Louder than bombs

Про кино любят говорить, что это возведенная в экран воля господствующего класса. Юнги никогда не понимал, что это может значить, но сейчас, оказавшись привязанным к стулу в пустой комнате с одним только горящим на стене экраном, казалось, он впервые осознал, что такое бояться света. Глаза резало, вырезало вытинанку из его одинокого сердца. И как бы ни старался солдат не бояться, его руки все равно дрожали, а дыхание само себя повторяло в удушье, превращая легкие в одно огромное дерево из ртути. Юноше надели на глаза расширители, не позволяя моргать и периодически закапывая туда что-то, от чего хотелось только плакать и кричать, мерзкая жидкость, глаза смачивающая, даже пахла отвратительно. На экране перед ним мелькали странные пугающие картинки, черно-белая пленка не позволяла уловить хоть что-то, однако после появились лица, среди которых он со страхом и каким-то неверием признал собственного брата, такого далекого и родного. Хотелось повернуть голову и укусить стоящих над ним незнакомцев, однако военный мог только смотреть вперед, не смея сопротивляться и унижаясь все больше и больше. Фотографии бывшего санатория, подготовленные для кого-то клетки и странные печи, напоминающие вулканы — вот-вот разгорится до катастрофы. Пока что новобранец понимал только то, что они разделены с Сокджином, а комната, в которой его заперли, находится в самом университете: он чувствовал, как их везут в автомобиле после того, как тупым ударом был отключен на пару часов. Самым страшным пока что являлось то, что он видел различные шприцы и неподписанные бутылочки. Руки ученых, словно тучи в ясный летний день, нависали и не позволяли увидеть хоть что-то, кроме огромной правды перед собой. — Вы знаете, что это за место? — спросил один из них. — Ты ведь японец, да? Признавайся. — Нет, — спокойно ответил он. Мужчины переглянулись, друг другу о чем-то прошептали и засмеялись в унисон. Тогда же пальцы одного из них схватились за иглы, поднося их прямо к глазам. Юнги убеждал себя, что ему не страшно, убеждал и повторял про себя это снова и снова, даже тогда, когда тяжелый удар пришелся на тыльную сторону ладони. Комната заполнилась хрустом, загремела вечность. Один из ученых, желая как можно больше крови своим врагам, сжал в руке металлический прут, периодически стуча им по своей ладони и злорадно улыбаясь. Не успел солдат оправиться от этой боли, как наступила новая. Под язык ему ввели какую-то странную жидкость, из-за чего веки потяжелели, безумно захотелось спать. И младший уже начал покачиваться, да только глаза закрыть было невозможно, как и невозможно сосредоточиться: его продолжали будить и избивать, из раза в раз до тех пор, пока какие-то молоденькие девушки не принесли новую катушку с фильмом. Картинки странного лагеря, напоминающего тюрьму, резко сменились фотографиями трупов, короткими записями убийств и расчленения. — Отвечай, — вновь сказал один из незнакомцев, не позволяя уставшему, опьяненному наркотиком мальчишке опомниться. — Вы занимаетесь шпионажем? — Нет, — обессиленно проговорил солдат. — Мы… Мафия… Клан… Думали, вы алкоголь… Разра-… Язык болезненно путался, падал вниз и безвольно болтался среди десен, точно вздувшийся шарик. В какой-то момент новобранец почувствовал, как его тело пульсирует, даже услышал, как в груди слабо бьется сердце — от этого захотелось выблевать его напрочь, опрокинуть собственное тело навзничь и не вспоминать о нем. Очевидно, ему не верили, пытаясь выбить правду всеми возможными средствами, даже говоря зачем-то, что все его напарники сознались, однако на такое заявление юноша лишь посмеялся: у него был только один сослуживец, и он скорее прокусил бы сам себе вены, чем признался в том, кто он есть — актеру всегда сложнее снимать маски после триумфального шоу; поэтому младший четко знал, что все это строится лишь на догадках. Часы все тикали, заползали в уши, и казалось, что еще немного — и голова точно лопнет от этого молчаливого крика. Незнакомцы бесились, не зная, как им еще заставить пленного говорить. В конце концов, они просто сдались, оставляя его в таком же связанном положении и все еще под действием морфия, из-за чего даже зрачки обленились, растекаясь по всей площади радужки и загоняя в легкие сугробы того самого родного Харбина. Про фотографию своего же брата солдат забыл так быстро, как и потерял счет времени, проведенного в одиночестве. Только через несколько часов, как показалось самому заключенному, к нему, наконец, пришли вновь, отрывая от скрипящего стула и уводя в странную комнату, отдаленно напоминающую палату в советских психбольницах, туда же вскоре согнали и Сокджина, продолжавшего играть идиота несмотря ни на что. Остальных американцев практически выволокли, скидывая в одну кучу и странно зыркая на стоящих на ногах военных. Подполковник быстро это понял, поэтому, простояв еще парочку минут, тоже упал к остальным, взглядом одним приказывая поступить подобным образом и юноше, но тот задрал вверх голову, делая шаг назад и сваливаясь на колени. Над ними был огромный пчелиный рой, источавший удивительно сладкий запах, совсем не похожий на тот мед, что иногда можно было выкупить на вокзале. Старший тоже оглянулся вверх и подавил в себе все чувства, чтобы сказать одно простое: — Успокойся. Не думай об этом. Смотри на меня и не думай. В этот же момент первые особи начали слетать со своего дома, усаживаясь на лицах незнакомцев, заползая к ним под одежды и замирая на ранах. Юнги закрыл глаза, чтобы точно не бояться, однако то и дело встревоженно раскрывал вежды, пытаясь убедиться, что на нем еще не сидит слишком много пчел. Лицо мужчины напротив уже было полностью ими забито, из-за чего тот слегка усмехнулся. В голове Сокджина были только мысли о том, что теперь та маска, что он надевал на свои задания, появилась в мире материальном, чтобы напоминать ему о том, что за все на этом свете нужно платить собственной душой. Честно сказать, страха в военном не было совершенно, но была усталость. В те минуты, пока насекомые осаждали тела, всем вдруг вспомнился дом. Киму — то холодное пространство у речки, когда родители еще его любили и не решались даже кричать на свое золотце. Тогда еще мальчишкой он подумал, что станет для них гордостью, и отец прошептал ему на ушко: «Всегда можно пойти в армию и получить награды». Только, вернувшись в окровавленном мундире, не почувствовал солдат тогда ни ласки, ни чести, только упал на колени и разрыдался, чувствуя, как сами стены рушатся вокруг, желая перерезать горло тому, с кем уже распрощались. А младшему вспомнилось детство, когда его выкрали и увезли в лагерь, посадили в темную комнату и начали издеваться, упиваясь чувством чужой агонии как ромом на пиратском корабле. Да только после воспоминания каждого начали смешиваться, тлеть и исчезать, и в какой-то момент подполковник резко раскрыл глаза, чувствуя, как теряет какую-то часть себя и получает взамен нечто новое, еще более одинокое и напуганное. Алые пчелы не собирались отступать, залезая даже в рот и уши, после чего раздался крик, и Сокджин действительно не понял, кому конкретно он принадлежал. Из-за наркотиков в своей крови боль казалась какой-то мимолетной, прозрачной, а все звуки вокруг смешались в одно единственное жужжание — точно пожар внутри барабанных перепонок. Юнги не помнил, в какой момент потерял сознание, но глаза открыл свои так резко, как только мог, оглядываясь вокруг и видя перед собой все те же лежащие тела. Первым делом новобранец осмотрел свои руки, замечая покрасневшие ямочки с торчащими жалами и лишь после обнаруживая такие по всему своему телу. Осмотревшись еще лучше, юноша понял, что они здесь совершенно одни, словно оставленные догнивать. Странная пульсация в ушах не позволяла мыслить трезво, поэтому младший наклонил голову и пару раз ударил себя около виска, выталкивая застрявшую внутри пчелу и тут же подлетая на дрожащих ногах к своему командиру. — Очнулся? — прошептал он, открывая один глаз. — Это хорошо. — Что происходит? — на выдохе произнес военный. — Я не понимаю… Остальные… — Не дышат. Привыкай к запаху трупов, если хочешь жить. Мужчина постарался подняться, хмурясь и по-животному скалясь. Один тяжелый вздох, разделенный на двоих, — и тяжелые думы начали заполнять протрезвевшую голову. Насекомые вверху их двоих не трогали, но пожирали тела напарников, заполняя бесцветные брюшки венозной кровью, а та расползалась вокруг, попадая на одежды. Ах, вот бы сейчас оказаться в тех самых местах, где течет ледяная река, полная слез, где деревья низко-низко наклоняются и целуют ее гладь, не боясь свалиться и умереть в этом самом поцелуе — увядающем чувстве вечности. От этой мысли по лицу побежал холодный пот. Это были не его воспоминания. Никогда подполковник не был в этом месте, и никогда у него не было брата, любовь к которому неожиданно поселилась в сердце. — Ты… — приходя в чувства, начал старший. — Вы тоже?.. Я… Странное чувство… Кивок — и новый танец взял свою роль. Военные еще пару секунд посмотрели друг на друга, а после Сокджин ударил себя по ноге со всей той силой, что осталась в кулаках после тех пыток. Юнги тяжело вздохнул, чувствуя на себе тот же самый удар и окончательно теряя связь с реальностью. А вот командующий понял все быстро, хоть это и было невероятно: они оба были связаны между собой. Пока что можно было сказать, что они связали собственную память и чувства вплоть до разделенной на двоих боли, однако об этом думать было некогда. Подполковник поднялся на ноги и тут же начал осматривать забитые настежь окна, чтобы найти хоть какую-то лазейку — безрезультатно. Его руки царапались, а сердце бешено билось, и старший, привыкший игнорировать любые увечья, понимал, что получает их только через вздохи своего подчиненного. Выход отсюда казался все более нереальным, однако оба военных понимали, что, не вернувшись с разведки и к Феликсу, и к Империи, ничего хорошего ждать их не может точно. А теперь, когда нечто странное, абсолютно безумное и фантастическое случилось с ними, вернуться было их долгом. В такой безысходной ситуации Юнги мог думать только о брате, однако старался каждую эту свою мысль подавить где-то в утробе: не хотелось, чтобы и его напарник знал об этом. Подполковник решил действовать неразумно, набирая в кулак силы и тут же начиная стучать им в дверь, чтобы привлечь к себе внимание. Очевидно, ученые института и не подозревали о том, что кто-то мог выжить, поэтому забегали по коридорам, захлопотали и даже успели посмеяться. Спрятавшись в уголке, военный дождался, пока в комнату войдут первые ученые, сталкивая их с ног. Младший же, быстро сообразив, подтолкнул лежащих прямо к поедающим трупы пчелам на растерзание. И тогда пространство и время познали, что такое ужас. Им пропитался уголочек этой комнаты. Пчелы кусали и издевались над своими хозяевами, заставляя их застыть. Остальные работники постарались закрыть двери, однако своей звериной силой мужчина им это сделать не позволил, выхватывая оружие у одного из охранников и тут же забирая новобранца под протекцию своей широкой спины, чтобы и тому не смогли навредить. Взяв в заложники слабенькую медсестру, они продвигались вниз по коридорам, встречая даже полицейских и федеральных служащих. На самом деле, Сокджин прекрасно понимал, что они не нападают вовсе не из-за приставленного к виску пленницы пистолета, а из-за чего-то, что понять пока что солдатам было не дано. Старший действовал быстро, однако еще быстрее пчелы разлетались вокруг, наполняя темные коридоры алым светом. Познавших сладость человеческой плоти, этих монстров было уже не остановить, и работникам оставалось только отчаянно запирать окна, не позволяя этому рою выбраться наружу и уничтожить город. Во всяком случае, так думал подполковник, когда они наконец смогли покинуть здание. — Они ничего о них не знают… — вдруг сказал Юнги, вздыхая. — Почему? — А Вы посмотрите под ноги. Глаза свалились на землю, пробежались вокруг и остолбенели. Красные песчинки валялись на земле, умирая и даже не пытаясь противиться смерти, что от пчел наблюдать можно было, конечно, разве что в сказках, а на деле твари были живучими, чего нельзя было сказать об этих. Их брюшки, наполненные кровью, постепенно теряли свой блеск. Женщина закричала от страха и вырвалась, тогда же шпионы и сорвались с места, убегая через почерневшие заросли и оказываясь на шоссе. Заполненная демонстрантами дорога собрала в себя все печали, скрывая иностранцев в колорите безработных и протестующих. Где-то между криками о всепоглощающей бедности и парадом бесчестья солдаты и спрятались, смешались с толпой, отдаляясь подальше от института и безвольно падая в каких-то трущобах между домами. Расположившись по обе стороны от каменных домов с соприкасающимися крышами, военные устало выдохнули. Чувствуя чужое беспокойство, мужчина вдруг улыбнулся: — Да все будет нормально, не переживай. Только Юнги прекрасно знал, что он лжет, ведь теперь одиночество этого человека стало всеобщим достоянием. И оттого от такой хрупкой поддержки всем хотелось горько смеяться — такое отчаяние и не описать словами.

***

— Можете еще раз объяснить? — спросил Намджун, скрещивая на груди руки. — Это немного трудно понять, знаю… Но я выяснил, что эти насекомые каким-то образом изменяют состав нашего организма, что-то вроде стремительного его разрушения, — Чимин посмотрел вниз, сжимая в руках шприцы. — Этот яд обладает уникальными свойствами, однако во многом это касается некого фантомного проявления чувства двойной боли. Знаете, иногда близнецы, являясь людьми разными, могут на физическом уровне ощущать боль друг друга. Здесь примерно тот же самый механизм. Мужчина скептически покачал головой, все еще не понимая, каким образом юноша собрался менять ход истории с помощью столь фантастических трюков, однако художник видел эту уверенность в чужих глазах и движениях. Мальчишка перед ним быстро менял оперение, превращаясь из птенца в изящного лебедя и становясь с каждым днем все сильнее и сильнее, да и казалось, что он действительно знает, о чем ведет речь, раз его пальцы с таким трепетом сжимали сделанную им сыворотку. Конечно, этого было слишком мало, так ничтожно мало, что хватило бы не более, чем на пять человек, поэтому все же какая-то печаль проскальзывала внутри разбитого сердца, однако ничего больше у них не было. Идти против тех, кто монополизировал науку и военную мощь, было так безрассудно, и младший все еще не мог понять, отчего же человек перед ним хочет следовать за этой истиной. Однако спрашивать было бы странно: ни один нормальный никогда бы не поддался соблазну получить деньги за жестокие эксперименты над несчастными людьми. Во всяком случае, так думал студент, и на губах его рождалась скромная улыбка, когда он думал, что у них впервые появилась хоть маленькая, хрупкая, но надежда. И это заставило его по-настоящему улыбнуться впервые за время работы здесь. Намджун такой спеси молодой понять не мог, так что только отвернулся, вглядываясь в искусанное тело юноши, глядя на эти покрытые ссадинами руки и про себя усмехаясь. Впервые он видел такого глупого и талантливого ребенка одновременно. — Он часто насилует Вас? — спросил старший, отбирая шприц из чужих рук. — Просто ответьте, я не стану осуждать. Однако Чимин мог лишь смутиться, теряясь от этой тишины между ними, от этих слов и от собственной гноящейся памяти. Каждый день он оказывался наедине с монстром, и каждый день этот монстр его пожирал, ничего не отдавая взамен. Это было не тем, что обыденно называют «изнасилование», это было даже не болью. Скорее уж мучением, ведь Чонгук просто сжимал чужое тело до такого состояния, в котором ученый сейчас и был. На самом деле, можно даже сказать, что все было невинно для такого сумасшедшего: Чон не желал кого-то в ключе похоти и разврата. Он перешел на новый уровень в своем видении ужасного, поэтому просто целовал, так болезненно, цепляясь за кожу зубами и оправдывая все это гадкими словами. И студент мог только терпеть. — Часто? — снова надавил художник, приближаясь к чужому лицу и окутывая его в свои огромные теплые руки. — Нет, — соврал он, вымученно улыбаясь. От такого заявления мужчине захотелось смеяться — вот ведь глупость! Словно глаза не видели, как по открытым рукам несутся диким ирисом ссадины, как кровоподтеки под глазами становятся кораблями, сами себя уничтожая в «Норд-Осте». Кровавое месиво из попытки ребенка стать сильным; его характерная детская глупость, выраженная в страхе рассказать другим о собственной боли. Глупый мальчишка так отчаянно убеждал себя, что все в порядке, что, когда у него появилась возможность излить душу, он ее упустил. Намджун настаивать не стал, пожимая плечами и говоря: — Тогда, вероятно, Вам это нравится. — Нет, — все также улыбаясь, ответил младший. Тишина повисла грязной слюной между ними. Студент явно смутился и расстроился, оттого никак не мог найти в себе новые силы, чтобы говорить, только забрал из чужих рук свой шприц с выведенной сывороткой и отложил его в закрытый ящик своего стола. Старший зачем-то протянул руку, словно желая получить ключ, однако Чимин реагировать на это не стал, пряча его в своем кармане и молча указывая союзнику на выход. В душе что-то перевернулось, вывернулось наизнанку, из-за чего больше не было невозможно дышать. — Если Вам будет одиноко, всегда можете обратиться ко мне. Просто сейчас нет настроения, так что говорю грубо, сами понимаете. — Понимаю, — кивнул ученый, обнимая себя руками. «Такой глупый ребенок», — только и подумал художник, выходя из лаборатории и отправляясь на новую операцию рисовать каждое действие хирургов. Интересно, в словариках этих «наука» помечена как нечто положительное? Если да, то стоит ли какому-то там идиоту Киму менять этот мир? Конечно же, нет — так очевидно. Мужчина поклялся себе в смерти Чонгука, однако во многом сделал это импульсивно, а теперь все же немного сожалел. Для начала он решил выяснить, какие же перспективы могут быть у него самого со смертью капитана, за миловидным личиком которого управляющие не видели никого другого, тешась тем, кто готов им прислуживать во всем, окуная руки по плечи в крови. Улыбнувшись сам себе, он вдруг развернулся, решив навестить Тэхена и зарисовать его травмы, как это просили сделать еще пару часов назад. Путь к подростку был не такой уж и долгий. Несколько шагов вниз по лестнице — и маленькое чудо, поджимающее под себя искусанные собаками ноги уже было перед ним, не решаясь смотреть в глаза своих мучителей и обнимая окровавленные коленки. Хотелось увидеть его полный ненависти и печали взгляд, заставить его плакать, ведь, видимо, только такую жестокость ценили тут больше всего. Намджун решил для себя: если ему понравится, то все его сомнения насчет плана Чимина будут оправданы. Проблема ведь не в отсутствии у мужчины понимания действия той самой сыворотки, а скорее в том, что он не знал, чего хочет от этой жизни. И, возможно, хотел он вовсе не справедливости, а денег и безбедной старости, где его таланты признает даже каждая шавка. — Знаешь, Хосок боится сюда заходить, — начал старший. — Ему стыдно перед тобой. Простишь его? — Я давно уже простил учителя, — прошептал он. — У него были свои причины бросить меня… Неважно, что со мной случится, если это поможет ему. — А, — художник чуть улыбнулся, начиная зарисовывать обглоданные ступни. — Забавно. Ты так его любишь? Или, может, он просто оставил внутри тебя слишком серьёзную травму, из-за которой тебе так хочется быть героем и жертвовать собой? Мальчишка отвечать не стал, опуская голову на коленки и закрывая глазки. Всегда ли воздух был таким тяжелым? Всегда ли так отчаянно хотелось плакать, как на иконах рыдают изображения? Потому что сейчас он мечтал только о том, чтобы его распяли на кресте, чтобы вырвали все органы и оставили бездыханным среди остальных детей, все еще верящих в сказки. Думая об этом, Тэхен хотел бы признаться, что не злится, и он не злился, в общем-то, он был так сильно влюблен, что не мог ненавидеть своего опекуна. Поэтому он и ненавидел сам себя. Краски быстро ложились на бумагу, выражали свое молчаливое согласие с этим гниением, и с каждой этой раскаленной секундой Намджун все больше убеждался, что врал себе, когда думал, что ему стыдно рисовать нечто подобное, что он предал свой талант. Однако если предал однажды, разве можно уже отмыться? Во всяком случае, не в данной ситуации, следовательно единственное, что мог сделать мужчина, — спросить у себя прямо, чего он хочет. И внутри него — отзвук монет. Пустая культура слов. — И тебе совсем не страшно здесь быть по вине своего учителя? — напоследок спросил он, поднимаясь и глядя на замерзшее тельце. — Раз так нужно… Тогда не страшно… — Вот идиот, — он огрызнулся. — Думаешь, жертвуя собой ты чего-то добьешься? Никому не нужны такие, как ты. Ты ничего не изменишь, даже если сдохнешь ради своего любимого Хосока. Потому что ради тебя он сам никогда бы не пошел на нечто подобное. — Думаю, Вы говорите не со мной, а с самим собой сейчас. Поэтому и отвечать не буду. А Тэхен-то оказался смышленым и в меру смелым, просто отчаянным. Распсиховавшись от дрожи в собственном сердце, старший просто ушел обратно на операцию и стал с особым остервенением рисовать все новые и новые линии, пока краска красная не закончилась. А перед ним — размозженное на операционном столе тело несчастной девушки. Кто-то решил посмотреть, что же с ней будет, когда внутри у нее начнут гнить все органы, и теперь все стало известно: будет разбитый ужас. После этого искания художника не закончились, и он решил пройти к Хосоку, чтобы и там показать всю свою гниль, отразиться в чужих глазках монстром, да только замер, не решаясь двигаться дальше и замечая, как руководители отделов засели за чайной церемонией, сообщая результаты своих работ и по-светски беседуя. Чонгук выглядел таким элегантным, сдержанным, явно выделяясь среди остальных уже постаревших, обрюзгших мужчин, нажравших свои пуза и спившихся до покрытых сеточкой малиновой щек. Конечно, ведь никто из них не был военным, в отличие от капитана Чона, не знавшего в своем мучительном очаровании усталости. Намджун припал к стене и начал вслушиваться в разговоры, мечтая сейчас оказаться на том же месте и тоже вот так вот размышлять о Великом, о том, что такое «право» и какой должен быть «закон» в идеальном государстве. Только в теориях позитивного и естественного он, конечно же, знал исключительно соматическое — смерть, жизнь и убийство. Синтаксис слов складывался в свою конопляную плату, продевал через нее шею. — Кажется, здесь завелась маленькая крыска, господа, — улыбнулся офицер. — Но ничего, я разберусь, раз мой доклад Вы уже заслушали. — Хорошо, Вы вольны идти. О, так низко кланялся солдат, как только мог, челом своим бил о пол, и после выходил в болезненную реальность, где никто его по головке за такое не погладит. Художник пытался сбежать, да только знал уже, что это бесполезно, так что выпрямил спину, встречаясь с этим монстром взглядом. Чонгук был ниже ростом, однако одна его животная сила заставляла наклоняться и смотреть на него с какой-то особой жадностью. — А если я расскажу Вам один секрет? — улыбнулся мужчина. — Отдадите часть своих заработанных денег? — И что же за секрет ты хочешь, чтобы я у тебя купил? — Кое-что, связанное с самым молодым нашим сотрудником, — прошептал старший. Такая изумительная мерзость. Чон чувствовал ее всеми клетками своего тела, вслушиваясь в шипение змеиное и кривя уголки губ в привычной для себя усмешке. Его мундир казался таким чистеньким, а сам он и вовсе напоминал ту фарфоровую куколку на прилавке советского магазина в центре Харбина: такие же идеально уложенные волосы, такое же одиночество в глазках и чистые руки, на деле — трупным запахом наполненные, однако такая игра была интересна. Такие правила в этой игре офицер не ожидал, поэтому позволил Намджуну увезти себя в лабораторию во время перерыва. Все знали: только Чимин в это время трудится, чтобы не думать ни о чем, кроме своей работы. А где-то там, на соседнем полигоне, начали проходить первые учения керамических бомб, заполненных чумными блохами — вот ведь забава! Привязанные к крестам люди где-то вдалеке кричали и рот свой рвали в безутешном горе, а здесь игрались двое взрослых — вот и вся суть войны. Пока страдают другие, всегда легче быть счастливым, если совести нет. У этих двоих ее не было, поэтому свой стремительный проход к молодому ученому они ознаменовали вежливыми фразами. — Хотелось бы сначала узнать, что мне будет за это, — остановился художник, строго глядя на солдата. — А что ты хочешь? — Повышение в звании и половину Вашего достатка. — Без проблем. В отличие от тебя, я за деньгами не гонюсь, — улыбнулся юноша. В этой схеме было идеально все, кроме Чимина, уснувшего на своем рабочем месте после стольких бессонных ночей, когда каждое прикосновение по кусочку уничтожало его, выжигало внутри весь лес и заставляло кутаться в свои кошмары, как в самое мягкое одеяло. Разбудил младшего болезненно-нежный голос прямо над ухом, и студент затравленно поднял уставшие глазки, срываясь со своего места и тут же падая на пол. Тот, кого он считал своим союзником, просто вырвал из кармана его халата ключ, открывая запертый ящик и доставая оттуда наполненный странной жидкостью шприц. — Он хотел убить здесь всех, ха-ха, — засмеялся старший. — И каким же образом это должно было бы убить кого-то? Даже если это яд, его не хватит и на пятерых. — И что? А то, что у него яд, Вас никак не смущает? Он сам вывел формулу! — А с чего я должен тебе верить? Намджун замер, не понимая, почему план его идеального предательства дал первые трещины, однако такому безграмотному понять это в любом случае было не дано. И Чонгук вновь возвысился над ним, вновь показал, как далеко он ушел от какого-то алчного художника, обманывающего всех вокруг только ради собственной выгоды. Только одно было интересно офицеру: как долго этот неудачник сам себе лгал о благих целях? Таких людей, по правде, военный не выносил, однако решил продолжить эту игру, говоря: — Чего так испугался? Есть чего бояться, сдавая того, кто тебе доверился по собственной глупости? — Нет, — растерянно забегал глазками мужчина. — Ну тогда можешь и не дрожать так. Что же ты! В классном чине хочешь повышение, а сам трясешься. А Чимин так и сидел на полу, пытаясь понять, как ему сейчас быть сильным. Как ему подняться на ноги, чтобы вновь защитить себя, когда все вокруг причиняло такую мучительную боль? Не было рядом даже брата, а это значит, что не было никого — такой уж удел у осиротевших при родителях. Собрав всю свою волю в кулак, юноша подскочил прямо к военному, рассматривающему его мучительную наработку, кидался на чудище — все было тщетно. Тяжелая рука солдата, опустившаяся на голову, тянула вниз, словно ту псину с лапами перебитыми. И студент мог только безвольно сражаться против тех, у кого не мог победить. А вот Намджуну все это так нравилось, так ему прельщало, ведь теперь-то он точно получил то, что хотел. Пусть он и предатель дважды, пусть он и сам себя готов был уже четвертовать, разве могло быть что-то интереснее, чем видеть эту наполненную горем картину? Зачем нужно было продолжать этот фарс, если все вокруг уже потеряло смысл. Но молодой ученый продолжал, изо всех сил сдерживая свои слезы. Первый выстрел раздался сзади, из-за чего все трое разлетелись в разные стороны. Капитан первым поднялся на ноги, замечая в дверном проеме пьяного Хосока, дрожащей рукой сжимавшего пистолет. «Тц, и почему все вокруг такие идиоты», — пронеслось в голове у Чона, когда он достал собственное оружие и встал напротив, начиная эту русскую рулетку на выживание. Чимин спрятался под стол, в сердцах надеясь, что его прямо сейчас застрелят. Художник трусливо вжался в шкафчики. — И чего ты добиваешься? — спросил Чонгук, задирая вверх голову. — Думаешь, справишься со мной? — Неважно, — надрывно засмеялся учитель. — Я убью нас всех, всех убью, чтобы закончить это. Я не могу так больше. Это сумасшествие! — О, ты еще даже не узнал, что такое настоящее безумие, а уже потерял рассудок. Печально. И правда: в голове то и дело мелькали страшные образы, и время словно оседало речами тяжкими на плечах. Бессточный, беспесенный солдат, решивший, что его отчаяние важнее воли еще более отчаянных правителей сверху. От боли в раскаленных до предела ушах мысли так и не шли, не вязались с общей картиной мира. Выпитый накануне алкоголь и вовсе не позволял соображать, из-за чего даже слова терялись в бессмысленном потоке сознания. Юноша смотрел на это с ужасом, прижимая холодные ладони к губам и пытаясь не закричать. Чимин не мог сидеть на месте и не мог ждать, поэтому собрался с силами и прыгнул на ноги мужчине, умоляя не ломать себе жизнь и спасти того мальчишку. Хосок уже не слышал, не чувствовал и не понимал. Все здесь были его врагами, и сам себе он был врагом. Схватив со стола неизвестный шприц, он без промедления вставил его в шею попавшему под горячую руку студенту. От такой наглости капитан окончательно рассмеялся и выстрелил в бывшего учителя, промахнувшись и попадая тому в плечо. В сердце мужчины догорали торфяники, и не было смысла отступать. Дрожащие руки не могли больше держать оружие, поэтому он напал с собственными кулаками, заваливая на спину офицера и пытаясь избить его до смерти. Намджун все это время просто смотрел на устроенный им же ад, смотрел и не знал, улыбаться ему сейчас, смеяться или навзрыд плакать. Однако был ли выбор между этими проявлениями чувств — вот главный вопрос. Время смешивалось, терялось и стекало по коже ручьями алыми. Сразу же было ясно, что Чонгук не проиграет, однако загнанный в угол старший, в конце концов, все же смог нанести один единственный настоящий удар, надеясь, что в шприце, который он недавно вколол ученому, действительно находится яд. Пусть бы это было нечто смертельное, но мучительное, чтобы этот монстр извивался в агонии. Чон тут же отбил руку с этим необычным оружием, выдергивая буквально впившуюся в грудь иголку и вырубая предателя тяжелым ударом по голове. — Н-нам его убить?! — трусливо завизжал художник, хватая в руки выроненное бывшим коллегой оружие. — Нет, пусть мучается в одной камере с тем ребенком, — устало ответил офицер, теряя сознание и падая рядом со своим драгоценным. В этот момент даже вьюга за окном остановилась, прилипая демонами к окну и вглядываясь в кровавую трагедию застывшими от ужаса глазками.