что умею щелкать людей. И вас двоих я тоже вижу прекрасно. В этот момент военные немного напряглись, но оба вида не подали, лишь вместе плечами пожали. Пассии бандита за его спиной немного растерялись, не зная, что им делать дальше, хоть сюда и часто приходили те, кого их партнер нанимал, проходя небольшое испытание: никто не должен был проявить каких-либо чувств и не должен был раскрывать подобные извращения. Пока что эти незнакомцы казались весьма и весьма спокойными, хотя американцу было и без слов ясно: в цветной Азии другой ход мыслей, и чаще они никак не связаны ни с речью человека, ни с его движениями. Вечное созерцание своего конца и своего перерождения. — Вы ведь любовники, верно? — вдруг засмеялся бандит. — То-то живете в одной комнате. И на корабле одном сюда попали. У вас там таких казнят, я знаю. — Вот ведь невежда, — на японском выдавил из себя Сокджин. — Мелкий, переведи ему, что я соглашаюсь, пока я не засмеялся. — Да, любовники?.. — неуверенно начал солдат. — Просто… Понимаете, на Родине не то, чтобы казнят, просто здесь, в Соединенных Штатах, можно следовать за мечтой. Это то, что сказал Ли… А от себя хочу сказать, что нам очень нужна эта работа, чтобы скрыться от преследования. Мы случайно выдали себя, хотя работали наемниками. Подполковник выглядел таким воодушевленным и проникнутым этими словами, почти пустил слезу, только вот сердце все еще гнило, видя, что Феликс перестает им верить, поэтому на всякий случай мужчина кивнул и взял мальчишку за руку, сплетая их ледяные от собственной лжи пальцы и умоляюще улыбаясь. Их история вызывала жалость, и те молодые люди, что готовы были еще недавно пускаться во всякий разврат, так и осели в своих пестрых одеждах, томно вздыхая и вдумываясь в то, как плохо, вероятно, жить на других континентах. Мафиози лишь пожал плечами, размышляя над этим и после поднимая взгляд обратно на них, произнося: — Так хотите работать на нас, чтобы скрыться? А что можете предложить взамен? — Свои таланты, — подполковник ответил самостоятельно. — Проверьте наши навыки в деле. О, эта игра нравилась Феликсу, ведь не было ничего интереснее, чем разбираться в людях и считывать их гниль. Вернее, так ему казалось, ведь на самом деле единственным, кто водил за нос абсолютно каждого, кого повстречает на своем пути, был бездушный монстр в теле Сокджина. Бандит поднялся и, виляя своим голым телом, спокойно достал из кармана блокнот, отрывая оттуда листок и вписывая разборчивым почерком нечто, что заставило солдата в сердцах возлюбить эту судьбу за такие подарки. Только увидев задание, Юнги и сам еле сдержался, не понимая даже: то ли это его командир так идеально просчитал все ходы, то ли жизнь действительно повернулась к ним белой стороной. Когда шпионы уже хотели покинуть пропахшую этой животной страстью комнату, их вдруг остановил тонкий голосок того самого смуглого юноши. Стесняясь и запинаясь, сжимая в своих руках колени мафиози, он вдруг решил проявить инициативу, говоря: — Если вы пара, то поцелуйтесь. Поцелуй никогда не лжет. — Действительно, — бандит погладил мальчишку по голове, уставившись на новых пешек в ожидании. — У нас в стране так не принято… — хотел уже было начать новобранец, но слова его потерялись в чужих губах, утонули в них. Военный целовал его умело, жадно, однако смущенный до смерти солдат, хоть и пытался, не мог ответить на такой же августовский жар. Чувствовать нечто подобное было слишком пугающе, и всю жизнь Юнги был одинок, так что, несмотря на все свои попытки тоже взять инициативу, мог лишь безвольно висеть в чужих руках, краснея и не понимая, как эта вязь малиновая могла порвать его сердце на маленькие кусочки. Все было пугающим, и все меркло перед мыслью о том, что его первый поцелуй состоялся с тем, кто уничтожил себя, чтобы не чувствовать вовсе. И от этого было больнее всего. Как оказалось, притворяться кем-то все же больнее, чем быть собой.