Louder than bombs

Как же больно быть человеком. Как же страшно иметь руки, ноги и тело, готовое разорваться от малейшего взрыва. Юнги понял это, когда вылетел со второго этажа и оказался на улице, когда все вокруг заполнилось дымом, а легкие никак не хотели учиться дышать. Все болело, все ломалось, и только на губах все еще оставался августовский жар этого пьяного поцелуя. Сейчас, когда он был связан какой-то алой судьбой со своим командиром, юноша мог четко понять: тот в сознании, и сердце его бьется, а внутри — бурлящая пустота. Попытавшись подняться, новобранец встретился взглядом со странными людьми в масках — отсюда они напоминали самого дьявола. А вокруг лишь ширился ад. От жуткой боли солдат упал на колени и попытался проползти хотя бы подальше от обломков, однако руки не слушались и тряслись, в разные стороны от несчастного бежали ручейки крови. Один из незнакомцев, одетый в черный плащ и сапоги, остановился рядом, надавив на осколки стекла и приподнимая младшего за волосы. Военный хотел начать сопротивляться, да все силы иссякли. Человеческий материнский вой застоялся в воздухе, и вежды медленно начали смыкаться, норовя окончательно погрузить это тело в сон, однако Юнги боролся из-за всех сил. Когда его начали тащить по осколкам куда-то, он вывернулся и даже пару раз укусил своего похитителя, замечая, как в этот же автомобиль тащат и окровавленного Феликса. И тогда же чувство бега пронзило его легкие, словно кто-то чужой в нем задыхался и мчался все дальше и дальше отсюда. В сердцах определив для себя, что подполковник все же попытался скрыться, юноше даже стало немного легче. Тогда и раздались выстрелы. То сбоку, то справа, то над головой, тени мелькали всюду, а мир отходил все дальше и дальше. Собрав силу в кулак, младший попытался вырваться вновь, поэтому его ударили ногой по голове и возложили чужие тела на него, увозя как можно дальше отсюда в грязном, пропахшем алкоголем кузове. Выезжая из облака черного дыма, преступники начали злорадно смеяться, обсуждая, как они будут пытать правую руку дона и как будет замечательно уничтожить их всех. Военный еще плохо понимал, что происходит, однако больше держаться и думать о чем-то не мог. Под вой женщин и детей он уснул, объятый кровью и сломанными надеждами. Казалось, эта вереница бесконечных событий никогда не закончится, и ни одного дня так и не пройдет без боли и страха. Хотя сейчас он не боялся. Это чувство в нем умерло вместе с укусами тех странных пчел. Последнее, что увидел новобранец перед тем, как окончательно отрубиться, — ледяной дождь, свисающий застывшими каплями с рыдающего от горя неба. А вот Сокджин видел разбегающуюся толпу и плачущих детей, видел даже стариков, отчаянно прячущихся от заполнявшего улицу дыма. Всем казалось, что произошло нечто ужасное, однако тот, кто это «ужасное» познал на своей шкуре, и глазом бы не моргнул, если бы не впившийся в бровь осколок. Мужчина не смог отыскать Юнги раньше, чем это сделали, очевидно, виновные во взрыве. Так забавно: в одну секунду он думал, что сейчас потеряется в этом пьяном поцелуе, а в следующую уже лежал под обломками шкафа, оказавшись в ловушке. Как бы ни пытался солдат выбраться, все попытки были безрезультатными, поэтому пришлось собрать всю свою силу воли и превратиться в того монстра, которого всегда все боятся, оказавшись на поле боя. Не жалея собственную спину и довольствуясь весом собственного тела, старший все же кое-как смог превозмочь мощь вещей и фактически поднял над собой остатки тяжелой мебели, откатываясь в сторону и позволяя себе пару секунд отдышаться. Пока он находился в этой маленькой деревянной тюрьме, уши все улавливали поспешную дробь шагов, несущихся вдоль и выискивающих тех, кто находился в комнате. И Сокджину не оставалось ничего, кроме как притвориться мертвым, спрятаться, чтобы после ознаменовать свое появление пулей в самое сердце врага. Этот человек успел лишь обернуться, сверкая своими алыми стеклами в противогазе и глупо пытаясь остановить хлеставшую из раны кровь. Мгновение — и это тело уже валялось среди осколков и гари. Кто-то из разрушенного взрывной волной чужого дома горько плакал, умоляя Господа защитить от всех невзгод. Подполковник поймал себя на мысли, что еще более безнадежной мольбы и быть не могло. Конечно, времени на подобные рассуждения не было, поэтому, почувствовав опасность всей своей шкурой, военный тут же скрылся на обломками, чувствуя, как те дрожат от проносящей вокруг огнестрельной очереди. Подождав так пару секунд, мужчина бросился дальше по улице, теряясь среди испуганной толпы и прижимая к себе собственный пистолет, чудом оставшийся с ним, несмотря на мощный взрыв. На самом деле, чудом было уж скорее то, что все выжили после того, как нечто взорвалась где-то в конце коридора, разрушая заднюю часть здания и подхватывая волной все остальное. Увидев лишь стремительное бегство бандитов с телами Феликса и своего подопечного, подполковник еще пару раз попытался выстрелить в колеса, однако в какой-то момент его руку попросту отдернули, когда сам мужчина уже был достаточно далеко от места взрыва. Незнакомец индийской наружности оглянулся по сторонам и увел иностранца за собой, откидывая с силой к стене и прижимая к его горлу кинжал для вендетты. Спрашивать Сокджин ничего не стал, дожидаясь, пока ему расскажут обо всем, что происходит. Понял он, правда, не так много, однако было ясно, что причиной всему стало убийство самозванца, метившего на место Феликса и обросшего такими же соратниками. Ах, жаль только, что все это никоим образом не касалось шпиона, прибывшего сюда только для того, чтобы разузнать секрет американского агента и его отнятого дневника. И тайна уже была у него в голове, иными словами подполковник мог спокойно отправляться обратно в Харбин и дальше доблестно служить Империи, а не играться здесь с собственными чувствами и прислуживать бандитам. Была только одна проблема: оставить здесь этого мальчишку он не мог, раз их боль была разделена. В этот же момент все тело военного резко дернулось назад, скривившись от фантомного удара по животу. Это злило, но сейчас эмоциям не было место в бездушном сердце. Тяжело вздохнув, подполковник позволил увезти себя в особняк дона, чтобы поговорить поподробнее об этой ситуации. Отвертеться уже не получилось бы, ведь там прекрасно знали, кого наняли ради убийства этого самозванца. Лжедмитрий, конечно, уже спал под землей, и тревожить его могли только черви, так отчего же его друзьям так противна была эта мысль? Словно смерть близкого так много для них значила. Вероятно, солдат никогда бы не смог этого понять. С Доном ему говорить не позволили, а после переговоров на полужестах и вовсе оставили в зале, среди этой роскоши оливкового и дубового цветов. Чувствуя странное жжение во всем теле, командующий все ходил по кругу и пытался понять, что ему делать дальше — в голове стоял дикий осиный гул. Люди вокруг ему тоже не доверяли, косясь на крепкое плечистое тело и не понимая, откуда такое могло взяться у обычного наемника. Здесь все в основном были либо слишком худыми, либо, напротив, заплывшими жиром. Либо высокими, либо совсем уж низенькими — такая вот федерация контрастов и потерь. Среди этого сброда прошедший настоящую войну Сокджин выглядел вычурно, пестро, и оттого доверия к нему не было никакого. И дурака сейчас было играть не время, так что он ограничил себя несколькими неуместными шутками, вызвавшими бурный хохот, а после присел на кресло и закрыл глаза. И в это же мгновение во тьме родился алый путь, построенный из тех самых удивительных пчел. Кровавая дорожка бежала дальше, проникала между парком аттракционов и заворачивала по уголкам, заглядывала в ширмы с гадалками и сладостями, разбиваясь у подножья огромного колеса обозрения. Только в Остине не было такого, из-за чего это видение старший списал на бред, стрессом вызванный. Да и подчиняться своей воле солдат точно не привык. Не нашли их и на второй день, даже когда солнце сменилось луной и разрыдалось пуще прежнего. Тогда-то ждать военный отказался и, разузнав, где в Техасе располагается место для ярмарок, направился туда в одиночку: объяснить другим причину своих догадок было бы слишком нереально, особенно учитывая не самые лучшие знания языка. Двигался мужчина медленно, однако чувствуя, как внутри него бьется чужое сердце, не имел права поворачивать или сдаваться. Империя должна была стоять на первом месте, всегда на первом, а сейчас он попросту рисковал всем, даже не попытавшись связаться с информаторами. Глупо и так по-детски. Вероятно, за такое его должны были бы лишить всех орденов и медалей, ведь их вручают только монстрам и чудищам, а он сейчас, казалось, поступал как самый настоящий человек. Выйдя к огражденной территории, Сокджин направился исследователь периметр: заброшенную площадку с запыленными поверхностями, покрытые коркой грязи бывшие прилавки со спицами для установления палаток, заржавевших и уже явно непригодных. Все здесь словно шептало о смерти, внушало чувство страха, и чем ближе подполковник подходил к колесу обозрения, тем более явно он ощущал свою боль в сердце. Тело буквально горело, и под кожей все вены вздулись, перегоняя туда-сюда яд. Из-за разразившейся безлунной ночи увидеть, что находится в кабинках, было фактически невозможно, поэтому пришлось тащиться прямо до них до тех пор, пока он не заметил украденных после взрыва Юнги и Феликса. Второй уже точно был мертв, а вот первый еще дышал и боролся за право быть, боролся с такой силой, что даже открыл собственные глаза, с ужасом уставившись на командующего. Мужчина успел лишь увидеть, как новобранец мотает головой и пытается высохшими губами что-то сказать охрипшим голосом, однако сделать ничего старший уже не смог. Тяжелым ударом неким подобием трубы его завалили в кабинку, подпирая дверь и улыбаясь. Этим ничтожествам хотелось устроить феерию, чтобы весь Техас запомнил настоящую силу. У них была своя история, наполненная такой же надеждой остаться в веках, однако там, где рождается мечта, умирают сотни возможностей ее достичь. Потому что эти американцы, с горечью верящие в возможность отмщения, что эти приспешники Империи — все они, в конце концов, оказываются на краю. — Черт, — выругался военный, не понимая, как он позволил эмоциям взять над собой верх и не заметить приблизившихся противников. — Вы пришли, потому что боитесь смерти? — вдруг прошептал мальчишка. — Идиот совсем? Я пришел, чтобы тебя спасти. Только словам его юноша верить не стал, тяжело вздыхая и опуская взгляд вниз. Сокджину потребовалось какое-то время, чтобы понять настоящий замысел этих ублюдков, и, когда все же понял, безвольно опустился на колени. Его напарник был укутан в взрывчатку, словно та шахидка-смертница, а рядом мафиози спал себе вечным сном, и ничто его уже не могло потревожить. Очевидно, бандит умер еще при взрыве, однако соратники того самозванца хотели, чтобы Дон думал иначе. А что вот думать сейчас подполковнику было непонятно. Их реальность плавилась на небе звездами, уродливо стекая карамельными остатками мглы. Паровые машины давно уже заработали, заставляя колесо двигаться и кружиться, медленно, точно нож возлюбленного по девственной шее. Оба солдата замерли, не зная, что им делать дальше, их кабинка с каждой секундой неумолимо двигалась вверх. А внутри время остановилось. — Что мы будем делать? — спросил младший. — Жалеешь о чем-нибудь? — спросил командующий, подползая ближе. — Конечно, — он кивнул. — Разве можно ни о чем не жалеть? Я думаю… Вероятно, больше всего я жалею, что не попрощался со своим братом. Такая мелочь, но сейчас мне кажется, что это было важно. Потому что я скучаю по нему даже больше, чем он по мне. Старший кивнул, а после, впитывая все эти несчастные, сказанные почти шепотом охрипшим слова, принялся за тщетные попытки высвободить чужое тело от этого смертельного пояса. У них было всего лишь одно прокручивание, и бандиты точно это знали, уже поджидая их внизу. Это был подарок перед тем, как они смогут зажечь фитиль и окончательно их уничтожить. Ночь была такой страшной и темной, темнее всех остальных в этом месте. Юнги снова и снова повторял себе, что не станет бояться, а после вдруг посмеялся: маленькая баночка с ананасами все еще хранилась в его кармане, прямо под взрывчаткой. — Ты чего нос повесил? — строго спросил командир. — Разве у нас есть выбор? Я пытаюсь придумать хоть что-то, но не могу. — Даже если и так, просто не отчаивайся. — Вам-то что? Смерть есть смерть, верно? Я ведь знаю, что Вам сейчас тоскливо. Это была правда. Только этот глупый мальчишка не знал, что печалит подполковника вовсе не его собственная приближающаяся гибель, а только то, что рядом с ним должен был умереть почти невинный ребенок, так и не узнавший, что в мире есть что-то кроме одиночества и боли. Печально, так страшно, что сердце начало кровоточить, пожирая само себя. Эти чувства они разделили на два бокала собственного горя, залпом выпивая его и не позволяя себе больше говорить ни о чем. Сокджин отчаянно начал пытаться выбить дверь или хотя бы разбить стекло, однако здесь в каждой кабинке стояли прутья, чтобы никто не смог выскочить, не заплатив за аттракцион. Сейчас это походило на какую-то издевку. Чем больше мужчина думал об этом, тем яснее он понимал: выхода нет. Присев на другую сторону, он начал смотреть по сторонам. Вид отсюда открывался действительно сказочный, такое он видел разве что когда летел вместе с пилотами военными, чувствуя себя настоящей птицей. Белые голуби пролетели рядом, роняя свои милые перья. Отчего-то обоим заточенным подумалось, что эти чистые создания скоро наполнятся сажей, когда все здесь вновь взорвется. И крик будет громче, чем сама земля может застонать в смертельном экстазе. Плакать не хотелось и не хотелось умолять. Их кабинка, наконец, поднялась на самый вверх, на секунду замерев в таком положении и начиная свой стремительный уход в бездну. Отразившись в глазах младшего, подполковник вдруг вздохнул и слегка улыбнулся. — А я сожалею, что был солдатом. Сожалею, что решил послушаться своего отца, поверил ему, что смогу увидеть мир, защитить свою родину и узнать настоящую цену мужества и доблести. Знаешь, мир-то я увидел, только он оказался таким маленьким и чужим. Я смотрел на Германию, даже на забытую уже Пруссию, смотрел и думал, а зачем же я все это вижу? А для чего я иду сражаться, даже если знаю, что это оставит во мне неизлечимую рану? Почему я должен следовать за чем-то, во что не верю? Юнги было больно слышать этот монолог, до противного больно, ведь каждое слово отдавалось в нем самом дикой болью. Хотелось кричать от нее, плакать, но они оба продолжали глупо кривить свои лица, словно было в их отчаянии хоть что-то веселое. Никогда еще ни один человек не боялся приближения земли так сильно, как этого стоило бы бояться сейчас двум потерянным. Все было таким быстрым и безумным, таким одиноким и непонятным. Где на этом свете им нужно было искать свое настоящее место, чтобы все не закончилось так? Вина ли это их самих или же тех, кто отправил двух пешек в неравный бой с собственной совестью? Ночь беспощадно диктовала свои ответы, каждый из которых наполовину состоял из звезд, на другую — из туч тяжелых. — Я даже рад, что мы выслушали друг друга, — прошептал юноша. — Я не мог понять, кто вы до этого момента. А теперь понимаю. Знаете… Давайте в следующий раз, если встретимся в следующей жизни, обязательно жить так, как хотим сами? — Хорошо, — кивнул подполковник. И в это мгновение их кабинка, наконец, достигла конца. Паровые машины звучно задымили, запыхтели, словно исхудавшие верблюды на тонких ножках. Военные закрыли глаза, готовясь к своей смерти. В эту маленькую тюрьму желающие отомстить вбегали осторожно, поджигая фитиль и отдаляясь на стоящем рядом автомобиле на несколько километров дальше. И тогда, когда ниточка-проводница закончилась, когда этот маленький язычок пламени достиг своей цели, нечто красное вырвалось прямо из-под кожи, разрывая ее и не позволяя взрыву затронуть несчастные тела. Алым цветком пчелы разлетелись вокруг, принимая на себя всю мощь человеческого эгоизма и вознося огонь куда-то вверх. Их крылья сгорали вместе с ним, вместе с ним они умирали, падая черными кляксами на замерзшую землю. Юнги открыл глаза лишь на секунду, чтобы увидеть, как из его ран вырываются эти самые насекомые, создавая вокруг них огромное солнце и не позволяя никому навредить. Сердце внутри горело от боли, и печаль прожигала вены. Никто не мог сдвинуться с места, не веря, что нечто подобное действительно могло произойти. И тогда Сокджин схватил вдруг освободившегося от пояса смерти подопечного и побежал в сторону, прямо в лес, тяжело дыша и изо всех сил прижимая к себе тело мальчишки. Они оба были серьезно ранены, однако что значили эти раны по сравнению с возможностью быть разорванными на кусочки вместе? Колесо обозрения все еще разрывали водопады, смесь огня и необъяснимого наукой понятия. И стоял грохот такой, что хотелось навеки закрыть уши, зашить их и залить дегтем. Насекомые разлетались вокруг, создавая прекрасные пламенные узоры и падая в лужи гарью. Их маленькая жертва запечатлела самую темную ночь Техаса, даже звезды рухнули на колени перед теми, кто посмел так нагло обмануть судьбу. Под одеждами пламенело сердце, и юноша видел, как алый огонек образуется и там, причиняя обоим безумную боль и радость в одночасье.

***

Каждый человек состоит из печали и счастья, и всякий хочет отказаться от первой своей части, эгоистично полагая, что это может изменить хоть что-то. Чонгук завороженно смотрел на трудящегося ученого, смотрел и понять не мог: отчего же они так похожи? Отчего его сердце бьется в унисон с этой печальной скрипкой? Их действительность была разорвана собаками грязными, в пасти таких все еще томились обрывки чужих воспоминаний. Капитан хотел бы жить в другое время, чтобы быть свободным от собственного одиночества, однако понимал, что в другое время, когда все в мире будет спокойно, он никогда не стал бы тем, кем является сейчас. Какая-то часть Чимина теперь была в нем, и, казалось, это то, что отвечает за сострадание и надежду, потому что теперь офицеру, давно убившему собственные чувства и жившему волею безумию, было так безутешно горько, так страшно быть в этом мире, словно он вновь тот выброшенный в снегах мальчишка без голоса. Юноша перед ним с обезумевшими глазами продолжал анализировать полученные результаты, где-то в конце коридора убивали женщин, а за окном — одной такой вот умалишенной поливали руки водой ледяной на морозе. Вскоре те превратились в иссохшие спички, а она все смотрела куда-то сквозь и пыталась уйти от собственной боли. И этот студент глупый пытался, неожиданно прошептав: — Могу я оставить письмо своему брату? — Оставляйте, — спокойно прошептал старший, начиная чистить свой пистолет. — Но не забывайте, что будет дальше. И не говорите много лишнего. Слова выводились нечеткие, кривые, словно писал их кто-то в бреду. Так руки этого глупого мальчишки еще не дрожали, но он и сам понимал, что ничего хорошего ждать его теперь и не может, как и не может для него быть счастливого конца — он боялся любого. Собрав всю силу в кулак, он отдал своему монстру этот маленький конвертик и отвернулся, снова занимаясь своим жестоким делом. Военный пробежался по этим строчкам глазами и захотел ударить своего драгоценного, однако горько подумал: а стоит ли теперь чего-то бояться? Ему вовсе не было страшно. Просидев в этом молчаливом одиночестве еще пару часов, солдат, наконец, привычно улыбнулся, вздыхая, схватил мальчишку, до боли сжав его запястье, и увел за собой. Сопротивляться было бесполезно, поэтому он шел по этим коридорам, закрывая уши и пытаясь не всматриваться в струящуюся по полу кровь. Чонгук же смотрел внимательно, шел себе, словно по полянке цветочной в летний день, и думал только о том, что ему было бы лучше запереть этого идиота в склепе и иногда только показывать, что такое солнце. Только правда была в том, что теперь, соединившись своими чувствами с добрым, неразумным ребенком, он так поступить не мог, не мог и сердце свое обыграть с этими нечестными правилами, поэтому вел с собой к месту, в котором Чимин совершенно точно никогда не захотел бы побывать. Чон все еще неважно водил, поэтому их дорога через занесенный снегом лес была достаточно долгой. Младший даже успел задремать, глядя, как за окном снежинки вновь начинают свой медленный танец. Как вечер проглатывается страшной ночью. Когда же в последний раз ученый нормально спал? Когда он вообще теперь сможет спокойно увидеть хороший сон? — Не думайте о чем-то, что причиняет Вам боль, — сказал офицер, глядя на разбитое небо. — Мне надоело уже это назойливое чувство в груди. — Тогда и Вы не думайте о том, как хотите поцеловать меня и избить. Потому что я все это чувствую. — Тоже хотите этого? — съязвил он. — Могу устроить первое, а для второго у Вас сил не хватит. Они оба глупо улыбнулись, выплевывая яд друг в друга. Доехав до одного из домов, где заседали японские власти, военный вышел и получил свое новое задание, с крайне простым указанием: выжить не должен никто. Улыбаясь и кланяясь на все 90 градусов, словно божествам, он сел обратно в автомобиль и на всякий случай сразу же заковал в кандалы своего драгоценного, снова уезжая в закрытый для чужих глаз китайский квартал, находящийся чуть дальше самого Харбина. Жители уже мирно спали, даже «кошки» не бродили вокруг, накрывшись какими-то картонками и спрятавшись в свои норки. — Будет больно, — лишь сказал старший, закрывая за собой дверь. Юноша не хотел смотреть, так сильно не хотел, что сразу же закрыл глаза. А его личный монстр достал из кармана нож и вошел в первый дом, начиная медленно уничтожать всех, кто был там. Его работа была тонкой и четкой — ни звука соседи не услышали. Лишь редкие гости, зачем-то не спавшие в такой поздний час. Люди здесь были инфицированы новой разработкой отряда, однако та не подействовала. Опасаясь раскрытия, высшие чины, конечно же, решили поступить радикально, вырезая отсюда всех и ссылаясь на некий внутренний конфликт. Найти сумасшедшего, что согласится признаться в таком страшном преступлении среди бывших солдат было крайне просто, так что оставалось только свершить план. Чонгук был лучшим чудищем, оттого и посылать его было не страшно. И раньше капитан никогда бы задумался ни о чем. Он резал глотки, скрывая свое лицо за противогазом, резал некоторым вены, иногда разбивал им головы. Проходясь через каждую маленькую квартирку внутри трехэтажных домиков, монстр мог только исполнять свой план, и лишь после, когда он зарезал последнего уснувшего на улице человека, по его щекам покатались слезы. Он понимал, что это чужая боль, не его собственная, понимал даже то, что не ему так мучительно смотреть на смерть остальных, а Чимину, но ведь сам солдат никогда не плакал. И, казалось, это дало какое-то облегчение, поэтому, жутко улыбаясь, он закрыл глаза, чувствуя, как маска на его лице распадается на соленые капли. Кто-то начал отчаянно стучаться в стекло автомобиля, умоляя спасти его от этого молчаливого ада, однако уже в следующее мгновение и на голову этого подростка опустился тяжелый камень, разбивая цветочную поляну из одурманивающих маков на снегу. Студент вновь закрыл глаза, не желая принимать эту правду, однако не смог сдержаться, когда его приподняли за подбородок эти ледяные руки, когда время на секунду остановилось. Перед младшим был самый настоящий бог смерти, роняющий свои алые слезы на чужие колени. — Что Вы дрожите? Вам больно? — криво улыбнулся капитан. — Страшно Вам? — Почему Вы делаете это?.. Неужели это действительно все ради Империи? — Верно, — он кивнул, вытирая рукавом лицо. — Все самое великое строится на костях. Мы убиваем каждый день друг друга и каждый день мы стремимся стать лучше тех себя, что так поступили. Люди — жалкие существа, и я самый жалкий из них. Только даже такие могут сыграть свою роль в обустройстве нового мира, где не будет печалей, а следовательно, не будет и преступности. Перед рассветом должна быть ночь. И я одна из умерших сотни лет назад звезд. — Это же чушь, разве Вы не понимаете? Абсурд какой-то, — студент попытался отвернуться, сдерживая подступающий к горлу ком. — Если нечто великое строится на костях, так как же оно может быть великим? Почему мы продолжаем слепо верить только из раздумий о том, что так будет легче? Почему мы жертвуем собой, чтобы почувствовать себя героями? Почему? Ответом ему послужил окровавленный поцелуй, такой же уродливый, как и все сказанные ими словами. Они топили друг друга и душили, хотели завладеть чем-то большим, чем имели сейчас. Военный был нежен, но жесток, и временами движения его губ напоминали удушье, а мальчишка просто замер, пытаясь отыскать для себя хоть что-то, что смогло бы оправдать его маленькую скромную истерику. И когда их сердца разболелись до алой зари под одеждой, Чимин, наконец, смог понять природу этих чувств. И ему стало жаль ненавистного монстра, ведь последний просто и наивно искал любви. А вот ответ Чонгука затерялся внутри расколовшегося сознания. Он тащил собственную ярость через поля своей реальности, маленького себя вел по осколкам, чтобы разбиться на троне собственного израненного детства. Между Империей и Чимином он обязан был выбрать первое, однако только второе волновало его так сильно.

***

Тэхен боялся разорвать это милое прощание, боялся и крепко сжимал чужую руку в своей, словно и сам себе не веря, что все может закончиться так просто и глупо. И это действительно так, ведь его учитель смотрел уже сквозь мальчишку и не мог больше позволять себе предавать чужую любовь. В этот момент отчего-то старшему вспомнилось, как они впервые встретились, та холодная ночь и маленький, умирающий от голода котенок, такой озябший, местами избитый, в одной только выброшенной кем-то взрослым одежде. Теперь он смотрел на этого ребенка иначе. Будучи бесчестным, отвратительным и ужасным человеком, Хосок каким-то образом смог воспитать самое настоящее сокровище. И он не знал, радоваться ему или нет. — Не переживайте, — на выдохе прошептал младший. — Вам нечего бояться. Я обязательно Вас забуду. Конечно, это была та еще ложь. Такой лжи еще не видела эта клетка. И мужчина прекрасно и сам знал, что этот ребенок будет молиться за упокой души своей любви каждую ночь, умолять небеса защитить это чудище от страшного мира. Учитель никак не мог расцепить их руки, однако знал, что если сейчас подарит этому ребенку то, о чем он так давно мечтает, то сделает им двоим больно. Он знал это, поэтому когда Тэхен попытался приблизиться к чужому грязному лицу и поцеловать его, отстранился, вырвался из чужой хватки и тут же отлетел в сторону, отвернулся, чтобы никогда больше не пожалеть об этом. — Уходи уже. Я тебя предал дважды, предам и еще раз. Так что вали, — прорычал старший. — Прощайте, мой дорогой наставник. Ваши уроки были для меня бесценными. — Да уходи уже! На последних словах мужчина ударил в стену, пугая подопечного и заставляя того наконец-таки убраться подальше от этой камеры. Подросток не знал, чем заслужил такое благословение со стороны капитана, как и не знал, нужно ли ему сейчас остаться здесь, несмотря на попытки затащить его в этот крестьянский цирк, чтобы и там он вечно изображал из себя шута горохового. Во всяком случае, сейчас он точно должен был бежать и, только перешагнув через дверцу камеры на раненых ножках, слезы сами покатились по его щекам. Всю жизнь он думал, что всегда будет спокойно жить вместе с Хосоком, а теперь ему оставалось только безвольно уходить. Оставив на прощанье лишь письмо, что так и не смог отдать перед своим отъездом и чудом сохранив его во время всех своих приключений, мальчишка оставил свое прошлое позади. — Живите ради себя, даже если остальные будут говорить Вам, что вы ничтожество, — напоследок сказал он. Ребенка быстро запихнули в автомобиль, предварительно позволив ему умыться, запихнули и начали увозить в темноте этой страшной ночи подальше отсюда. Печаль так и душила изнутри, однако младший все равно выдавил из себя улыбку и посмотрев в свое новое будущее с глупой надеждой, что теперь он сможет измениться хотя бы ради того, чтобы нести память об этом мужчине. Не о том, каким он стал здесь, даже не о том, какая в нем была гниль — в каждом ее достаточно, — а о том, какой человек его воспитал. Любовь умерла в нем осенними туманами, и оставалось только помолиться на прощанье. А Хосок так и сидел в опустевшей клетке, рыдая от собственного бессилия и счастья. Ведь теперь тот, кого он любил чуть меньше себя, спасен от ужасов этого места.