Louder than bombs

Иногда надежда напоминает маленькую застрявшую в клетке грудной синицу — бьется, крылышки ломает, а границы слабого человеческого тела не позволяют ей вырваться. Чимин думал об этом, когда очнулся в автомобиле своего личного монстра, за окном мелькали белоснежные равнины, здание лаборатории оставалось позади, а дикая, страшная ночь все ширилась в акварельном небе, точно кто-то сверху капал черным, раздувая точки в кляксы и не стараясь даже скрыть свою халтуру. Юноша оглянулся и увидел за рулем самого Чонгука, укутанного в теплую шинель и шарф. Лицо офицера было искажено странной гримасой печали, точно кто-то нацепил на него маску паяца с выцарапанными слезами на ней. Рядом сидел Намджун, пересчитывающий деньги, словно та бабка старая, к которой пришли полицаи. В такой манере сороки художник снова и снова складывал купюры к себе в карман, на пальце его красовалось драгоценное кольцо. — Очнулись? — спросил капитан, не поворачивая головы. — Что со мной теперь будет?.. — прошептал юноша. — В-вы убьете меня? — Кто знает. Что-то вроде смешка раздалось сзади. Конечно, студент всегда знал, что его безуспешная вера в лучшее закончится чем-то трагичным в той же мере, в какой была романтична его одинокая мечта. Теперь все сложилось по своим местам, и страх тоже исчез. С ужасом для себя ученый подумал, что сейчас ему вовсе не хочется ничего чувствовать, потому и сам Чонгук не мог узнать, что такое эмоции, его просто никто не обучал этому, потому и разделенное на них двоих безразличие лишь умножалось на отсутствие жалости. И самому предателю, сидящему у окошка, не было никого жаль, ведь он думал теперь только о том, как заработает уважение со стороны высших чинов, как будет восседать вместе с ними на этой горе трупов и улыбаться все с той же животной жестокостью. Офицер ни о чем не думал, лишь прорезал светом фар свой путь в неизвестность, чувствуя, как в кармане трясется железный портсигар. Автомобиль трясло, а лед под колесами трещал, хотя при такой вьюге и эта природная симфония оставалась в тени страшного вороньего крика. В какой-то момент военному даже показалось, что рядом пролетело несколько свалившихся с неба перьев, смолью испачканных. Прах тысячелетий оседал в развалинах озера. — А так точно будет ближе? — вдруг спросил художник, разглядывая кольцо. — Конечно, — спокойно выдохнул старший по званию. — С такими метелями дорога через лес явно сейчас завалена снегом. Чужое сердце билось внутри юноши, билось и спокойно плакало, словно запертое в прекрасной вечной тюрьме. Чимин чувствовал это на физическом уровне, и его связанные руки слегка дрожали, наполненные чужой уверенностью и спокойствием. Дышать с кем-то в унисон было так странно, так пугающе и жутко, словно сейчас молодой ученый смотрел на самого себя, отражаясь чужим человеком в собственных глазках. И глупый вопрос возникал в голове: теперь они паразиты друг для друга? Отзвуками безмятежности ответ оставался позади, а автомобиль все заносило дальше и дальше. И невольно студент узнал места, куда обычно рыбаки уходили в плаванье. Теперь там, вероятно, рыбы, наконец, смогли почувствовать себя по-настоящему свободными, подплывая к твердым глыбам над собой и высмеивая слабого человека. Чонгук тоже думал именно об этом, и это придавало ему уверенности в своих печальных действиях. Неожиданно затормозив около берега, где лед был наиболее толстым, капитан попросил мужчину вытащить из салона мальчишку и привязать его к ближайшему крепкому дереву. Намджуну только в радость было, хоть от наполненного ненавистью и обидой взгляда по спине неприятно бежал пот холодный. Просить прощения художник не намеревался, его больше привлекало кольцо на своем пальце — да с таким ему ни одна девка не откажет в этом чертовом городишке! Младший решил не сопротивляться, не дергаться, понимая, что сейчас в нем совершенно нет волнения, и чувство это будоражило молодое сердце. Вечно обо всем переживающий, встревоженный каждым своим шагом ребенок просто не мог сейчас так безмятежно молчать, принимая свою судьбу. — Если вы меня убьете, то умрет и офицер Чон. Разве он пойдет на это? — У него свои планы, а у меня свои, так что не спрашивай. — Как же быстро Вы лицо потеряли, господин. — Может быть, — пожал плечами старший, подражая манере главного объекта своей зависти. — Не переживай, твою милую физиономию я не забуду точно. Ведь именно благодаря ей я окажусь на вершине. — Удачи. От такой живой дерзости даже не захотелось больше улыбаться. Юноша сам на себя был не похож, ведь и слез у него внутри будто бы и не было больше, и того румянца юного не осталось. Эти глаза после пробуждения напоминали скорее нарисованные кем-то талантливым камелии на шеях трупов, но уж точно не те черные огоньки, что военный видел еще вчера. Отвернувшись от этого идиота, Намджун просто пошел дальше. Вьюга постепенно заканчивалась, и ветер уже не резал щеки, с ног не сбивал. Легкий слой снега, осевший на льду и доселе вечно танцующий под мелодию дыхания зимы, устало прилег в свою могилу. Даже небо потихоньку расчищалось. Казалось, это была первая спокойная ночь за весь декабрь. Легкий дым от папиросы тащился вверх, прямо к ярким звездам, и Чон без чувств смотрел на расположившиеся неподалеку лунки рыбаков. Многие из них казались такими маленькими, точно для какой-нибудь щуки с ее слизким длинным тельцем. Однако чуть дальше так и зияла круглая ранка на окаменевшем тельце озера. Когда предатель подошел чуть ближе, Чонгук заметил эти замерзшие руки: перчатки художник, видимо, надевать не хотел из-за наличия драгоценного колечка на пальце. Посмотрев на это, капитан без слов пошел дальше, видя, как в лунном свете за ним тянется эта грязная тень старшего. — Учился в школе? — вдруг спросил офицер. — Да нет, только пару классов, а потом пошел к мастеру обучаться росписи. Читаю с трудом. — Вот и я не учился, — снова затянувшись, сказал он. — Всё освоил сам. — Сиротой были? — Да, не знаю даже, куда родители подевались. Сколько себя помню, я всегда был один. Рос на улице в захваченном городе, прислуживал солдатам как собака и сам мечтал быть тем, кого слушаются. Ты ведь тоже к этому стремишься? — Конечно, — кивнул художник, продолжая самозабвенно двигаться дальше. — А знаешь, что самое ужасное в достижении мечты? — он слегка улыбнулся, останавливаясь. — То, что по ее исполнении, ты понимаешь, что ничего этого тебе уже давно и не нужно. Намджун прошел немного дальше, поворачиваясь к этому юноше и даже не стараясь вникнуть в его слова. Глупому и толстолобому, коим сам он себя считал, дан был только талант, да и тот он уже предал, а за предательство свое ответственность нести в его планы не входило. Поговаривали, что этот Чон тот еще ненормальный, оттого и такое маленькое откровение казалось мужчине чем-то столь же обыденным и нормальным, как желать богатство, несмотря ни на что. Такая прекрасная ночь, такая спокойная! Старший оглянулся по сторонам, замирая напротив горизонта и вглядываясь в отдаленный серый цвет неба, где звезды смешивались в один огромный Млечный путь. — Нравится? — снова подал голос младший. — Красиво сегодня. — Да. И спокойно так. Словно колыбель мама поет и целует после в щеку. — Верно, — он усмехнулся в сердцах. — Спокойной ночи. Тяжелый удар пришелся прямо на спину. Ноги задрожали и не выдержали, сваливая все тело на лед. Дикий ужас заполнил все червивое сердце, и в глазах — этот гадкий тупой испуг. Лицо Чонгука было настолько безмятежным, словно это и не он сейчас со всей силы бил солдатскими берцами по чужим рукам и животу, обездвиживая предателя совсем чужого ему человека и безжалостно уничтожая чужую надежду. В этой тихой ночи крики все умножались, ширились эхом вокруг и разносились по безлюдному рельсу вдоль берега. Мужчина отчаянно пытался защищаться, иногда даже перехватывая руками чужие удары, но в итоге та секунда, когда он еще мог дышать, и та, в которой его голову погрузили в лунку, когда рот заполнился иглами ледяной воды, прошли незаметно, друг друга поцеловали и смешались на стрелке часов. Деньги выпали из кармана и начали разлетаться вокруг. Офицер продолжал курить, надавливая ногой на голову художника, и дым клубился, сползал к самому льду и вздымался вверх смешными узорами. Через несколько минут тело Намджуна обмякло, и все попытки сопротивляться остались позади, позади осталось и время, отсчитанное на его жизнь. Сколько всего хорошего и как много ужасного сделал и совершил этого человек? Стоит ли небу его жалеть или стоит ли проклинать? Чон не пытался ответить, просто действовал машинально, как машина без эмоций. Взглянув на лицо мертвеца, военный только вздохнул и закрыл его застывшие от ужаса глаза, снимая теплую форму и откладывая ее в сторону. Следующее действие солдата было скорее насмешкой. Забрав оставшиеся деньги из чужого кармана, он запихнул их в рот мертвецу и вскрыл его легкие, закидывая тело в черную гладь ужаса. — Спи спокойно со своим богатством. Колечко слетело первым, уносясь на самое дно и поблескивая там в последний раз. А Намджун уже ни о чем не думал, и ни о чем душа его не болела, иссохшая от предательства и алчности. Сотая версия правды о том, кто такие плохие и кто такие хорошие, разрывалась от давления и уходила все дальше и дальше в забвение. Некоторые раны просто невозможно излечить, верно? Чонгук все еще ничего не чувствовал, забирая чужие одежды и уходя к привязанному юноше, чтобы завернуть замерзшее тельце и не желать смотреть в его глаза. — П-почему?.. — прошептал охрипшим голосом мальчишка. — Почему Вы?.. — Тише, — строго сказал он, накрывая пухлые губы своей рукой. — Молчите. Я не хочу даже слышать Вас. Осознание чужих поступков явилось сразу же, как они оказались чуть ближе. Ученый не знал, то ли это такое странное действие сыворотки, связавшей их эмоции, то ли он просто что-то понял. Воспоминания военного врезались в голову пулей, разорвали на частички мозг. Хотелось бы спросить, откуда столько боли и эти океаны невыплаканных в детстве слез, однако все было просто: дети войны не знали ни любви, ни ласки. Чон Чонгук никогда не гнался за деньгами, он искренне верил в идею идеального государства, потому что хотел в это верить. Потому что ему было тяжело думать о том, что нигде и никогда он не найдет собственное счастье. И Чимин окончательно запутался, ведь эта боль теперь была его собственной, и эта влюбленность теперь тоже в нем томилась, так как же ему продолжать свою ненависть? Как ему это сделать, если он начал понимать, откуда взялась эта ужасающая жестокость? — Вовеки не прощу Вам все то, что Вы сотворили с жизнями тех, кто оказался в Вашем кругу, — скорее уж для самого себя произнес юноша, когда его, наконец, развязали. Старшему вовсе не нужно было ни прощение, ни взаимность. Не хотелось признаваться себе в этом, но сердце тяжелело от печали, рвалось наружу сквозь клетку ребер. Студент еще не мог это почувствовать, только примерно ощущал в себе чужое присутствие, однако и эта боль болезненно колола изнутри. Капитан клялся себе, что никогда больше не будет ни на что обижаться, однако правда в том, что думать о смерти от руки своего драгоценного даже такому монстру, как он, было невыносимо. Но солдат выкурил эти чувства из себя, поджигая новую папиросу и оглядываясь по сторонам, пока вел объект своей нежности в автомобиль, словно под конвой. Привязав младшего к своему сидению, Чон спросил: — Что делает эта сыворотка? — Не буду отвечать, — отвернулся к окну мальчишка. — Откуда в Вас столько дерзости вдруг появилось? Пощечина в ночи отозвалась эхом в горах. Чимин и глазом не моргнул, лишь подставил вторую, как это часто делал его брат, подставил и слегка улыбнулся, видя, как такой же красный след образовывается и на лице самого офицера. Боль была не такой сильной, даже не было больше обидно, и думалось этому воробушку, что теперь-то это чудище не посмеет воспользоваться его телом, ведь и сам поранится. Только это ничуть не остановило капитана от второго удара по губе, из-за чего у обоих она лопнула и закровоточила. — Понятно, — прошептал старший, выкидывая окурок на лед. — Значит, если я убью Вас, то и сам умру, верно? — Я не хочу говорить с Вами. — Забавно, — улыбнулся он. — Я чувствую Вашу ненависть к себе, а вы, очевидно, чувствуете мою к Вам любовь. Только не думаете ли Вы, что теперь то единственное уязвимое место стало Вашим собственным? Я могу пережить эту ненависть, но сможете ли Вы любить меня с той же силой и ненавидеть одновременно? Если да, милый мальчик, думаю, Вы тот еще сумасшедший. Чимин слушал все это с ужасом, да с таким ужасом, что не знал теперь куда себя деть. Это была правда, и принимать ее хотелось меньше всего. В голове словно смешались все мысли, чуть дальше, где-то в легких, рождалось странное чувство. И мальчишка так отчаянно не хотел даже допускать мысль о том, что из-за собственной разработки он полюбит такого монстра, но чем он больше думал об этом, тем яснее ощущал чужую привязанность. — Простите, но я хочу еще кое-что проверить, — зачем-то прошептал Чонгук. Сначала юноша лишь замер в ожидании следующего шага, даже закрыл глаза, представляя почему-то, что сейчас это чудище подарит ему свой поцелуй, от которого теперь он точно будет не в силах отказаться. Однако после ладонь прожгла дикая боль, и ученый зашипел, пытаясь сдерживаться и глупо, точно рыбка, открывая рот. Офицер прижег о собственную кожу окурок с таким спокойным лицом, словно единственное, что его тревожило — уровень их связанности. — Что теперь будет? — спросил младший, обнимая себя руками и со страхом кутаясь в вещи покойного. — Ничего хорошего, — улыбнулся он. И автомобиль снова бросился в сторону ненавистной лаборатории. В самое темное время было так одиноко, так печально, что теперь, когда Луна и Солнце сомкнулись в страшном единстве, все, что хотелось сделать — целовать шею того, кого ненавидишь. И за это Чимин ненавидел сам себя. А военному, казалось, это даже нравилось. О Намджуне забыли сразу же, ведь для обоих он был не более, чем предателем. Но разве даже предатели не достойны хоть одной прощальной слезинки?

***

Хосок очнулся от пристального взгляда, тут же подскакивая на ноги и вновь падая. Его тело было истерзано до такой степени, что и сам бы себя не узнал, посмотрев в зеркало. Действие отвратительного спиртного, больше напоминавшего советский самогон, чем саке, закончилось, и голова начала раскалываться. Боль лопнула гнойником внутри и расползлась по всему телу, заставляя отвернуться и прижаться к своим раненым коленям. А Тэхен так и сидел напротив, глядя на своего драгоценного учителя и не веря, что тот, кого он так преданно любил, спокойно предал его. Хотелось плакать, но он ведь сильный мальчик, себе такого не позволит. — В наш приют пришли бандиты, сказали, что раньше Вы договаривались с ними… И после… Они надругались надо мной и подожгли храм. Мужчина не хотел говорить, не хотел слушать, но закрыть сейчас уши было бы равносильно второму его поцелую Иуды, поэтому он терпел всю эту правду, вплетал эту историю в собственную и сдерживался, чтобы не закричать. Этот спокойный тихий голос, этот ребенок, способный своей силой воли покорить целые горы — как же у труса могло хватить смелости ему лгать? Только в голосе подростка не было ни ненависти, ни обиды. И от этого было лишь больнее. — Мы долго ехали сюда, и мне пришлось вновь расплатиться собственным телом… Проводник нас пожалел и даже дал немного еды… И после я оказался в холодном доме… И затем здесь… — Почему? — спросил старший, закрывая руками глаза. — Почему ты все еще не ненавидишь меня? — Я тоже задавал себе этот вопрос, — улыбнулся мальчик. — Здесь было много времени подумать… И я пришел к выводу, что в этом мире никто и никогда не сможет Вас полюбить. Поэтому я решил сделать это за всех остальных. На свете много ненависти, и я… Не хотел бы умереть с обидой в сердце. Поэтому даже там, где на Вас ополчатся все вокруг, я продолжу Вас любить. Каким же глупцом надо быть, чтобы без остатка отдаваться тому, кто готов был пожертвовать тобой? Каким же нужно быть идиотом, чтобы вот так бессовестно выкладывать эти слова на столике правосудия внутри Чона? Не было ничего хуже и мучительнее, чем все, что сейчас наговорил Тэхен, и не было ничего страшнее, чем признавать, что он от своей правды не отступится. Обернувшись к нему всего лишь на мгновение, бывший учитель увидел эту скромную улыбку на грязном личике и подтянул подопечного к себе, стараясь не ранить его ножки еще сильнее. Сначала подросток замер, не решаясь принять эти объятия, но после опоясал чужое тело своими руками и закрыл глазки. Потому что он знал: старший вряд ли захочет, чтобы кто-то видел его слезы. — Дай мне обещание, — прошептал мужчина. — Пообещай, что, когда убежишь отсюда и начнешь жизнь с нового листа, ты забудешь обо мне. — Обещаю, — с болью выдохнул он. Теперь Хосок знал, что такое находиться по ту сторону этой клетки, даже знал, что такое быть запуганным зверем в ней. Бывшие коллеги даже пришли позлорадствовать, заглядывая в эту маленькую щелочку и насмехаясь над глупым корейцем, решившим пойти против системы, когда эта самая система и позволила ему восстать из пепла. Много всего Тэхен еще не знал о своем учителе, о многом никогда не решился бы спросить, однако сейчас мальчишке стало ясно: свою собственную этот взрослый человек возненавидел еще очень давно. Продолжая сидеть, вжавшись друг в друга, они оба молча вслушивались в шаги за дверью. Большая часть из них отдалялась, затихала и терялась где-то вдали, но в какой-то момент одни все же остановились прямо напротив, и грубые голоса начали что-то активно обсуждать. Скрежет гадкий отразился в молчании, мерзкий скрип застыл среди безмолвия, и в комнату ввалились несколько высших чинов в форме, решивших поглумиться. Они высмеивали нового пленника долго, не жалея ни сил, ни слов, однако все это можно было стерпеть, и учитель терпел, закрывая ушки своему ученику окровавленными руками. После десяти минут таких издевательств новые солдаты зашли в комнату и вырвали подростка из чужих рук, привязывая его к ледяной трубе и не позволяя двигаться. Тэхен пытался вырваться, но противопоставить двум чудищам он ничего не мог точно. Улыбка заскрипела на лицах начальников, взявших кнут и с каким-то особым удовольствием начавшим хлестать им тело своего бывшего сотрудника. Это не было частью какого-то эксперимента. Это была жестокость в самом чистом своем проявлении. Слабые всегда вынуждены подчиняться сильным, поэтому и сейчас Хосоку оставалось только безвольно принимать все это, чувствуя, как под напором его кожа лопается и превращается в решето. Но больнее всего было видеть эти бегущие по щекам ребенка слезы. Закончив свою трапезу, чудища даже попытались пошутить, отдавая кнуты в руки солдат и переключая свое внимание на мальчишку. Мужчина отчаянно пытался подняться, даже бил высшие чины по ногам, когда те осматривали грязное личико и дивились с этим своим животным интересом. А Тэхен молчал, пытаясь придумать хоть какой-то план бегства для них обоих, но он был не в силах даже думать трезво: от голода сводило челюсть. Стоит заметить, что этот подросток был не просто красивым, а невероятно красивым, таких еще поискать нужно, и оттого всю эту сладость хотелось собственными руками поломать и выцарапать. — Ты, — один из военных посмотрел в глаза младшему, ехидно улыбаясь. — Любишь своего опекуна, да? — Люблю, — смело ответил ребенок. — И буду любить. — Любишь как отца или же иначе? Мужчине и самому было интересно, однако из-за переполненных кровью ушей слушать было тяжело. Слова выскочили диким ревом, и даже нечто столь очевидное отчего-то вызвало дикий восторг у этих свиней в мундирах. Так их это позабавило, что они уже готовы были кричать о педофилии, если бы капитан Чон и по совместительству стоящий их выше по званию не запретил смеяться над таким вот искренним чувством влюбленности. — Нам приказали увезти тебя отсюда и сдать в цирк, так что прощайся со своим учителем навсегда.

***

Сегодня Сокджину приснился странный и запутанный сон, сотканный из собственного присутствия в чужих болезненных воспоминаниях. Подполковника швыряло из одного места в другое, от одного холодного ужаса к безмерному одиночеству и обратно. Где-то внутри он, конечно же, понимал, что все это — рана в душе его подопечного, и тот так хотел рассказать о ней, что из-за действия этих алых пчел у него впервые в жизни появилась такая возможность. Военный морщился и кривился во сне, наблюдая, как над украденным ребенком издеваются снова и снова, а тот молчит, даже не пищит и о пощаде не просит, ведь знает прекрасно: никто не придет спасать. Эта детская обида ширилась в груди военного с той же силой, с какой она теперь заживала в сердце самого Юнги. Сейчас тот мальчишка перед глазами был избит солдатами, в следующее же мгновение его подвешивали к потолку соседи, чтобы поглумиться над тем, кто кричать не умеет. Сейчас его бил по щекам отец, не согласный признавать в нем сына, после — он и сам бил собственного брата, ведь круг насилия обязан себя повторить. И не было этой муке ни конца ни края. Мужчина смотрел на все это с каким-то трепетом и печалью гнусной, однако все же понимал: никто в их времена не был счастлив. И оставалось только молиться, чтобы спящий новобранец и сам не увидел те воспоминания, что навсегда изменили его командира, ведь описать это словами было невозможно. Как же можно просто взять и поверить, что существует эта агония, когда ты видишь, как всех твоих товарищей разрывает на кусочки? И в это мгновение весь разум заполняет желание умереть точно также, чтобы и тебя разбросало по всем континентам, ведь так не будет больше ни печали, ни страха. Но выжившему до конца своих дней нести этот крест. А люди вокруг будут думать, что какой-то там медалью на груди они смогут заглушить эту боль. Сокджин наизусть знал, что солдату никогда уже не стать нормальным, как и не стать им тому, кто пережил похищение такими же сумасшедшими в детстве. Военные открыли глаза в одночасье, подрываясь с пола, на котором уснули, и глядя друг на друга не в силах отдышаться от кошмара. По щекам обоих отчего-то бежали горячие слезы, хоть никто из них никогда и не плакал. Однако решиться сказать хоть что-то тому, с кем ты оказался связан, ни один из них не решился. Юноша тут же отвернулся и начал руками дрожащими натягивать на себя теплую одежду, а подполковник смог лишь вытереть свое лицо и молча выйти на балкон, чтобы закурить. Чувствовать чужую боль было так странно, и как же судьба над ними, очевидно, посмеялась, раз соединила двух сломанных сотни раз людей. Так глупо. Через какое-то время они должны были вновь выдвигаться к дому Феликса, чтобы объяснить ситуацию, однако для начала они оба решили разобраться в том, что знают. Складывая отрывки слов тех ученых и объясняя друг другу какие-то новые детали, они пришли у выводу, что ученые из этого университета сами были шпионами, и этот дневник, найденный на территории города Харбина, был ничем иным, как вещью одного из этих работников. Как заметил сам Юнги, вероятно, они пытались вывести таких же пчел, какие обитают на территории марионеточного государства после того, как завезли сюда образцы. Очевидно, Соединенные Штаты подозревали Японию в том, что та разрабатывает нечто, что позволит им выиграть в уже грядущей войне: только идиот не заметил бы этого напряжения в воздухе. И раз все шло именно к этому, особенно если послушать речи НСРПГ. — А теперь ответьте мне честно, — подал голос младший. — Что такое отряд 731? — А ты точно хочешь знать правду? — вздохнул он, дожидаясь уверенного кивка. — Что ж… О, такой горький вкус поселился во рту, точно кто-то вишни гнилой ему напихал под десны. Удивительно даже, как солдат не начал блевать в окно от того, что ему рассказали. Однако больнее всего было признать, что и Чимин оказался замешанным в это. Долго думать о такой печальной истине не хотелось, да и старший по званию не позволил, поднимаясь с колен и уводя их на место встречи. Казалось, и сюда впервые за столько лет пришло какое-то подобие зимы: на улицах похолодало, небо затянулось в тряпочку серую и все отчего-то разбежались по домам. Иностранцы шли по пустынным улочкам, думая о своем, до тех пор, пока не наткнулись на того самого священника. Сокджин тут же натянул на себя эту идиотскую улыбку и подхватил мужчину за руки, начиная лепетать что-то на китайском и заставляя младшего переводить весь этот бессвязный бред. И чем больше подполковник притворялся, тем больнее становилось юноше, словно кто-то в одночасье вонзил в него сотни иголок — вот, что чувствовал этот актер тысячелетия, потерявшийся в своих масках. Дальше их путь был освящен пистолетом и марш-броском до покоев правой руки клана. Теперь там не было разврата, хоть и немного напрягали прибитые к кровати завязки и звенящие от ветра наручники на спинке. Военные старались не обращать на это внимание, усаживаясь с помощью двух горилл в мягкие цветастые кресла и стараясь понять, зол сейчас Феликс или просто расстроен. Во всяком случае, молчать сейчас было бы худшим из вариантов, поэтому Юнги первым подал голос: — Они не бутлегеры. На алкоголь им явно наплевать. Там были замешаны федеральные власти… Так что другой клан не был замешан в их делах. — Ясно, — вздохнул мафиози. — Жаль только одного, на остальных плевать, шавки обычные. Только каким образом выжили только вы? — Мы же объясняли, что натренированы, — продолжил младший. — Да и нам помогли остальные. Еле выжили. Сами посмотрите: живого места нет на коже. — Верю, — кивнул он. На секунду повисла странная тишина. Бандит недовольно покачал головой, думая, что делать дальше, однако в конце концов просто выхватил бутылку из своего стеклянного шкафа и за раз выхлебал половину, прикусывая губу и повинуясь воли горячительного в своем горле. Очевидно, этот преступник просто решил забыться о потерянном любовнике — единственном, что его еще волновало. На деле этот человек не был особо умным, а правой рукой стал, очевидно, только из-за родственных связей — сам он соображал туго. — Да у вас, очевидно, любовь на века, раз оба остались живы, — засмеялся мужчина, отдавая виски в руки подполковника. — Может быть, — улыбнулся Сокджин. Юноша долго гипнотизировал взглядом алкоголь в руках своего командующего, а после выхватил его и начал безбожно пить, хоть доселе никогда не брал в рот и капли. Военный сначала испугался, искренне не веря, что нечто могло заставить новобранца захотеть напиться, однако солдат противиться не стал, поддаваясь этому безумию. Все здесь хотели расслабиться хотя бы на секунду, и это беззаконие могло им помочь стать чуточку свободнее. Свободнее даже от самого слова «свобода». Феликс продолжал говорить о всяких глупостях, о сексе и обо всем, что его волновало, и Юнги слушал внимательно, да так внимательно, что в какой-то момент просто уставился на своего напарника с горящими от виски губами. Хотелось прямо сейчас нанести себе еще одну травму, ранить себя еще сильнее, чем это обычно бывало, поэтому младший схватил командира за воротник и тут же разделил с ним свой второй, самый болезненный поцелуй. Мафиози захлопал в ладоши, выкрикивая: — Да, это то, чего я и ожидал! Ха-ха! От боли в висках из ушей начинал литься самый настоящий яд. В мире, где все вокруг — очередной тяжкий груз для планеты, где все может исчезнуть быстро и быстро пройти мимо, не было смысла больше себя сдерживать. Новобранец впился в эти губы не от большой любви, а от собственного отчаяния, потому что ему было страшно и одиноко, потому что он больше не хотел чувствовать хоть что-то и этим жестом сам себя опускал на самое дно. А вот подполковник, отвечающий ему более ласковыми, нежными движениями, наоборот, хотел пожалеть несчастного ребенка, ведь он знал, что на такой работе легко сойти с ума. А обезуметь от правды было еще легче. И в момент, когда их поцелуй начал перерастать в нечто более интимное, раздался взрыв.