Louder than bombs

Взрыв — и глаза застывают от красоты, вечный побег в никуда. Именно в этот момент Чонгук понял, что существует, ведь не было ничего более доказательного, аргументированного, чем возможность созерцать, как человеческие тела разрывает всего лишь один маленький бочонок. На губах невольно засияла улыбка, и тело наполнилось каким-то ядом — настолько невероятно. Руки, ноги, глаза — все это разлеталось в стороны, скользило по снегу и превращалось в самые настоящие цветы зла. Этот ад звенел в медалях и стоял в ушах водопадом диким. Капитан впервые за долгое время получил задание по разведке, очевидно, из-за занятости остальных. Однако у офицера действительно были звериные навыки, настолько точные и отточенные, что становилось страшно даже смотреть на него в действии — от дрожи не сомкнуть в руках нож. Юноша сидел в окопе уже какое-то время, рядом с ним — пушечное мясо и еще два руководителя подотрядов, но по сути — такие же пешки. Главная роль уже была забрана. Премьер оголял клыки и готовился стать самим воплощением войны. Одно только печалило — сейчас в лаборатории могло происходить все, что угодно, а Чимин должен был принадлежать Чону полностью, и свою обиду на такую несправедливость военный решил перенаправить в эту операцию. Другие мужчины прижимали к себе оружие и тряслись от холода, словно крысы, никогда не знавшие, как жестока бывает зима. Чуть дальше располагалась китайская оппозиционная база, поставившая своей целью собрать оружие у своего населения и организовать партизанское движение ради уничтожения марионеточного государства под японским господством. Такая глупая идея, что хотелось смеяться. И сейчас одно из их мечтаний разгоралось в ночной тишине. Лес заполнялся криками. Чонгук выглянул, чтобы оценить ситуацию: первая из команд уже нанесла свой удар, уничтожив старую мельницу, в которой враги хранили запасы пищи, как доложили сопричастные. Тяжелый вздох — рука вознеслась в сторону, чтобы дать команду другому подотряду, дозволяя им начать движение вдоль леса и двигаться дальше на север, где, по идее, должен был быть небольшой загон. На самом деле, точных данных не было, как и не было известно, отчего подобное сопротивление было установлено на границе, и это действительно тревожило капитана. Мысли хаотично исследовали разум «бревен», а клыки вгрызались в оледеневшие синие губы. Услышав автоматную очередь, Чон тут же вновь развернулся, видя, как из соседней башни начинают стрелять по окопам: золотые звезды зияли ранами открытыми в темноте, и глухое эхо шептало горам вокруг о несчастье. Подобной наглости со стороны несогласных терпеть офицер, конечно же, не собирался, и уже хотел направить свой собственный отряд в обход, чтобы атаковать сзади, как вдруг почувствовал странную пульсацию под собой. Солдаты ждали приказа, смотрели на все это с широко закрытыми глазами и пытались вновь научиться дышать, когда пуля их впервые поразит человека. И только сам офицер думал о победе, не желая без нее возвращаться. Пробивая ледяную корку под собой тяжелым кулаком и начиная копаться в сугробе, юноша нащупал рельсы, дрожащие от чего-то приближающегося. Не успел Чон обернуться, как заметил этот ужас в глазах своих людей, уставившихся на несущиеся по горам пустые вагонетки. Никем не управляемые, они явно просто катились вниз, повинуясь воле природы и желая уничтожить противников. — В сторону, живо! — заорал капитан, скатываясь вниз и отдаляясь от своей первоначальной цели так далеко, как только мог. Тело болезненно приземлилось на камни, и на секунду время замерло, отбивая полночь с этой огромной луной в небе. Занятое облаками полотно точно из сплетенного безумия в голове художника, облака предательски расступались, оголяя все уродство этого мира. Стук колес о рельсы становился все громче и громче, и несколько солдат-смертников начали выбегать из башен, чтобы разобрать переданную им помощь. Эти горы так идеально отделяли границу, что, нарушь ее, можно было бы развязать новую войну — это Чонгук понял в тот же момент, когда некоторые его солдаты решили не слушаться приказов и бросились в безумный бой против самих себя. Достав из вагонеток тяжелые полевые пушечные установки, партизаны тут же начали заряжать их, стреляя в первый ряд тех самых умалишенных, решивших пожертвовать собой, ведь жертвенность ценится в нашем мире в сотни раз больше ума и самоуважения. Все ждут жертву, чтобы полюбить ее и поставить ее на свое место. Чон таким не был, и строить из себя несчастного, загнанного в угол не собирался. Как и жалеть тех, кто отправился с ним на это задание. Луна пыталась закричать, чтобы создать хоть какую-то иллюзию победы, поэтому, дождавшись, когда солдаты начнут перезарядку своего оружия, юноша отправил некоторых своих рядовых на самоубийство, наделяя их жизнь крайне простым смыслом — умереть героем. Пусть их матери считают так. Пусть так считает весь мир. В голове монстра каждый здесь был жалким и неразумным. Отключив всякую свою человечность, через чужие трупы капитан продвинулся ближе к лесу, чтобы двигаться уже через овраги около границы. — За Великую Империю! — успокаивали себя мясные тела, снова и снова набегая на будущих «бревен». Все шло даже более, чем прекрасно: за спиной еще оставалась дюжина готовых стать трупами, а в голове родился прекрасный план. И неожиданно Чонгук поднялся, поднимая кверху руки и заставляя остальных военных пронзить тьму белым флагом. Конечно, этим идиотам по ту сторону не хотелось вести войну, ведь каждый прекрасно знал, что она делает тебя бесчеловечным. Играть людьми всегда было проще всего, ведь их действия — давно уже продуманный кем-то ход. Предрешение судьбы и цикличность истории — все это и позволило офицеру попасть в плен. Чона вели через коридоры с гражданскими, очевидно, семьи всех китайских солдат тоже были здесь, прятались от японского гнета и не собирались сдаваться и умирать. Отобрав все оружие у своих врагов, партизаны отбросили всех их в старый подвал, на рассвете забирая капитана и привязывая его к стулу. Эти неудачники тоже хотели использовать страх и запугивание, думая, что они смогут разбить душу того, кто давно уже забыл, что такое чувствовать. Ноги военного закопали в снег, подливая на них ледяную воду и пытаясь выбить из него хоть какие-то секреты Империи, однако юноша лишь улыбался, даже тогда, когда его били со всей дури, тогда, когда его решили полностью облить на морозе водой. Поставив пленного на колени перед прорубью, остальные трое стали глумиться, предвкушая, как они изобьют еще мальчишку перед собой до смерти. Одной только силой воли раскрыв заледеневшие вежды, младший выплюнул выбитый зуб и задрал вверх голову, произнося: — Когда идете кого-то пытать, берите оружие, идиоты. В глазах первого «врага» в последний раз появился свет — монстр голыми руками выдавил их, снимая лезвие из собственного кулона на шее и разрезая горло стоящим рядом. Последний трусливо начал отползать от чудовища перед собой, но тот уже не знал пощады, погрузив чужую голову в снег и сломав «бревну» челюсть. Закрываясь этим еще живым телом, он добрался до первого поста, атакуя не знавшего ужасов ополченца. Вырвав оружие у напуганного мужчины, Чон без раздумий выстрелил ему между глаз, незаметно проскальзывая в здание. — Что за глупцы, — засмеялся в сердцах капитан. Перед дулом его ружья открылся прекрасный вид: женщины, кормящие грудью, и играющие рядом детишки, так и застывшие со своими деревянными солдатиками при виде врага. Внутри под ребрами разворачивался целый глухой оркестр. Никто и никогда не слышал мольбы запрокинутых резаных рук самого Чона, только Империя, позволившая ему быть сейчас выше этих «животных», так отчего же ему жалеть хоть кого-то? Выстрелив в свою первую жертву, военный тут же взял в заложники беременную, а остальных выгнал на мороз почти без одежды, заставляя во что бы то ни стало освободить остальных плененных. — Ах ты поганая тварь, ах ты мразь такая! — орала еще молодая девушка, пытаясь выбиться из чужих рук. — Да, — ответил на китайском солдат. — Кричи еще громче! Кто здесь у тебя, муж? Хочу увидеть его лицо, когда прострелю твой жи- Осколок вонзился прямо в голову, рассекая пространство от брови до подбородка, из-за чего капитан отскочил в сторону и вытолкнул нарушителя. Оглянувшись, офицер понял, что его окружили какие-то крестьяне, а не солдаты: в руках одни только палки да камни, разбитые бутылки и собственные надежды. Последние хотелось разрушить больше всего. Новый взрыв раздался со стороны улицы, а все вокруг начало рушиться. Кровь неприятно лезла в глаза и не позволяла нормально видеть. Юноша позволил себе на секунду подумать, что делать дальше, и тут же выбежал на улицу, собирая своих освобожденных солдат и не позволяя им заступить за границу. Там, на горе, располагалась китайская военная база, и каждый оттуда просто наблюдал за смертью своих граждан. — Никакой надежды нет, — засмеялся в голос капитан. Ему действительно было так смешно. Империя хоронила под его ребрами весь свой мусор, используя несчастного как собственный фильтр. И теперь, когда в голове осталось только это маленькое безумие, оное всегда остается после кровопролитных боев, Чонгук смог лишь высмеять всю свою печаль. Так весело, что остальные военные сами засмеялись, переглядываясь с искренним непониманием. Солнце начало восходить алым диском сзади, поднималось из-за снежного рая, чтобы наполнить этот жестокий мир своим безразличием, и даже облака, доселе мечтавшие сломать кости каждому посмевшему потревожить их печальный покой, расступались. Сзади Чона рождался по-настоящему тупой человеческий испуг. Отдав приказ разрушить остальное, он отвернулся и уже почти начал скручивать табак, как почувствовал, что в воздухе замер чей-то свернувшийся слюдяной крик. Обернувшись, юноша нахмурился: глупые партизаны выбирались из-за обломков своей базы, восставали сами и отчаянно ползли к японским солдатам. — Нам стрелять?.. — спросил один из подчиненных. — Нет, пусть скажут, что хотят. Может, только ради этого и жили, — улыбнулся старший по званию и скрестил руки на груди. Перед ним разворачивался спектакль. Отзвук обидной пощечины в детстве — такое чувство заполняло оплетенный кольцом лес. Мужчины и женщины, даже дети, не теряя надежду, начали выстраиваться в ряды и хвататься за руки друг друга. И крик их не знал границ. То ли они хотели, чтобы лавина накрыла эту оплаканную кровью землю, то ли желали просто вырвать из своих тел души, навеки прощаясь с миром. В любом случае, бессмысленные вопли слушать было неинтересно, так что Чонгук уже поднял руку, отдавая приказ о расстреле, как вдруг замер, вслушиваясь в такие же крики сзади себя. Несколько рядов все тех же ополченцев бежали навстречу, глупо полагая, что это сможет остановить монстра. Последний, конечно, не смог бы зарезать здесь каждого собственноручно, однако точно понимал, насколько безумным и отчаянным является этот шаг. Только такое предательство своей драгоценной Империи простить он не мог, так что на выдохе приказал расстрелять всех, становясь между своими дрожащими солдатами. Еще до начала операции он направил один отряд в лес, так что те уже подошли с заряженным оружием и выстроились в два ряда, готовясь защищать своего лидера от всего, что могли приготовить эти несчастные. Хотя тому, что живет ненавистью, нет смысла бояться тех, кто живет надеждой. В бою времени они оба проиграли бы. Наконец отдав приказ, офицер все же позволил себе закурить, глядя на огромное небо над собой, такое уродливое, точно Шагалом каким нарисованное. Напитавшись кровью и трупами, земля зарыдала снежными копьями, градом решив отбить души поверженных. Чонгук решил лично убедиться, что каждый, кто посмел противиться политике Империи, умер в муках, поэтому отстреливал еще дышащих под обезумевшие от мук совести взгляды своих рядовых. Никто не верил, что у человеческой жестокости действительно не было предела, но отсутствие границ внутри их главнокомандующего лишь доказывало это утверждение. Горе, умноженное на соленое море внутри. Увидев ту самую беременную женщину, Чон наклонился и ногой поддел ее личико. Открыв глаза, оппозиционерка начала плеваться в лицо своего врага, проклинать его на всех языках, а после и вовсе вывернулась и поползла по руинам, слабыми ручками пытаясь откидывать собственные страхи и печали. Огромное маковое поле тянулось прямо за ней, ребенок в утробе умирал и задыхался, и та, кто могла стать будущей матерью, лишь плакала. С каждым новым сантиметром ее надежда иссякала, а волк следовал за ней, медленно, кротко, словно выслеживая добычу. — Да умри уже просто. Зачем ты сражаешься? Зачем пытаешься, дура? — ласково улыбнулся военный. — Не на твоих глазах мне умирать, ничтожество. Хотелось еще как-то выхаркнуть из себя ядовитые слова, но умерла она раньше, чем младший успел разомкнуть уста. Тело окутала тишина, неприятная и грязная, словно кто-то погрузил военного в болото, заставляя хлебать гниль. Грудь сломалась под весом упавшего на него смеха, и Чонгук начал беспорядочно стрелять по трупу, а позже ударил сам себя по лицу, чтобы остановить это безумие. Обернувшись к своим солдатам, он увидел, как каждый хочет назвать своего капитана ничтожеством, но молчит, ведь такого приказа не поступало. И в этот момент сотни раз разбитое сердце, казалось, впервые сжалось и взорвалось громче, чем бомбы.

***

Каждый человек рождается свободным, однако сам Чимин чувствовал, что все в нем начинает отмирать от ужасающего чувства конца. В эту ночь он впервые остался без монстра рядом с собой, и нужно было радоваться, но слезы сами текли по щекам, а усталость оседала мешками под глазами. Его отчаяние натянулось на тонкую струнку, и своими действиями юноша лишь насиловал одну и ту же ноту костяным смычком. Он превратился в музыку, пытался поселиться в чужие горы и познавал, что такое обнулить себя. Руки предательски дрожали, по костлявой спинке бежали лезвия, и позвоночник точно пищал, словно крыса, желая вырваться из одинокого тела. Но ученый не мог отступиться. Это был его единственный шаг в будущее и единственная возможность сделать хоть что-то. Пугаясь каждого шороха, сам себя ненавидя, студент выуживал яд найденных пчел, собирая его в шприц и исследуя действие на собственной крови и на тех мышках, что сумел украсть из лаборатории в соседнем корпусе, и даже на предметах — письмах Хосока, что тот не поспел отправить тому, кого так беспощадно предал. Мысли никак не хотели идти, а сон тяжелел в голове, заставляя измученные глаза краснеть. Ночь подходила к концу, и поздний рассвет уже подал первые признаки жизни, вылавливая огонь из чужого сердца, чтобы загореться самому. От этой маленькой фантазии бледное лицо исказилось улыбкой, однако после слезы лишь с новой силой ручьями весенними потекли вниз по скалистым щекам. Маленькие соленые водопады среди равнин. Намджун вошел в покои с граненым стаканом теплого молока и присел рядом на кровати. Он видел, как мучительно изучается эта тайна, когда так отчаянно хотелось рыдать. И каким бы ни был сильным Чимин, ему тоже нужно было хоть как-то выражать свои эмоции, особенно здесь, в комнате своего личного монстра. В сердцах художник надеялся, что солдат погибнет на операции и не вернется сюда, но ведь все плохое всегда случается, когда не ждешь, верно? Вот и мужчина тут же оборвал эту мечту, похоронив ее где-то между тем, как его руки опоясали чужое тело в какой-то безумной сепаратисткой манере. — Успокойтесь, — ровным тоном сказал старший. — Все в порядке, просто дышите ровно. — Я не могу! Не хочу, не хочу!.. Пожалуйста… — надрывно выкрикнул ученый, прижимаясь к чужой груди и цепляясь хоть за какое-то тепло. — Нет… Вы правы… — У нас в любом случае нет выбора. — Верно. После этих слов юноша сам оторвал свои руки от крепких плеч и, залпом выпив молоко, принялся за новую работу. У него действительно не было выбора, потому что победить тех, кто хочет развязать войну во всем мире, кто хочет уничтожить всех живущих и сохранить свое элитарное место под небом, невозможно обычными способами. Если бы Чимин взял в руки оружие и расстрелял бы капитана, вероятно, единственное, чего бы он добился, — репрессий для других молодых работников. Если бы остальные военные подорвали бы какой-нибудь блок, лаборатория просто перестала бы его использовать. В данный момент в этом месте работало несколько тысяч человек, и крайне малый процент из них оказался здесь не по своей воле, еще меньший — сожалел об этом. Повторяя себе это как молитву, студент снова и снова пытался впрыскивать яд, однако никакого результата не наблюдалось. Намджун смотрел на это с жалостью, и мыслилось ему, как они подготовят взрывчатку и взорвут все здесь, сравняют это место с землей, несмотря на то, сколько здесь будет жертв. Пусть бы все даже погибли — не суть важно. Важно — уничтожить. Однако говорить об этом он не решался, думая, что его попросту посчитают идиотом. И младший продолжал извиваться на границах собственного рассудка. Тогда же, когда первые лучи алого солнца коснулись письменного стола перед ученым, одна из подопытных мышек решила сбежать прочь от своего безумного мучителя, проталкивая свое тело выше и забираясь на краешек банки, в которым их умудрились выкрасть. Хрупкий комок шерсти, словно решаясь на самоубийство, выпрыгнул на пол, падая на заостренные концы поломанного пола и несколько раз кувыркаясь. Художник уже подорвался, чтобы поймать ее, как вдруг замер. Вторая мышка, на которой использовался яд, неожиданно запищала, а на тельце ее образовались такие же ранки, как у ее сбежавшей подруги. Намджун все же успел перехватить подопытную и вернуть ее в этот маленький стеклянный домик. — Ясно, — вдруг прошептал Чимин. — Послушайте меня внимательно. — Вы что-то придумали? — спросил старший, присаживаясь обратно на кровать. — Мы введем одинаковый яд работникам и плененным. Пока что… Это на уровне догадок, но в таком случае ведь мы сможем уничтожить некоторых, даже не притрагиваясь к ним. Лаборатория каждый день проводит бесчеловечные эксперименты, отрубает руки, заражает кого-то бактериями и вирусами. Мне кажется, в таком случае будет два варианта развития событий. Либо, опасаясь за свою жизнь, ученые не станут трогать заключенных. Либо ученые погибнут вместе с ними. Я бы хотел, чтобы все выжили, однако… Отчего-то мне кажется, что не стоит надеяться на этот вариант событий. Мужчина слушал внимательно, думал об этом и даже видел этот вновь загоревшийся огонек в глазках напротив. Да только неграмотный, окончивший три класса сельской школы и кое-как научившийся читать в домах, где его просили разукрасить шелковые одежды для праздников и церемоний, художник не мог найти этому всему хоть какое-то логическое объяснение. Он понимал, что должен быть немного безумным, чтобы дойти до этого, но вместо каких-либо вопросов просто кивнул, соглашаясь с позицией младшего. Студент выдохнул с каким-то облегчением, даже улыбнулся, словно находя в этом панацею спокойствия. Оставалась только одна большая трещина в этом плане — неизученность яда. Пока что юноша понимал, что ему нужно будет придумать сыворотку, способную распространять свое действие на многих человек, а еще понимал, что у него может не хватить знаний для этого: он же не волшебник какой. Все эти мысли прервал звук подъезжающего автомобиля к озеру и этот гадко-сладкий голос. И тут же безумие накрыло половину души крылом. Ученый задрожал и начал метаться по комнате, понимая, что пришел его личный монстр. — Умоляю, заберите это, быстрее! — сняв с себя халат и закинув туда все свое оборудование, закричал Чимин. — Я… Н-ну… Старший немного растерялся, точно пугаясь самой возможности вновь увидеть Чонгука — от него в жилах кровь превращалась в свинец. Младший ясно увидел оголенное чувство страха перед собой, поэтому запихнул все прямо в руки своему союзнику и выставил его за дверь, а сам присел на стул и опустил вниз голову. О, капитан заметил этот стремительный побег художника, заметил и загорелся желанием прямо сейчас наказать своего драгоценного за столь необычные визиты. Всем ведь известно, кто приходит в ночи и на рассвете исчезает. И мысль о том, что этот гнусный мальчишка мог принадлежать кому-то еще, неприятной жижей внутри раскачивалась, как это бывает на болоте, когда некто шутки ради решил потревожить его змеиный покой. Чудище вошло в теплую, еще темную комнату, тут же заползая холодными окровавленными руками под одежды несчастного студента. Последний больше не сопротивлялся, лишь улыбнулся, чувствуя, как желание сломать эту шею и сжать в своих пальцах до месива это сердце превращается не в мечту, а реальную цель. Офицер, разъяренный событиями того боя, жаждал чужой крови, поэтому все свои поцелуи начал переводить в укусы, все прикосновения — в болезненные царапины и ссадины. Сила зверя в одном только затравленном жестоким миром ребенке — вот и весь страх. Чимин пытался мыслить трезво, но в разрубленной на сотни версий себя мысли так и не родилось ничего разумного. — Как думаете, почему люди сражаются? — вдруг спросил старший. — Отчего они ищут чего-то? И что они ищут? Почему идут в бой даже тогда, когда нет надежды? — Потому что все хотят оправдать себя перед смертью, — ответил юноша, глядя прямо в глаза своему ужасу. — Все хотят умереть как герои. — Какая разница, если мы все равно умрем? — Разница в том, что ты после себя оставишь. Даже смеяться расхотелось. Какая-то бессмыслица в духе русской романтики, нечто, смысла не несущее, но подающееся как главный деликатес. Такую жалкую правду о людях неприятно было проговаривать, еще более неприятно было слышать. И оба «любовника», как называло их это разгневанное утро, замерли, не решаясь двигаться дальше по спирали своей глупой судьбы. Чонгук был в бешенстве, ему не хотелось признаваться в том, что все те партизаны умерли от отчаяния, точно осознавая, что их крики уже ничего не изменят. Ведь не в его правилах все так упрощать. В таком случае его собственная победа тоже ничего не значила, а медали превращались в прах. — И не больно Вам жить с такими мыслями? — Мне просто больно жить, — рассмеялся студент, вздрагивая от собственных слов. Капитан понимал, что это, и сейчас ему думалось, что тогда, когда он сказал, что их мечты — отражение друг друга, он не ошибся. Они сами были зеркалами — такая вот судьбоносная встреча. Только некому было отполировать грязную поверхность. Чимин смотрел с этой вымученной ненавистью, и в глубине души, прямо под ребрами, в солдате зарождалось более глубокое чувство, нежели то желание физической близости и влюбленность. Он привык любить то, что хочет его уничтожить. И сейчас Чон начал привязываться к этому ничтожеству, а сам Чимин решил окончательно добить себя, поддаваясь смертельному поцелую, чтобы помочь капитану забыть о Намджуне. Ведь для самого ученого сейчас не было ничего важнее того самого яда.

***

У Хосока не было права на слово «быть» и не было сил на то, чтобы право иметь. Поэтому безвольной куклой он валялся на кровати, не выходя на работу сегодня. Иуда, распятый на кресте — вот и закончилась пьеса, антракт длиною в три последующих действия. Мужчина прижимал к себе тетрадь и хотел бы снова вывести новую ложь, однако не мог, оттого и так отчаянно хотел плакать. Только и этого закон ему не разрешал. Зная обо всем этом, художник не мог оставить коллегу, более того, он мог стать его единственным союзником, поэтому Намджун вошел в его покои даже без стука, оставляя за шкафом те самые образцы, укутанные в медицинский халат, а после присел рядом с несчастным и посмотрел в его затуманенные глаза, говоря: — Твоего мальчишку пока что не трогали, — начал он. — Может, тебе и тошно говорить об этом, но ты сам виноват. — Заткнись, — зарычал учитель. — Что тебе нужно от меня? — Хотел предложить сделку. Не успели слова выброситься навстречу ядовитому воздуху, как жизнь снова решила покрасоваться, показать свое жестокое мастерство. Детский мальчишеский крик заполнил коридор, и Чон уже не мог думать, подорвался с места и вылетел босиком, начиная бессмысленный бег за родным голосом. Его неожиданный гость помчался следом, но замер, когда они увидели, что тащат другого ребенка. Грязная мысль в голову закралась: а почему никто не готов был бежать за этим подростком? Почему никто не готов был отдать жизнь за него? Потому что он не так важен, как Тэхен? Потому что люди спасают только тех, кого любят, а на незнакомцев всем наплевать? Хосок схватился за свою голову, пытаясь отогнать этот малиновый звон из ушей, но тот лился гноем прямо наружу, убегал подальше из времени. Намджун видел эти муки и, чтобы вытащить коллегу из агонии, ударил его по лицу. В чувства мужчина пришел быстро, однако в этот же момент его тяжелый взгляд наполнился этим псиным одиночеством. Учитель развернулся и, не обращая больше ни на кого внимания, решил пойти и голыми руками задушить Чонгука, уничтожившего все до основания. И тогда художник, словно дерево тисовое, нанес свой второй удар, пихая товарища по несчастью в грудь и прижимая к стенке, говоря: — И что ты будешь делать? Так ты точно не спасешь ни свою совесть, ни того, кто тебе дорог. — И что ты предлагаешь мне? — Помоги уничтожить все это место, — прошептал мужчина, оглядываясь по сторонам. Честно говоря, сейчас было наплевать, за кем идти. Деньги перестали что-то значить, ведь за них нельзя было купить нового себя, нельзя было вымолить прощения, да и прощать себя совсем не хотелось. Чон был трусом, таким трусом, что его по праву должны были внести в какую-нибудь летопись для самых главных негодяев, поставить где-то на уровне с самим Богом по степени жалости к самому себе, ведь и этот идиот выдумал себе целый мир в качестве оправдания. Намджун не хотел даже слышать о чем-то подобном, просто ожидал, когда мысли в голове напротив улягутся и выдадут хоть что-то разумное. — И у вас есть план? — спросил он, делая шаг вперед. — Не сказать, что я его понимаю, но есть. — А тебе какой толк от этого? — улыбнулся солдат, подаваясь вперед. — Могу предположить, с кем ты там в сговоре, так у него-то есть причина. У меня есть. А ты что? В огромный океан боли кинули якорь, и мог ли он разрушить доселе такое мирное течение по кругу? Художник тоже скривил губы, не отвечая на этот достаточно простой вопрос прямо, но пожимая плечами. Вероятно, именно поэтому Хосок и не согласился, чувствуя странную опасность от того, с кем уже много раз успел посидеть на операциях. Доверять такому, как он, было бы глупо и наивно, так что учитель сам решил поговорить с Чимином — единственным, кто все еще не мог смириться со своей жестокой участью. А Намджун так и застыл, думая о том, что в этом мире действительно все похоже на игру, правила для которой так никто и не решился придумать. Однако все же его коллега оказался куда умнее глупого ученого, все еще доверяющего людям. От страха быть собой тот, кто бесстрашно расписывал смерть по картинам, вдруг глянул на свои руки, замечая эту странную предательскую дрожь. И тогда же и улыбка его стекла по лицу, падая воском расплавленным. — А действительно… Почему? — сам у себя спросил мужчина, пытаясь найти хоть одну причину сражаться на стороне тех, кто никогда бы не смог победить. В этот же момент коридоры заполнились уже настоящим криком Тэхена, немного приглушенным и скромным, словно даже такая мелочь могла бы потревожить остальных. Ведь мальчика учили быть благородным, вот и сейчас, когда его тащили куда-то в неизвестность, он думал о тех, кто смог уснуть в этом аду, а не о себе. Глупый маленький герой, не осознающий, что его никто не придет спасать — в душе еще тлела надежда на то, что Хосок хоть явит себя перед ним. Подростку и этого бы хватило. А тянули его к бешеным разъяренным собакам, чтобы узнать, как реагирует человеческий организм на страх и какой из наркотиков заглушает его полностью.

***

Сокджин выглядел разбитым и подавленным, почти мертвым, словно кто-то вырвал из его груди сердце и вставил вместо него огромный механизм. Мужчина чувствовал себя соломенным чучелом, призванным только улыбаться и позволять другим управлять собой. Юнги видел эту печаль в глазах старшего и не знал, как ему помочь, поэтому просто закрыл платком зеркало и попытался разговорить командира, однако в жизни тот был крайне немногословен, и это молчание лишь накаляло атмосферу между ними. Две кометы с безумной скоростью неслись в глаза, желая ослепить бдительность, однако солдат не был настроен убить себя раньше, чем сможет завершить задание, а посему по приходе в комнату остальных пешек мафии закинул ногу на ногу, в лице поменялся и стал напевать себе что-то противным голосом под нос, раздражая всех вокруг. Сам же новобранец просто с жалостью посмотрел на это искаженное маской лицо и взял оружие у своих неожиданных напарников, проверяя его и заряжая. А вот подполковник зря времени не терял, на своем крайне ломаном языке уже умудрился разговорить и пару раз вывести из себя остальных рядовых подчиненных Феликса, однако, видимо, американцы вообще любили начинать знакомство именно так, раз при выдвижении на задание они так породнились с военным, что даже начали травить шутки. Юноше было сложно понять это, поэтому он плелся сзади. Их миссия была достаточно простой, однако никто здесь, кроме двух иностранцев, разумеется, не мог понять, насколько же важны будут эти материалы. Мафия считала, что Техасский университет пытается тайно разработать новую формулу виски, чтобы продавать ее в различные бары Чикаго и нелегально отмывать деньги, однако исконно на этих землях стояло негласное правило относительно беззаконной продажи горячительных напитков: такое право принадлежало только двум кланам, недавно слившимся в один из-за свадьбы детей. Они все еще разделяли свое управление и не объединяли монополии на самые прибыльные части бизнеса, хотя на это задание, как выяснилось, пошло равное количество солдат с обеих сторон. Двигаясь по периметру поля и скрываясь там же, пешки разделились. Вместе со шпионами действовали еще двое, один из них немного смущался и краснел, боясь посмотреть напарникам в глаза, ведь именно он вчера заставил их целоваться. Это был забавный опыт, однако теперь молодому человеку было немного стыдно за подобный шаг. Да и знать, что они тоже видели его в развратном женском белье на коленях перед правой рукой клана — унизительно. Юнги, говоря по правде, тоже немного смущался такого знакомства, однако вида не подавал, анализируя территорию и вдруг замирая. Сокджин сначала хотел его отругать за это, однако, когда в глазах заискрилось, тут же оттолкнул младших в сторону. Целый рой алых пчел пролетел мимо. Замерев, разведчикам оставалось лишь надеяться, что насекомые, неожиданно появившиеся в декабре, когда должны были мирно спать, не станут нападать. Оглядевшись по сторонам, мужчина не заметил улья, из-за чего подобная встреча показалась совсем уж невероятной. Чудо пролетело мимо, но ослабило внимание. Шокированные рядовые мафии не сразу же смогли прийти в себя, попадая под обстрел. Тогда же новобранец, доселе вравший своему командиру, что стрелять не умеет, начал автоматную очередь с удивительной точностью и искусностью. А остальные, еще мало знакомые с подобным делом, топорно жали на курок, не глядя никуда и промахиваясь. Ким ждать, пока их застрелят, не стал и бросился в кусты, скрываясь в них вместе с Юнги и выходя к группе, с которой еще недавно они разделились. Те тоже видели нечто странное, однако не знали, что это были насекомые, с их стороны это походило скорее на красное облако. — Надо бы проникнуть в те… Не успел договорить Сокджин, как понял, что их окружили. Остальные тоже обернулись, замечая наставленное на них оружие. Казалось, этой встречи незнакомцы ждали больше всего, даже подготовились, раз сумели замаскироваться в своих ямах. Военный не ругал себя за такую нелепость, однако поднял руки и отбросил оружие, давая понять, что они сдаются. Напарники понимали, что шансов у них убежать уже нет: дальше по дороге — только поле чистое на несколько верст. — Что мы будем делать?.. — спросил на корейском юноша. — Кто знает, — спокойно пожал плечами мужчина, успокаивающе улыбаясь и вновь начиная строить дурачка.